Необъявленная война в Афганистане ушла в историю. Героическая и трагическая, она длилась в два раза дольше, чем Великая Отечественная – 9 лет, 1 месяц и 19 дней. Закончилась она в годы президентства Горбачева. Время стирает многое и вносит коррективы в оценки событий. Но сами события остаются незыблемыми.
Я вижу мост через реку Аму, так местные жители называют Амударью. Вижу сотни женских глаз, устремленных туда, где стоят у шлагбаума пограничники и откуда должна появиться очередная колонна с нашими солдатами. Среди ожидающих мечется девушка в зеленом пальто. Она прижала к груди букетик гвоздик и подняла над головой плакатик, на котором написано: Микитюк Дмитрий и номер воинской части. Все вокруг знали: эта девочка ждет с войны жениха…
Я был тогда спецкором «Красной звезды». Редактор, сменивший Николая Ивановича Макеева, отказался командировать меня на ту сторону Аму. А у меня была личная причина стремиться туда: в Афганистане воевал сын Игорь, командир мотострелковой роты. И мы с женой ждали его у Термезского моста. Амударья стала рекой ожидания, а мост через нее – мостом надежды. А колонны все шли.
- Рафис! Рафии-ис! – грузная женщина метнулась, чуть ли не под колеса автомобиля, узнав в водителе своего сына.
Колонна застопорилась. Из кабины выскочили старший лейтенант с прапорщиком. Подхватили женщину, подсадили в кабину… А девочка-невеста все бегала между машинами, заглядывала в переполненные кузова и спрашивала: "Микитюка не знаете?" Ее жениха никто не знал… Ох, эта вечная женская доля – ждать! Ох, эти бабоньки, пожилые и юные, собравшиеся со всех концов бывшей советской страны. Мы с женой тоже вглядывались в лица прибывших на родную землю воинов. Рядом с нами стояли супруги Сергачевы – Валерия Григорьевна и Игорь Васильевич. Их сын Алексей воевал в Афганистане по второму кругу: сперва рядовым, потом окончил десантное училище, и снова на войну. На этой стороне реки не было информации, какие части и в какой день выходят на мост. Случалось, что в многоликих маршевых колоннах встречающие не успевали заметить того, кого так долго и терпеливо ждали. В один из дней у моста горько заплакала женщина по имени Малика. Только что ушла на погрузку последняя колонна полкаТашкурганского, в котором служил ее муж старший лейтенант Сергей Фролков. Женщина заметалась у стоянки автомашин: на вокзал, на вокзал! Заплатив местному бомбиле несусветную сумму, она добралась до погрузочной площадки. Случайно наткнулась на командира дивизии. Он сообщил ей, что батальон Фролкова уже в эшелоне. И распорядился, чтобы Малику посадили к мужу в вагон. Так она и уехала, оставив свои вещи в съёмной квартире… Но если долгожданная встреча происходила, то длилась она считанные минуты, потому что войска сразу же уходили в район сосредоточения. А почему колонне не остановиться на час где-нибудь в километре от моста, в специально отведенном для этого месте? Чтобы мать могла наглядеться на сына? Но тем, кто организовывал встречу фронтовиков, эмоции родителей и детей были до лампочки. Лишь полковник Валерий Востротин, вопреки погоняльщикам, остановил свой полк в чистом поле, построил подчиненных и сказал: "Спасибо вам, воины! А вам, родители и жены, спасибо за то, что встретили", - и дал час на общение с родными…
До 15 февраля, когда должна была покинуть афганскую землю последняя колонна, оставалось четыре дня. Назавтра я планировал нелегально перейти границу, чтобы встретиться с сыном. Об этом уже была договоренность с пограничниками и с собкором «Красной звезды» в Афганистане подполковником Сашей Олейником… Ранним утром 12 февраля я добрался до штаба полка, в котором служил сын. Его командир, подполковник Иван Васильев объяснил, где дислоцируется рота, и сообщил, что по графику полк выходит послезавтра… С хайротонской трассы наш уазик свернул в пески и поплыл, как одинокий верблюд, среди барханов. Дул «афганец», и временами воздух густел настолько, что его не мог пробить даже свет автомобильных фар. Застава, расположенная между двумя песчаными буграми, открылась взору неожиданно. Вокруг не было ни деревца, ни кустика, ни травинки. Ротные наблюдатели засекли нашу машину на подходе, и на КПП уже ждал невысокий худощавый офицер. "Заместитель командира роты старший лейтенант Тлукашаов", - представился он. "Веди к командиру"... Сын был готов к докладу прибывшему начальству, но увидев меня, опустил ладонь от форменной кепки. Во время моих прежних командировок в Афганистан все выглядело проще: был официальным представителем прессы и чувствовал соответствующее к себе отношение. "Забудь про работу, - заявил сын. – Писать про нашу заставу тебе неприлично"... Он уехал сдавать противошоковые на случай ранений наркосодержащие препараты, оставив меня на попечение Озира Тлукашаова. Замполит – всегда замполит. Пользуясь случаем, он посетовал на то, что где-то наверху теряются наградные листы. Мне и раньше приходилось выслушивать обиды афганцев насчет наград. Я обращался по этому поводу в наградной отдел министерства обороны, но в ответ получал ссылки на лимиты и разнарядки. А может ли быть разнарядка на награды? Мужество и героизм – не продукция ширпотреба, чтобы лимитировать по периодам количество орденов и медалей. Командирам среднего звена виднее, на кого и за что оформлять наградные листы. Мне было известно, что начальник советнической финансовой службы, ни разу не побывавший в бою, получил два или три ордена. Видимо, на полковника, ведающего валютными чеками, лимиты не распространялись…
День на заставе пролетел незаметно. Все так же дул колючий афганец, засыпая песком строения под самые крыши. Часовые на блокпостах сменялись каждый час. Остальные солдаты готовили технику и оружие для передачи «зелёным», так назывались отряды самообороны, поддерживающие правительство. Они прибыли на заставу, едва рассвело. Если бы я встретил их предводителя случайно, подумал бы: душман, спустившийся с гор. Был он космат, одет в черный бурнус, из-под которого выглядывали похожие на белые кальсоны штаны. Боевое имущество принимал небрежно, одним взмахом руки: годится, мол. Пока он ходил с сыном по территории, у меня было неспокойно на сердце. Накануне, принимая одну из застав, «зеленые» открыли по нашим огонь. Потому я ходил следом, держа под плащ-накидкой снятый с предохранителя «макаров» … Покидая заставу, мы увидели, как «зеленые» вытаскивают из помещений одеяла, матрасы, подушки, пакуют добычу в узлы. Через час такую же картину пришлось наблюдать в отстойнике, куда прибыла уже почти обезоруженная рота. Здесь формировались колонны для следования на Родину. Местные жители сновали между машинами, таща за собой невозмутимых ишаков. Грузили на них все, что на радостях скорого свидания с домом отдавали им наши солдаты. Патрули отгоняли барахольщиков от техники, резонно опасаясь мин-липучек. Но те все равно просачивались в отстойник, надеясь на последний бакшиш. Бедная, несчастная страна! Бедные, измученные междоусобными распрями люди! Они еще не знали, что так будет продолжаться долго, что на их землю придут чужеземцы из-за океана… Игорь сказал мне:т "Не конфузь меня своей опекой, отец. Выходи с ближайшей колонной…".
Так я и сделал. Девочка-невеста все еще стояла на обочине с плакатиком и увядшими цветочками, все ждала своего нареченного. Я подошел к ней, спросил, как зовут. "Оля Матвеева", - ответила. Она символизировала собой любовь и верность. А кого-то из воевавших солдат невесты не дождались. Бойцы в проходивших колоннах поворачивались к ней, как по команде, и ободряюще кричали: "Придет твой Микитюк! Придет!"... Возле нее стоял полюбившийся иностранным фоторепортерам мужичок из Чечни. Был он небрит, не ухожен, суетлив. Так торопился в Термез, что забыл дома и бритву, и номер воинской части сына. Он держал над головой картонку, на которой было написано губной помадой: «Грозный. ЧИ ССР. Чагаев Висаали».… Колонны продолжали идти. Одни сразу уходили на погрузку, другие в район временной дислокации, а попросту – в накопитель километрах в двадцати от Термеза. Выезжавшие с моста автомобили и бронетранспортеры были украшены кумачовыми лозунгами: «Мы вернулись!», «Здравствуйте, матери!», «Бюрократов к ногтю!». Увы, прижать бюрократов к ногтю – деяние непосильное. Их хватало и у моста – среди тех, кто встречал войска по службе. Старшим среди них был полковник из штаба сухопутных войск. А встречать должен был кто-нибудь чином выше из министерства обороны. А еще лучше – если бы возложили эту миссию на одного из заместителей министра, который мог бы разрулить любую конфликтную ситуацию. По приказу министра обороны каждому фронтовику полагался подарок – часы с гравировкой и памятной грамоткой. Вот бы и вручить их в час свидания с родными, которого не было, вручить прилюдно, с коротким поздравительным словом. А работники финорганов раздавали часы на погрузочной площадке и в накопителе, где ждали погрузки в эшелоны воинские части. Вроде пособия: распишись и отвали…
Полк сына миновал мост через Аму утром 14 февраля. Игорь подхватил мать в кабину, я запрыгнул в кузов. Остановились на погрузочной площадке. Солдаты выстроились в очередь за часами. Игорь объяснил, что у его подчиненных еще в отстойнике закончились сухие пайки, экспроприировал у матери часть денег и отдал старшине, чтобы тот купил солдатам еды. Через пару часов их полк отправился в Душанбе… Равнодушие – это микроб, разъедающий души. Проявляется оно чаще всего в инстанциях административных, обязанных принимать решения, организовывать. А народ в основной своей массе равнодушием не болен. В таджикских селах, через которые проходила колонна сына, жители загораживали дорогу, чтобы хоть на минуту остановить машины. Солдат буквально забрасывали фруктами, конфетами, свежим хлебом, пирожками: с возвращением, родненькие!.. Жаль, что всего этого не видели те, кто в годы смуты возглашал с трибуны, что в Стране Советов не было между народами дружбы и братства…
А теперь рискну ответить на вопросы, вынесенные в заголовок. Горбачев знал, что его могут представить к награждению Нобелевской премией мира, но при условии вывода советских войск из Афганистана. Его сторонники в правительстве проголосовали за вывод, не озаботившись организационными вопросами. 15 октября 1990 года Горбачев стал нобелиатом.Сороковая армия была расформирована, боевых офицеров разбросали по кадрированным частям, в которых некому было передавать фронтовой опыт. Это был первый шаг к развалу великой советской державы. Солдаты, вышедшие из войны с израненными телами и душами, были брошены на самовыживание в самый мутный период истории страны. Нашего сына и еще шесть офицеров-афганцев направили служить в Ужгород. Через два года им предложили присягнуть новому самостийному государству. Все они были орденоносцами и ответили, что два раза присягать не намерены. И уволились, навсегда порвав с военной службой… Но все это происходило позже…
А тем давним февралем, проводив сына, жена вернулась к мосту, а я, памятуя о своей профессии, отправился в накопитель. Там царил хаос. Куда-то подевались полевые кухни, и солдаты, вышедшие из боёв, должны были обходиться без горячей пищи. Тем более что у многих закончился сухой паек. Некоторые оказались на родной земле без копейки в кармане, по каким-то причинам финансисты не удосужились их вовремя рассчитать. Солдаты меняли трофейные зажигалки и кинжалы на еду у проникавших в отстойник спекулянтов. Офицеры, прибывшие в накопитель, рассказали, что «духи» шаха Масуда провожали их колонны, подняв вверх автоматы. А потом из Москвы поступил дурной приказ командирам дивизионов «Град» накрыть их позиции системой залпов. Масудовцы ответили огнем. В результате – многочисленные жертвы и у них, и у нас. До последнего патрона отстреливался на посту трубопроводчик Владимир Стариков. В упор были расстреляны Камаз и его водитель Сергей Шельтяев. Не дождались жена и две дочки капитана Олега Шишкина. Он и его товарищи по вертолетному экипажу – лейтенант Павел Кроха и старший лейтенант Андрей Слушаев, прикрывавшие вывод войск, - сгорели в афганском небе. Уже возвратившись в редакцию, я узнал, что дурной приказ исходил от министра иностранных дел Шеварнадзе…
А у моста народу поубавилось. Мы с женой стояли рядом с Сергачевыми, которым утром сообщили, что их сын Алексей выходит с последней колонной десантников. А посему, как сказал Валерии Григорьевне политработник, она должна выступить от имени матерей на митинге. Десантники выходили на броне. Сергачевы так и не обнаружили среди них сына. На той стороне оставался только один БТР – командующего армией генерала Громова. Нам было видно, как бронетранспортер вполз на мост и медленно двинулся к советскому берегу. Впереди него шел командарм. А навстречу ему бежал подросток, оставшийся после трагической гибели матери без родительской опеки. Это был сын Громова – Максим… На советский берег командарм въехал на бронетранспортере. Бравый десантник в полевой форме с погонами старшего лейтенанта, при орденах, держал древко красного знамени. И тут Сергачевы признали в знаменосце своего сына… Девочки-невесты в тот день у моста уже не было. Ее час пробил накануне. Она стояла, как обычно, с плакатиком, когда увидела своего Микитюка. "Дима! – закричала. – Дима!". Плакатик выпал из рук. Она кинулась к бронетранспортеру. Сержант на броне приподнялся ей навстречу. Но БТР продолжал движение, повинуясь маршевой дисциплине. Девочка бежала рядом, и гвоздики сыпались на песок. Из толпы выскочила самая боевая из встречавших матерей, которую женщины называли: Валя из Сургута. Встала перед бронированной машиной, раскинула руки: "Стойте! Невесту возьмите!". Солдатские руки протянулись сверху к девочке, подняли ее на броню, и она оказалась лицом к лицу с тем, кого так долго ждала…
Если, уважаемые читатели, у вас возникли вопросы, обнародуйте их, постараюсь ответить. Тешу себя надеждой, что откликнутся солдаты, воевавшие в Афганистане либо их родственники…