.
.
.
Вспоминая ленинградские восьмидесятые, нельзя не вспомнить такое явление в культуре, как феномен сайгоновской поэзии, подразумевая поэтов знаменитого кафе Сайгона. Сайгоновских поэтов было много, но на ум прежде всего приходят имена Анджея Иконникова -Галицкого, (яркого и своеобразного поэта кафе Сайгона, правда вряд ли, более интересного за его пределами ), и конечно Виктора Ширали, очень модного сайгоновского поэта, не самого выдающегося, но талантливого, и обаятельного. Виктор Ширали по поэтике уступал и Кривулину, и Охапкину, но у него что -то было очень свое , очень узнаваемое. Известно, что Виктор Ширали дружил с Андреем Вознесенским, как известно и то, что среди почитателей Ширали был и Борис Гребенщиков. Как однажды обмолвился мне Виктор Кривулин, (который Ширали несколько недолюбливал ,но об этом позднее), в поэтике Ширали есть нечто джазовое. Кафе Сайгон находился рядом с джазовой филармонией на Владимирском, куда любили захаживать неформальные литераторы, художники и поэты, если конечно у них водились деньги, поскольку место было не самое дешевое. С Виктором Ширали меня познакомила Ольга Бешенковская , замечательная женщина, поэт и педагог, по моему, в самом конце восьмидесятых. Поговорив со мной, и почитав мои стихи, Ширали пригласил меня в гости. Так и завязалось наше общение, тем более, что жил Ширали где- то неподалеку от меня, он жил в обычной небольшой , двухкомнатной квартире с мамой, русской, простой , приятной , открытой, и очень приветливой женщиной.
Мы периодически встречались и общались. А в последний раз мы увиделись в девяностых, кажется в начале девяностых. Виктор Ширали позвонил мне, и позвал меня в гости. Меня сразу встревожил его голос, очень слабый и больной, и едва я приехал, как застал довольно печальную картину. Виктор Ширали был в совершенно неадекватном состоянии, выражалось это в том, что он что т-о бессвязное бормотал , забившись под покрывало, лишь на какие то мгновенья приходя в себя. При этом, пьяным он не был. Как мне объяснила его мама, Ширали только что вернулся с больницы, но из какой именно, она не пояснила. Я подавленный просидел с Ширали и с его мамой несколько часов, пытаясь как- то, Ширали отвлечь, что мне иногда удавалось, пока его мама, периодически нам приносящая чай, шептала Витенька, ну очнись же, Ширали ты в конце концов , или кто? Ты не забыл что ты Ширали? На этих словах , Ширали будто бы оживал , но лишь на несколько мгновений, после чего, опять проваливался в себя . Все это наблюдать было с одной стороны трогательно, (имея в виду заботу его мамы), а с другой, крайне тяжело.
Неожиданно, именно в этой печальной сцене Ширали мне по человечески раскрылся .
Если петербургский и земной романтик , (каким и был наверное Ширали) видит себя глазами любящей и реальной матери, а небесный романтик видит себя глазами матери небесной или воображаемой , (например Блок, или Новалис) , то реалист видит себя глазами отца, или лучше сказать, героического предка, ( это можно отнести к Захару Прилепину.)Глядя на Ширали, и поднося чашку чая к его губам, до меня вдруг с ужасом дошло, что не смотря на то, что Виктор Ширали считался поэтом окруженным стаей поклонниц, (о его романах с женщинами ходили легенды) на самом деле у него никого не было кроме матери, которая, видимо его одна по настоящему любила . Больного и немощного, его все забыли и бросили.
Что еще вспоминается?
Вспоминается, что когда я впервые встретился с Виктором Ширали, в его образе было что -то лермонтовское. Лермонтова я любил с детства, со школьной скамьи. Я даже подумал, что Ширали мог бы сыграть Лермонтова, (если бы о нем поставили фильм ), а может быть и Печорина, с его выразительными, печальными глазами, и усами, которые Ширали никогда не сбривал.
Ширали и вправду был в ту пору моден в Ленинграде.
Почему же к Виктору Ширали настороженно относился Виктор Кривулин? В одном из разговоров со мной, Виктор Кривулин обмолвился, что якобы Виктор Ширали был, чуть ли не тайным агентом КГБ, который периодически стучал на своих братьев по перу , писал на них доносы. Насколько эта информация достоверна, я лично не знаю., однако, хорошо помню, что нечто такое же говорили про поэта Константина Кузьминского., что он якобы был доносчиком и стукачом, я слышал это от Елены Шварц, и еще от ряда литераторов. Известно что Елена Шварц недолюбливала Кузьминского , и вероятнее всего она могла сама услышать от кого -то эту не красящую ни одного поэта новость. Но честно говоря, все это бездоказательно. Ведь и про гениального украинского поэта Григория Чубая говорили, что он якобы сдал своих товарищей на допросе в КГБ. Но опять же, насколько это достоверно?
Все поэты по определению любят себя, видят себя значимыми.
Возможно, именно это чувство значимости в сочетании с ранимостью и воображением – и могли порождать подозрительность. Плюс ко всему поэты редко кому прощают успех. А у Виктора Ширали был успех, примерно такой же как у Вознесенского , как не покоробит это сравнение чей то слух. В те времена многие почитатели поэзии мечтали и ждали неформального ленинградского Вознесенского, который был бы таким же эстрадным и модным, как Вознесенский, но при этом, самым неформальным поэтом, непризнанным в официальных кругах.
Такой Вознесенский мог бы появиться не в Москве, а только в Ленинграде.
Вначале таким вот ленинградским Вознесенским был Виктор Соснора, а потом Виктор Ширали. Символично, что обоих поэтов звали Викторами… Впрочем ленинградский Вознесенский – это не стадионный, а камерный Вознесенский, на роль которого Ширали отлично подходил. Его поэтика, как бы, располагалась между двумя полюсами, полюсами камерного Леонида Аронзона , с которым Ширали дружил, и эстрадного Андрея Вознесенского. Кстати, и за эту черту его тоже недолюбливал Виктор Кривулин.
А именно за эстрадность, за то, что Ширали ставил на голос, а не на письмо.
А что было дальше с Виктором Ширали я не знаю, знаю только, что его опять увезли в больницу, и вероятнее всего привели в себя, поскольку умер он в 2018 году, если не всеми, то многими забытый на 73 году жизни. Пишут, что в последние годы, вроде как счастье ему даже улыбнулось, как солнце отражается на поздней, осенней росе. Виктор Ширали женился, и его супруга буквально вернула поэта к жизни.
Что еще сказать напоследок?
Было в Сайгоне и много других поэтов , очень талантливых и не очень, как и не талантливых совсем. Но и те и другие поэты просто потерялись, об их судьбе я ничего не знаю., кроме как о судьбе единиц, которые давно уже бросили писать стихи, и более менее устроились в жизни.
С одной стороны приятно вспомнить то время , время моей юности.
А с другой стороны, лишь сейчас я понимаю, насколько феномен сайгоновской поэзии лишь дань тому времени и определенной моде. Чем в большей степени поэты того времени выражали сайгоновский дух , тем менее их стихи интереснее сейчас, хотя, это не скажешь о ленинградской рок музыке того времени. Например, песни Майка Науменко и группы Зоопарк.
Если мне вдруг захочется поностальгировать именно о Сайгоне , конечно меньше всего, что я сделаю, это кинусь читать стихи Анжея Галицкого, или кого- нибудь еще из сайгоновских поэтов того времени, вспоминая горьковатый вкус сайгоновского пережженного кофе, временами будто чувствующийся и в стихах тех давних авторов.
Конечно, я быстрее включу песни Зоопарка или старые песни Аквариума.
Любые воспоминания ушедшего времени держатся на чем то не героическом и возвышенном, а на самом повседневном и обыденном, но обыденном присущем именно тому времени, а больше никакому. Это как тот же пережженный вкус сайгоновского кофе, или, как горьковато приятный аромат грузинского чая, который сейчас уже свободно не купишь.
Возможно, этому есть и другая причина.
Все таки, рок музыка (наряду с живописью) на мой взгляд. намного лучше передает обыденность и повседневность тех лет, чем поэзия, связано это с тем, что рок музыка от повседневности восходит к чему то надмирному, когда как поэзия - нисходит от надмирного к повседневному, именно поэтому, поэзия как жанр выше жанра песни, но далеко - не всегда интереснее. Во всяком случае поэтика Ширали конечно шире и больше традиции Сайгона.
И этим Шрали и отличается от многих других сайгоновских авторов.
В завершении же моего небольшого очерка , хочется заметить , что именно пора СССР была идеальной порой для поэзии, поэтов, неформальных художников и музыкантов. Я бы даже сказал, что в то время, официальная культура лишь способствовала культуре неофициально, когда как в наше время скорее наоборот неофициальное творчество (или некоторая неофициальная точка зрения) способствует укреплению чего -то официального. .
Если вы об этом даже немного задумаетесь , вы убедитесь, что это именно так.
Да и те старые поэты (говоря не только о Ширали , и Кушнере , но и о Вознесенском) были намного интереснее поэтов современных . Связано это с тем, что в послевоенные времена не было такой «клановости» литературной среды., какая пришла в семидесятых , восьмидесятых, как может быть и с тем, что люди не были так «просвещены» , как просвещены сейчас, и жили в большей мере книгами, внутренним миром, мечтами и воображением.
При Брежневе было больше свободы, чем при Ельцине, или сейчас.
Времена уходят а искусство остается. Какую живопись, какое искусство можно назвать хорошими? Никогда не знал, как ответить, но наверное, искусство, которое умножает любовь, особенно, если любовь умножается в чем -то , самом малом, или неуловимом.
Особенно, это применимо к поэзии лирической.
_________
P. S.
А напоследок стихи Виктора Ширали
***
Этот город горбат,
Но прекрасен,
Но пресен,
Но вкусен.
Я люблю Его больше
Когда он просторен и пуст
И сквозной по ночам
Как последняя черная осень
Как дождливая очень,
Дождливая, очень,
До слез
Я в других как в забавах
Забвеньях
Заделах
Пред этим
Как Россия
Подготовка и повод к Нему
Забывала
Вбивала
В болота столетья
И осваила,
Вышла
И впала
В Него
По Неве
Вдоль Невы
Его ритм, размер…
Разобраться
Как гранитные волны
К ступенным идут берегам
Да вдоль Летнего Сада
За решетку зайти
Показаться
Поклониться
Посвататься
К мертвым богам
Это лето уходит
Отыграл
Отглядел
Отозвался
Пожелтели пожухли
Облетают
Кружатся глаза
Очень низкое солнце
Не ослепит
Теплом отзовется
Петропавловским шпилем
Когда обернешься назад
Виктор Ширали
Как ночь бела,
Белей лица во тьме,
Не видно губ, где распустился смех,
Лишь розовое ушко светит сбоку,
Затейливей, чем русское барокко.
В неясном Петропавловском соборе
Куранты бьют зарю,
Ночь вытекает в море,
И золоченый ангел на шпицу
Подносит солнце к влажному лицу.
1968 (В. Ширали)
* * *
И девочка с песчинкой на губе
Входила в море и являлась морем
И отдавалась не ропща не споря
И с ноздреватым камешком в руке
Я это отдаю, мой Петербург,
Твоим заплаканным и с кожей ноздреватой
Твоим окошкам с сероватой ватой
И слава Богу что послал мне Бог
И эту девочку с песчинкой на губе
И это море и закат над морем
Меня, повернутого к солнечной судьбе
Еще не онемевшего от горя.
В. Ширали
* * *
Как лютневая музыка в конверте
На полчаса страна иль сторона
Или роман с сестрою в лазарете
Где милосердно помнится вина
Иль это просто осень бесконечна
Под мягкою октябрьскою иглой.
Потянешь за руку:
-Да ну Вас! – так беспечно.
И ты подумаешь:
-И Бог с тобой!
Благословенна поздняя свобода
Когда вот-вот наступят холода
И нет времен
Есть только время года
И мятное под сердцем
«Никогда».
В. Ширали
* * *
Моя блокадная мама
Блокадное смотрит кино
Я смотрю на нее
Я прощаюсь
Сроки жизни узнать
Никому не дано
Я отчаиваюсь
Я напрягаюсь
Говорю: Господи!
Втихомолку
Зачем дни мои продлеваешь
Много лет мне
Знаю я что по ком что по чем
Так продли дни ее
В ней более смысла
Я в своем сомневаюсь.
В. Ширали
* * *
Чужую музыку играют за окном
Гуляют не мое тысячелетье
Друзья сгорели. Восковые свечи
Все меньший освещают окоем
Согрей в ладонях лепесток огня
Губами пригуби хоть эту малость
Немного нас. Немного в нас осталось
Любимая живи после меня.
В. Ширали
* * *
По эскалатору метро взлетали лица,
И было каждое, как голубица,
Светло
и проносилось мимо кратко,
Как будто запускал их снизу кто-то.
Люблю метро
За это,
А еще за то, что там
Одну тональность обретает гам,
А в поездах перерастает в гул,
И слов не разобрать,
И только губ
Движение пытаешься понять.
Все мы напоминаем там одну
Стремительно гудящую струну,
Отчаянно она напряжена,
И с низких “у-уу…” взвивается до “а-аа!..”
И гасится шипящими дверей.
И всё.
Дорога длится полчаса…
Всплываем на поверхность,
Тонем в ней,
Разъединяя наши голоса.
1968
В. Ширали
ДЖАЗОВАЯ КОМПОЗИЦИЯ
Начнем мелодию
В зевотной тишине,
Где зевы
Сквозь ладонь просвечивают ало.
Итак, начнем.
Закружит в вышине
Мелодия,
Как птичий крик, корява,
Черна, словно воронее крыло,
Когда они сбиваются над полем
И жрут
Колосьев срезанных зерно.
Глаза свои мы в этих зернах помним.
У саксофониста застыли пальцы.
Он греет их, подмышки заложив.
Они белы как мел.
Пиджак ему испачкали.
Греть руки над костром,
Прижав к огню ладони.
Глядеть в него.
Взгляд медленно утонет
В огне задумчивом.
И вкруг слепая ночь,
Как крышка запыленного рояля,
Куда мы отраженья не роняем.
Дай, Господи, и мне такие руки,
Чтоб высекать осколочные звуки.
Как жеребец, на клавиши рояля
Копыта легкие и быстрые роняю.
Дай, Господи, и мне такую волю,
Чтобы предаться радостному полю,
Бежать и все,
И лишь искусство бега
Оставить за собой
Подобьем следа.
Глядеть в костер.
Затем, когда погаснет,
Из тлеющих углей выкатывать свой взгляд.
Забыть стихи,
Забыть о контрабасе.
И то, что он похож на лошадиный зад,
Который высвечен огнем нетвердым.
И знать,
Что не один,
Что дале,
В тьме ночной,
Есть круп,
Хребет,
Кобылья морда,
Стекающая травяной слюной.
И поутру
На берегу пруда
Сойти в него.
Тепло из ног засасывает глина.
Руками развести пух тополиный
В воде ночной.
Отобразится солнце,
Стократ размножено,
В глазах рябя.
И прозвучит
Пронзительно и чисто,
И радостно,
Как светлая труба,
В губах
Губастого,
Как ржанье лошади,
Джазиста!