У этой главы мог бы быть подзаголовок: «Защищая Святослава Рихтера», если бы он хоть сколько-нибудь нуждался в моей защите.
Предыстория: многие читатели неоднозначно отреагировали на процитированное кем-то высказывание С. Т. Рихтера по поводу игры по нотам. Такой зазывной заголовок статьи: «Почему я играю по нотам». И «компетентные» высказывания в комментариях – безапелляционно, категорично и уверенно, с намёками на возраст: у Рихтера стало плохо с памятью, и он стал играть по нотам.
У меня сразу возникла ассоциация с Бетховеном. Мне приходилось слышать мнения о том, что у «позднего» Бетховена в сочинениях появились неожиданные в гармоническом отношении аккорды – как следствие глухоты.
Меня так воспитывали в школе, что мне ни при каких обстоятельствах не пришло бы в голову оценивать те или иные решения и высказывания Рихтера или, например, Ойстраха. Или необычные гармонии Бетховена. И находить объяснения, почему они сделали так, а не иначе.
Известные нотки нигилизма посещали наши молодые головы, но встречали на своём пути вопрос: что ты сделал в жизни, чтобы иметь право высказать некоторое оценочное суждение?
Тем более, что те люди, которые действительно имели право, были крайне осторожны в высказываниях в отношении чьей-либо деятельности, так как придерживались мнения: у настоящих творцов всё происходит не «потому что», а «для чего-то». И нужно уметь это понять.
Итак, Рихтер высказал свою мысль об игре по нотам. В пользу игры по нотам. Чтобы не было разночтений и домыслов, приведу её здесь.
«Почему я играю по нотам? К сожалению, я слишком поздно начал играть на концертах по нотам, хотя уже давно смутно подозревал, что надо поступать именно так.
Теперь, когда музыкальное богатство стало необъятным, небезопасно и даже рискованно перегружать голову.
Совершать подвиги запоминания – какое ребячество, какая суета, в то время как главная задача – тронуть слушателей хорошей музыкой. Косность и рутина ради пустой славы – мой любимый учитель Генрих Густавович Нейгауз всегда сердился на это.
Вместе с тем непрестанное и тесное общение с музыкальным текстом и точными указаниями автора предоставило бы меньше возможностей для слишком большой «свободы» и пресловутого «проявления индивидуальности» исполнителя, который терзает публику и разоряет музыку, являя собой не что иное, как недостаток смирения и отсутствие уважения к композитору.
Несомненно, видя стоящие перед собой ноты, не так легко чувствовать себя совершенно свободным; этому приходится учиться, нужно время, соответствующие навыки; а потому следовало бы стремиться овладевать ими как можно раньше. Вот совет, который я охотно дал бы молодым пианистам: принять, наконец, этот разумный и естественный метод, который поможет им не быть навеки прикованными к одной и той же программе, но сделать свою жизнь в музыке более богатой и разнообразной».
Размышления Рихтера появлялись и в «Советской музыке» (1987), и в «Музыкальной жизни» (1992). Я это не то, чтобы помню – просто изучала этот вопрос, неосторожно затронутый В. Н. Чемберджи в её книге о Рихтере (1993, 2004, 2017). Неосторожно – потому что вопрос этот время от времени порождает бурные дискуссии. Но книги для этого и создаются, на самом деле, чтобы было о чём дискутировать и размышлять.
По словам Валентины Николаевны Чемберджи, Святослав Теофилович поделился своими мыслями, касающимися его игры по нотам, и эти его убеждения в буквальном смысле стали программой: были распечатаны и стали частью программок последующих концертов Рихтера.
А ведь ещё в 19 веке играть наизусть считалось актом нескромности со стороны исполнителя. Но уже к началу 20-го века игра наизусть стала «нормативно одобренным способом действия», переходя из программы в программу.
И тут вдруг – Рихтер…
Из цитаты Рихтера видно невооружённым глазом, что речь идёт о том, что игра по нотам – это такое же искусство, как и игра наизусть. Разница только в том, каким способом исполняется музыкальное произведение.
Для меня аналогично, например, следующему выбору: играть стоя или сидя. Есть небольшие оркестры, где скрипачи играют стоя. Виолончелисты не могут, хотя уже и они пробуют играть на длинных шпилях или на весу.
Есть мнение, что играть по нотам – это всё равно, что выступать перед аудиторией, читая текст по бумажке.
Вроде бы с этим и можно согласиться, но, с другой стороны – нельзя.
Я в целом неплохо могу разговаривать с публикой без бумажки – опыт чтения лекций студентам достаточно велик. Но когда идёт речь об очень ответственном выступлении, где важно донести до публики слова в их неискажённом виде, я предпочитаю пользоваться телесуфлёром. Смотришь в камеру, а там тебе «бежит» твой текст, и ты читаешь, а со стороны кажется, как будто ты просто хорошо, связно умеешь говорить. Конечно, для телесуфлёра нужно уметь написать текст в стиле устной речи. И вот тут уже начинаются тонкости, сравнимые с проблемой игры наизусть.
Читая по суфлёру, ты должен делать это так, чтобы читаемый тобой текст был понятен слушателю, а произнесение его увеличивало силу его восприятия! То есть, читать «по бумажке» можно по-разному.
Секрет здесь в том, что, если говорить по науке, то нужно акцентировать внимание на следующем: чтение текста с точки зрения распознавания слов и букв, особенно чтение вслух, и чтение текста как понимание смысла написанного обеспечиваются с помощью разных психологических систем (А.Р.Лурия). Этим объясняется феномен, когда человек, читающий вслух какой-либо текст, не всегда может пересказать его содержание.
Исходя из сказанного, можно сделать первый вывод: играя по нотам, исполнитель зачастую знает исполняемый текст не хуже, а, быть может, иногда даже и лучше того, кто играет текст наизусть. Независимо от внешней «картинки» исполнитель пытается «пройти за значения» – нот и звуков.
Кстати, вот ноты и звуки – это тоже пример двух различных систем. И это немножко уже внутренние глубины теории, но всё же понятно всем, что один и тот же текст звучать может совершенно по-разному. Иногда это бывает до такой степени по-разному, что кажется, что исполняется другая музыка.
У нас шутят, что если солист не смог вступить вовремя, то он не узнал музыку, которую до него играл оркестр.
Второй вывод состоит в том, что исполнитель преследует основную цель – актуализировать произведение для слушателя. И в большинстве случаев игра наизусть не является для него самоцелью.
Конечно, играть наизусть гораздо сложнее. Кто спорит?
Как отмечают пишущие музыканты, исполнитель сталкивается с проблемой передать слушателю музыкальную информацию в её «текстуально точном выражении». У кого больше шансов сделать это ювелирнее? Конечно, у того, кто играет по нотам. «Совершать подвиг запоминания» (по Рихтеру) – это больше про спортивный интерес, про амбициозность, чем про ответственность перед слушателем, как мне кажется.
Именно поэтому многие исполнители играют по нотам, чтобы освободиться от излишней ответственности – вдруг неточно сыграешь текст?
Опять же во время учёбы, правда, уже в консерватории, я получала от своего профессора замечания, которые он делал мне, наполовину в шутку, покачивая с сожалением головой: «Играла близко к тексту, с вариациями». Из этого нужно сделать третий вывод: если предстоит исполнять произведение на сцене наизусть, то весь процесс подготовки сочинения к исполнению должен быть построен иначе – с учётом особенностей игры по памяти. (Именно это часто упускают из виду студенты, когда жалуются на плохую память или эстрадное волнение).
У нас, инструменталистов, есть несколько ситуаций, когда исполнение наизусть становится неизбежной формой выступления: экзамены, конкурсы, особенности сценической постановки (бывает, нотный пульт не вписывается в декорации, изображающие, скажем, лес).
Если произведение должно быть в конечном итоге исполнено наизусть, то порядок работы с ним должен быть, как у требовательного педагога в школе: первый урок – разбор, второй урок – наизусть, третий и бесконечно – работа над исполнением.
Обычно ученики долго играют по нотам, надеясь, что произведение постепенно выучится наизусть «само собой». У особо одарённых это так и происходит, но дальше нужно надеяться на особую стрессоустойчивость, которая позволит не потерять текст при сценическом волнении.
Вспоминаю, как в консерватории концертмейстер нашего класса, Лена, приходила в ужас от того, что студенты за неделю до академического концерта ещё не знали произведение наизусть. И это нужно понять: студент на сцене для концертмейстера, как обезьяна с гранатой! Он может неожиданно пропустить целый «кусок», может перейти на другую концовку фразы, может пропустить целую вариацию, проскочив нужный «поворот». В связи с этим я очень люблю видеозаписи выступлений, где видно мужество концертмейстера. Не моргнув глазом, концертмейстер может вернуться на начало исполняемого произведения, а затем внезапно перелистнуть сразу две страницы в попытках совпасть с солистом, у которого начался приступ сценической паники или его захлестнули эмоции. Это зрелище, достойное Оскара!
Выучивание наизусть представляет собой особый и дополнительный вид работы – это четвёртый вывод, на котором мне хотелось бы остановить внимание в разговоре об игре по нотам.
Какой же основной итог моих размышлений?
Ничего нового. Я хочу присоединиться к тем музыкантам, которые считают, что принимать решение – играть наизусть или играть по нотам на сцене – законное право выбора каждого исполнителя. И исполнителю должно быть всё равно, что об этом подумает оценивающий его поступок слушатель.
Играть по нотам – это отдельное искусство. Главное – играть так, чтобы слушателю в голову не пришло исследовать: знает ли исполнитель текст наизусть. И у нас, и у слушателя к музыке должны быть совсем другие вопросы.