У меня отвратительный характер. Все так говорят. Я ссорился даже с родителями. Вот, в очередной раз, не сойдясь с отцом во взглядах на балкарскую лирику, недели две вообще не показывался у него. А сотовой связи ещё не существовало.
Пришёл. Мать сразу набросилась – умрёшь, де, и без сына-подонка похоронят. В чём дело? Отец попал в аварию, чуть не погиб. Где он? В больнице на Пирогова. Иду туда.
Прихожу. Действительно, лицо у Зейту́на Хами́довича, как дом Павлова. Посидели, побеседовали, он рассказал, как пробил головой лобовое стекло и вылетел на обочину. К происшествию отнёсся спокойно, сознания не терял, мной недоволен, но уже простил. Вроде, всё органично, однако что-то не так. Где-то в его повествовании косой шов идёт. И шрамы на лице не ориентированные – беспорядочными розами. Спрашиваю, с кем был. Оказывается с моими дядьями – с Мусо́й и Ибраги́мом. Тут он как-то неожиданно быстро вернулся к предыдущему нашему диспуту – абстрактные образы в балкарской поэзии 60-х. Явно хочет избавиться от моего присутствия.
Врёт, как сивый аргамак и боится, что я его раскушу – всегда был неоправданно высокого мнения о моих аналитических способностях. Ладно, пойду, ругаться не будем. Только знай – отвлечённые представления формируются в системах с давней традицией!
Через пару месяцев история открылась. Вот как было на самом деле. Они – действительно втроём – решили отдохнуть. Три профессора, три внука одного деда. Все родились в Быллы́ме – это Бакса́нское ущелье. Но Хами́д пришёл туда уже взрослым. Получается, что на родине своих братьев отец, типа, не коренной.
Понятно, что когда они приезжают в любое село, им тут же режут барана. Особенно часто это происходило в Быллыме, и вот дядья заявляют Зейтуну Хамидовичу, что страсть к халяве пагубна и недостойна, их односельчане уже не одну отару перевели, когда твои на что-то сподобятся? Профессор Кангау́ров пытался возражать, приводя в качестве довода факт своего рождения в этом же населённом пункте, но аргумент был отвергнут, как недостойный внимания в силу своей ничтожности.
И поехали они в Безенги́. Дело в том, что Быллым, как бы ни назывался – Озару́ково, Угольный – всегда оставался единым целым. После возвращения балкарцев из ссылки заселён в своём первозданном виде. А в верховьях Чере́ка, кроме Безенги, люди жили сразу в нескольких местах: Верхний Хола́м, Нижний Холам, Шыкы́, Усху́р, Жабо́ево, причём все они в прямой видимости, иной раз камнем добросишь. От Нальчика, может, и не так далеко, но дорога сложная. Не хотели такие сёла восстанавливать, решили расселить людей на равнине, у кабардинцев и казаков.
Многие поехали, но куча народа упёрлась. Начальство сверху, в конце концов, согласие дало, но поднимать все аулы не стало. Так и получилось, что в Безенги мест, чтоб посидеть-погулять, не так много – кругом заброшенные посёлки, иные сакли как вчера покинуты, и трава в переулках, не кошенная с сорок четвёртого, отчётливо посвистывает на ветру.
Отдохнуть можно только в трёх местах: внизу перед селом, у муради́новского озера, за селом на берегу под косым камнем и чуть подальше у водопада на другой стороне реки, где Ища́й егерствует. Ну, или уж ехать до самой стены, в альплагерь.
Эти трое выбрали камень. Привезли их туда, хлопочут. Тамада в папахе, хычины, солёная голова, жалбау́р, баран жарится, париться, варится, печётся… Мужики сельские, кто посолидней, тосты говорят – всё, как полагается. Одного не учли – место.
Через какое-то время разрешили из-за стола встать, покурить, продышаться. Ибрагим отошёл от камня, под которым сидели, посмотрел на него и говорит:
– Я в молодости на такой камень, как тур, взлетал! Не то, что некоторые,.. – это, между прочим, слова заведующего кафедрой, одного из ведущих тюркологов страны.
К нему подходит проректор сельхозакадемии, обладатель наград ВДНХ по имени Муса и вносит поправку:
– Куда тебе, толстому, взбираться! На живот свой посмотри! Ведь он у тебя с рождения такой. Вот я, когда моложе был, действительно эту скалу и не заметил бы!
Тут к ним примыкает Зейтун Кангауров – человек весьма солидный и тоже обременённый многочисленными регалиями, оглядывает братьев из под полуопущенных век. Была у него такая манера – при размере в полторы кувалды задирать голову и смотреть на людей любой длины как-бы сверху вниз. Глаголет:
– Оба вы бурдюки с маслом. Что сейчас, что в молодости ни на что годны не были! А я вот заберусь! Сегодня и ещё через двадцать лет.
Те – куда тебе, куцехвостому! Кангауров рассвирепел: «За обрезок ногтя не посчитаю. Что там – вверх?! Я головой вниз спущусь!».
Полез, добрался. Вниз, и вправду, пополз как ящерица, к валунам передом, к небу задом. Метрах на пяти сорвался и всем интеллектом – в камни. Ба-бац! Вот тебе авария, вот тебе лобовое стекло.
Стол, всё равно, досидели – мужчины из-за всякой мелочи на полпути дело не бросают. Вечером собрались, поехали. Муса и Ибрагим, как сели в проректорскую «Волгу», на Зейтуна всё время наезжали. Эх, ты, говорят, теперь в Безенги будут считать, что быллымские в скалах не ходоки.
Но безенгиевские так не подумали. Они проводили машину до нижней окраины, вылезли из своих «Нив», долго смотрели вслед гостям. Потом переглянулись и резюмировали:
– Вот настоящие мужчины. Каждый – с большим пальцем!
Помолчали и добавили: «А наш-то! Самый из них орёл!».
Если кто не знает, большим пальцем натягивается лук.