— Леший, леший, не кружи – мне дорогу покажи, – простонала Надежда Николаевна и потёрла ладонью грудь – от волнения сердце противно ныло и троило, как двигатель в старом жигулёнке её покойного мужа.
– Ох, Матушка Пресвятая Богородица, Господь Всемогущий, спасите и сохраните! – добавила она после обращения к лешему и осеклась от столь кощунственного сочетания одного с другим. Но что делать-то? Надежда потерялась и была готова ухватиться за любую возможность, лишь бы только выйти из чащи. Женщина уже и одежду наизнанку надела и кому только ни обращались в мыслях, но лес всё кружил и кружил её в соснах и не желал выпускать из колючих лап.
Как же такое могло произойти? Всю жизнь, а это без малого семьдесят лет, ходила она сюда за грибами и ягодами:сначала для себя, после замужества – на продажу, и никогда она не плутала – всегда дорогу разбирала.
Надя шарахалась по сторонам, пытаясь узнать место, но лесная масса наваливалась на неё снова и снова, крепче сжимая в объятиях. Сердце пугающе заныло. Женщина поставила на землю бидон с черникой, скинула со спины рюкзак с банками, набитые ягодой, и наклонилась, уперевшись руками в бёдра. Вдруг земля задрожала, зашаталась перед глазами и прыгнула к самому лицу. От неожиданности Надя рухнула на колени, схватилась за рюкзак, пытаясь удержаться, и, теряя сознание, ткнулась головой в душистые иголки.
Из забвения её вырвали похлопывания по щекам – резкие, но безболезненные. Кто-то настойчиво пробивался к её сознанию, поддерживая рукой под голову.
– Ну что ты, что ты, моя хорошая?! В самом деле! Не время тебе ещё помирать! – звучал знакомый женский голос. Надя разлепила глаза, пытаясь вспомнить, кому он мог принадлежать.
– Вот так! Вот так, моя милая! Возвращайся...
Надежда Николаевна сфокусировала взгляд на хозяйке голоса и вздрогнула от неожиданности: рядом с ней была Вера Авдеева – её подруга юности, а сейчас – давний и непримиримый враг. Если бы ни печальные обстоятельства их жизни, то Надя была бы ой как рада видеть Веру. Но сейчас, только очнувшись от морока небытия, она, пожалуй, больше обрадовалась бы лешему, чем ей.
Надя села, резко оттолкнув от себя женщину; та слегка отстранилась, но не встала, не ушла. Она продолжила сидеть перед Надей, несколько виновато сложив на коленях руки.
– Ну ладно уж тебе! – примиряюще произнесла Вера, отведя в сторону взгляд. – Чуть душу Богу не отдала, а всё серчаешь.
Надя и Вера дружили смолоду, многие гори и радости пополам делили, вместе в этот же самый лес по грибы, по ягоды ходили, но, на их беду, приглянулся им обеим один и тот же парень – Вовка Авдеев. Видный жених он был в то время, многие девичьи сердца волновал. Но своё он отдал Надежде. Трепетно ухаживал за девушкой, оберегал, дело шло к свадьбе. Надя-то и потеряла бдительность: за месяц до назначенного срока отдала ему свою девичью честь, а он тут же возьми, да и переметнись от неё к Вере. Стал ту у дома караулить, сирень ей в окна кидать и брать на себя Веркины колхозные нормы. Вера не отказывалась от неуклюжих знаков внимания и по-хозяйски улыбалась Вовке.
– Верка, ты чего творишь-то? – пошла Надежда сначала к подруге, когда всё поняла. – Опомнись – у нас уже свадьба сговорена.
Но та не стала утруждать себя объяснениями и молча, словно её саму обидели, закрыла перед Надей ворота в свой двор, а чуть позже гордо, будто делая одолжение, приняла ухаживания Володи.
Тщетно Надежда пыталась вывести жениха на разговор, тщетно старалась донести до него всю тяжесть своего положения, ничего не помогало – того, как подменили. Ранее тёплый и ласковый, стал он отстранённым и безразличным не только к ней, но и как будто бы к жизни в целом.
Деревенские шептались за спинами, жалостливо качали головами. Надеждина мать, поняв всю серьезность положения, тут же отправилась за помощью к городской сестре.
– Пока суть да дело, – горячо шептала мать в трубку почтового телефона, – передержи девку у себя. А если необходимость будет – поправь ситуацию у нужных врачей. Даю тебе на это своё материнское согласие.
Необходимость вскоре действительно возникла; вопростётка решила быстро и для Нади – безоговорочно. Чуть позже, по нужным связям, устроили девчонку в сельскохозяйственный техникум, и домой она вернуласьтолько через четыре года, уже дипломированная и замужняя.
С замужеством тоже тётка подсуетилась – познакомила её с холостым знакомым, бывшим детдомовцем. Не успела Надя опомниться от знакомства, как и свадьбу сыграли. После окончания учёбы переехала Надежда с мужем к себе назад в деревню – родители уже старели, надо было с хозяйством помогать. Жизнь стала потихоньку налаживаться, только вот радость из неё для Нади ушла вместе с Володькой. Жила Надежда, будто срок отбывала, катилась чрез года скорее по инерции, чем по желанию.
Вера вышла замуж за Владимира и перевезла его от родителей, словно шкаф, к себе домой, в соседнюю от Нади деревню. Судьба не по-доброму к ней повернулась: через год после свадьбы забеременела, но ребёнка так и не выносила. Три раза ещё после этого она зачинала, но исход всё один был – выкидыш. Через пять лет совместной жизни вслед за своими неродившимися детьми ушёл и сам Владимир. Аккурат со свадьбы мужик начал чахнуть и таять на глазах.
– Это Верка из него все соки выпила, – поговаривали злые языки.
Мать с отцом возили его на своём старом запорожце сначала в райцентр по врачам, потом в город, но те ничего вразумительного у парня не нашли. Так и сгорел человек за пятилетку непонятно от чего. Верка осталась чуть ли не чёрной вдовой – мужики её обходили, да и сама она не больно спешила с кем-то ещё свою жизнь связывать.
Бывшие подруги хоть и остались жить в соседних деревнях, но друг друга отчаянно избегали. Каждая из них старалась без сильной надобности в соседнее селение не являться. А если и являлась, то дела свои делали молча и сосредоточенно, смотря себе преимущественно под ноги. Даже в лес женщины ходили по негласно разделенной территории. И вот тут – на тебе – пересеклись! Не успелаНадежда отойти от обморока, а уже должна своей бывшей подруге.
– Не в том ты положении сейчас, чтобы серчать на меня, –будто прочитав её мысли, сказала Вера. – Плохо тебе, сама до дома не дойдёшь.
Надя упорно молчала.
– Таблетки есть?
– Есть, – нехотя ответила Надежда Николаевна, потирая всё ещё давящую грудь, – в левом наружном кармане рюкзака.
Вера подтянула к себе рюкзак и извлекла старую косметичку, передала Наде. Та открыла её, нашла нужный препарат и положила в рот. Слегка причмокнув, сказала небрежно, но фальшиво:
– Спасибо, что не прошла мимо. Я уж подумала, что с концами тут пропаду – заблудилась.
– Да дорога – вон она, – махнула рукой в сторону кустов Верка, – ты ж рядом с ней и упала. Тут до нашего перекрёстка — минут тридцать тихим шагом. Как же ты заплутала?
– Ой, не знаю! – хныкнув по-детски, ответила Надя. – Видать, и вправду леший водил.
– Я и смотрю – обмануть его пыталась: одежду, вон, всю наизнанку вывернула.
Надежда Николаевна осмотрела себя, выдавила горестныйсмешок, а через секунду заплакала вдруг, разрыдалась горючими слезами, уткнувшись лицом в чёрные от ягоды ладони.
– Ну, полно тебе! – погладила её по спине Вера. – Полно! Всё хорошо. Таблетку выпила, дом рядом, ягоды набрала... Чего ж ещё надо-то?!
– Ох, Верка, – всхлипнула из-за пальцев Надежда, – никогда не думала, что буду так рада тебе.
Надежда осушила глаза тыльной стороной ладони, утёрла щепотью нос и закусила нижнюю губу, помолчала. Вера ждала.
– Я же, знаешь, сколько раз эту нашу с тобой встречупредставляла? – наконец продолжила Надя. – Сколько разговоров с тобой провела за эти годы? Горделивых, злых... Так хотелось тебе словом отомстить! Чтоб также ударить, как и ты тогда своим поступком. Останавливало только то, что ты сама не больно-то и счастлива была – жизнь тебя наказала хлеще моих слов.
Вера, опустив глаза, еле заметно кивала. Возражать не имело смысла.
– Прости меня, Надь, – ответила она. – Глупость я совершила несусветную. Из-за любви своей слепой вас двоих счастья лишила и стольких людей загубила: и Вовку,и деток наших нерождённых, и вашего дитя общего.
Надежда кинула на неё вороватый взгляд, который Вера перехватила:
– Ну что ты в самом деле? Думаешь, секрет такой был большой? Вся деревня знала, отчего ты в город уехала… А я уж и подавно знала, ещё даже до твоего отъезда.
– Откуда? Я ж про беременность сама только в городе узнала.
Вера молчала. Было видно, насколько трудно давались ей слова.
– Грех я страшный сотворила, – наконец продолжила она. – Приворожила я Вовку твоего. К Маньке Овражной в Осеевку бегала за приворотом. Та и помогла. И про ребёночка вашего тоже она рассказала. Ты, видно, сама ещё не знала, а я – уже.
Манька предупредила, что выкинет его, если я на приворот соглашусь, но кровь на моих руках останется. Но я, как слепая была, – так сильно Вовку любила! Всё была готова за него отдать. Он же на меня совсем не обращал внимания, только на тебя смотрел. Так бы он никогда тебя не оставил. Любил сильно. Даже после приворота любил, но без меня уже жить не мог. Да и со мной-то тоже не много прожил. Оттого и детей у нас не народилось. Да и у тебя тоже. Не по судьбе мы жизнь свою прожили, а я – так и подавно! – выпалила Вера и тут же взвыла, громко и неожиданно: – Прости меня, Надька, прости, Бога ради, дуру глупую! Не будет мне покоя ни на том, ни на этом свете без твоего прощения!
По верхушкам деревьев пронёсся тяжёлый выдох ветра, стволы сосен загудели, затрещали, подхватили вдруг крик отчаяния одного человека и понесли этот крик в небесную высь.
– Я у Вовки прощение всю жизнь после его смерти вымаливала, – проложила Вера, всхлипывая чуть ли не на каждом слове, – столько времени у икон провалялась –никто не знает. Через семь лет после смерти он мне и приснился. Впервые. Говорит: «Не у меня тебе прощения просить нужно, у Нади». И всё, больше я его не видела с тех пор. Но с живыми разговаривать – это не мёртвым молить. Тут смелость нужна. А у меня её и подавно не было. Как видела тебя, так сердце в пятки уходило, слово не могла выдавить. Сколько лет живу, столько и мучаюсь. Вот, думаю: пойду-пойду к тебе, всё, как на духу, выложу, в ногах валяться буду и не уйду, пока не простишь. Оденусь, обуюсь и сижу на пороге, шаг ступить не могу со страху.
Надежда смотрела на Веру ошалело. Были у неё в своё время мысли о привороте (уж больно резко Владимир изменился тогда), но гнала она их от себя. Бабка её Агафья – светлейшая душа – говорила: «Больше грешен не тот, кто совершил, а тот, кто подумал». Вот и старалась Надя всегда без явных подтверждений о людях плохого не думать. А тут– видишь – права оказалась.
– Да-а-а уж, – протянула Надежда Николаевна, вытирая пот с висков, – чудны́ дела Твои, Господи.
– Чу́дны, я бы сказала, – поправила её Вера. – Всё думала,так и помру, не помирившись, – продолжила она. – А тут,надо же, – встретила! Испугалась, что ты вперёд меня ушла. Оказалось, просто сознание потеряла. Видать, Господь свёл, – Вера запнулась. – Прости меня, Надьк!
– Да что мне теперь до твоего прощения? – ответила Надя, пытаясь встать. – Жизнь-то, её назад не переживёшь, да мне уже и не надо... А вот что в лесу меня не бросила – на том спасибо. Я по началу не в себе была, ты уж прости, а теперь вот успокоилась и рада даже.
Вера тихо плакала.
– А ну завязывай слёзы лить и помоги мне встать – совсем изнемогла тут сидеть.
Вера, более резвая и стройная, чем Надя, поднялась на ноги, подала подруге руку. Та встала, подтянула рюкзак, водрузила себе на спину и взяла опрокинутый бидон.
– Будешь чернику? – спросила Надя, выбирая иголки из ягод.
– Нет, спасибо. Уже не хочу, – ответила Вера и посмотрела вверх, на небо, будто сверяя время с Солнцем. – Пойдём, провожу тебя до нашего перекрёстка, а то стемнеет скоро.
Женщины прошли через жидкие кусты и тут же оказались на лесной тропинке.
– Вот те раз! – удивилась Надежда Николаевна. – И правдарядом кружила.
Они молча зашагали по лесу; тишину нарушало лишь грузное дыхание Нади.
– Так ты простишь меня? – жалобно и почти по-детскиповторила Вера.
– Бог просит нас всех, Верка! Ему видней...
– С Богом у меня свой разговор будет, а вот тебя могу больше не увидеть.
– Помирать что ль собралась?
– Собралась – не собралась, а всё одно: за грехи наши никто кроме нас с Ним, – Вера ткнула многозначительно пальцем вверх, – разговаривать не будет. А вот с людьми надо успеть поговорить.
– Верно мыслишь, – ответила Надя. – Знаешь, Верк, сколько лет жила я под грузом ненависти к тебе? А пару месяцев назад – раз – и отпустило! Вот не поверишь! Будто кто саднящее сердце вынул из груди, отстирал от лютой обиды и назад поставил. И так легко сразу, так свободно! У меня даже давление подниматься перестало. Смолоду от него мучалась, а тут всё, как рукой сняло. Я тогда подумала: пропади оно всё пропадом! Столько лет потратила на ненависть к тебе. Жить бы и радоваться, ан нет! Скрипела, пыхтела. Так и жизнь прожила, будто в окошко поезда проглядела, а ничего толком и не увидела.
Женщины вышли из леса. На перекрёстке дорога разветвлялась рогатиной, излучины которой уходили к разным деревням. Солнце падало на запад в редколесье, унося со своими лучами последние крупицы давней истории.
– Ну что, простишь меня?
– Да что ты всё заладила: простишь да простишь?! Простила уже давно. Говорю ж тебе. И отпустила. Ступай уже с Богом! А то, вон, ночь скоро, а тебе идти далеко.
– Верно, дорога длинная предстоит...
Женщины постояли ещё немного, помолчали.
– Ты уж приходи как-нибудь в гости, раз такое дело, – добавила Надежда Николаевна, – потолкуем, молодость вспомним. Небось, есть нам теперь о чём поговорить.
Вера улыбнулась немного грустно:
– Отчего бы и не встретиться? Только уж, давай, ты ко мне приходи… попозже как-нибудь, а то дела… Да и у тебя, поди, тоже.
Женщины обнялись, подержали друг друга за руки.
– Ну прощевай! – сказала Надя.
– И тебе не хворать, – ответила Вера, развернулась и пошла по своей тропинке.
Надежда Николаевна постояла ещё немного, смотря ей в след и размышляя о случившемся. Сердце перестало саднить, в теле появилась давно забытая легкость. Надя поправила рюкзак на спине и развернулась к дому.
У крыльца стояла машина зятя Нины, её сестры. Та ждала ягоду, чтобы завтра с самого утра везти на продажу. Надя поздоровалась с ними, устало стащила со спины рюкзак, показывая сбор. Нина осмотрела банки, сложила их в багажник. Зять сел за руль, всем своим видом показывая крайнее недовольство.
– Что-то припозднилась ты, Надьк, – с лёгким упрёком сказала сестра, – больше часу тебя тут ждём, уже домой собрались.
– Ох, Нинка, кому сказать – не поверят: заблудилась в своём собственном лесу! Чуть Богу душу не отдала.
– Надька! – перебила её Нина, неожиданно вспомнив. – А у нас же ведь вон горе-то какое: Верка Авдеева вчерась умерла! Сегодня с утра в огороде её нашли. Завтра хоронить будем.
– Господь с тобой! Окстись! Я её час назад у леса домой проводила!
– Надьк, ты не перегрелась ли часом?
– Вот те крест! – Надежда Николаевна наспех перекрестилась. – Я же её, как тебя сейчас, видела, разговаривала. Она-то меня из лесу и вывела!
– Да ты что-о-о?! – понизив голос, почти просвистела Нина.
– Ты не обманываешь? – всё ещё не веря в новость спросила Надя.
– Разве с такими вещами шутят? – пытаясь пристыдить её тоном, ответила Нинка. – И чо она хотела-то от тебя?
Надя не сразу ответила – повернулась в сторону дороги и внимательно посмотрела назад, в даль, из которой она только что вернулась.
– Прощенья попросила, – собравшись с мыслями, наконец,ответила Надя и ухватилась за край открытого багажника: второй раз за день земля под ногами предательски задрожала, грозя опрокинуть её наболевшее немолодое тело.
– Ты присядь, присядь, – схватила Надежду под локоть Нина и повела ту к крыльцу. – Не хватало тебе ещё вслед за ней на тот свет отправиться. Во дела-то!
Надя горько усмехнулась:
– Нет, Нинк, пока не время мне к ней. Иначе бы она меня с собой забрала. Я ж в лесу сознание потеряла, а она меня в чувства привела, до перекрёстка проводила. – Надя помолчала, пытаясь вместить в себя небывалый объём чего-то невероятного. – А я ей ещё говорю: «Ты заходи к нам в гости». А она мне: «Нет! Теперь уж ты ко мне, попозже…»
И Надежда Николаевна заплакала, ощутив неизбывную тоску по ушедшему человеку, тоску, навалившуюся впервые за много лет с того самого дня, как умер её всё ещё любимый Вовка. Ни по ком, даже по родителям своим, да и по мужу она так не плакала в тот вечер: молча и непримиримо. Уж и думать забыла, что ещё может так тосковать по людям. Решила – очерствело и огрубело сердце вконец. Ан, нет! Живое и плачет, вон, навзрыд... Да и по комплачет? По тому, кого ненавидела в своей жизни пуще всего на свете, но успела полюбить за последний вечерний час. Воистину, чу́дны дела Твои, Господи!
- Понравился рассказ? Ставьте лайк и подписывайтесь на канал. Пишу только качественную прозу.