Скоро Синга прилип к сотне баирумов. Те мало-помалу с ним примирились и называли теперь просто — «луговая крыса», «степной сор» или «свинья». Он рассказывал баирумам сказки, пел песни, загадывал загадки. «Ты глуп, как черепаха», — говорили они Синге. Синга улыбался и моргал. «Ты кормишься объедками с земли, словно шакал», — говорили они ему, и он кивал. Ему казалось, что говорят не о нем, что он, Синга, вообще не присутствует среди этих веселых и злых людей, как если бы он сам оставил себя, Сингу, в мертвом городе Эки-Шему на горячем, растрескавшемся асфальте, среди обломков гипса и песчаника, и теперь вместо него живет кто-то другой. Только иногда, ночью, в полузабытьи сами собой приходили на ум слова: «Я — сын свободного земледельца, добрый человек от доброго семени, у меня есть писарская печать, а вы, скоты, вовсе не можете говорить со мной». В это время Синга, полупроснувшись, стискивая зубы, давил в себе эти губительные слова, издавая только стоны и мычание. Он будил при этом застрельщиков, и те, с полусна, тыкали его кулаками до тех пор, пока он не замолкал. Наутро все они смеялись и подтрунивали над Сингой. Тот улыбался в ответ, смеялся вместе со всеми и сам шутил о себе.
Единственным, что явственно огорчало Сингу, была его собственная нечистота — и в Эшзи, и в Храме Светильников он всякое утро и всякий вечер умывался водой с мыльным корнем, умасливал волосы и чистил зубы мисваком. При храме также была купальня, хоть и не идущая в сравнение со священными термами Хатора, однако все же просторная и опрятная. Раньше Синга посещал ее каждый день и потому оставался в свежести, теперь же тело его смердело, волосы от пыли собрались в колючие колтуны, а ноги поросли кровяной коростой. Запах собственного пота мешал ему спать, руки его сделались сальными и липкими, как у сыродела. До сих пор он таил драгоценную катушку из темно-желтого камня. Это было последнее, что осталось от прежнего, почти забытого уже Синги. Была, впрочем, еще фляга с Последним Сном, подарок Старого кота, и порой, почувствовав ее сквозь одежду, Синга спрашивал себя: «Что это? Чье это?»
Они плелись следом за аттарскими морами, которые к тому времени отяжелели от добычи и потому двигались очень медленно. Среди баирумов были люди из стран Син, Тут и Лахасу, а потому речь их была безобразным смешением брани и проклятий из всех возможных наречий. Днем баирумы сбивались в нестройную колонну и тащились так следом за единственной большой повозкой, запряженной парой тучных ослиц. Ночью разбивали бивак и засыпали, свалившись в груду. Иногда им попадались селения, в которых еще были кое-какие припасы. Находясь в добром расположении, баирумы торговались с жителями, выменивая снедь на всевозможные пустяки, но, будучи уставшими или голодными, они сразу пускали в ход угрозы и кулаки. Отупевшие от страха жители отдавали свое добро, а после, словно очнувшись от похмелья, пускались вслед за грабителями, плача и проклиная Бессмертное Небо. Синга слышал их причитания и отворачивал лицо.
В один из вечеров баирумы заночевали на вершине большого холма. Перед ними открывалась равнина, пылавшая множеством огней. Теперь только увидел Синга, как велико войско Аттар Русы. «На что ему столько человеков? Куда они идут? Разве я не иду вместе с ними?» Он слушал разговоры баирумов без большого интереса: вот великий лугаль собирает все свое войско в кулак — и что с того? Скоро случится большой бой — много будет пустой суеты. Редумы смазывают копья жиром — обычно дело. Где-то далеко гремят колесницы, в поле стоят пыльные столбы, что же — и это вещь знакомая.
Через три дня Наилучшие Камиша отправили вестников в стан царя Русы. В уста их они вложили повеление оставить захваченную землю и выплатить большой откуп новому энси Увегу. Руса скормил посланников собакам, а обглоданные кости сложил в большую корзину и отправил Наилучшим. «Теперь уже недолго ждать, — говорили между собой воины. — Скоро будет драка». Спустя время от Наилучших пришло новое послание — на сей раз это был мешок с чем-то округлым, похожим с виду на капустный кочан. Говорили, что Руса, взяв мешок в руки, отослал от себя всех сотрапезников, молча удалился в шатер и с той поры ни ночью, ни днем не показывался на людях. Вода и пища, которую приносили чашеносцы к его порогу, оставались нетронутыми.
Снедь таяла, слухи о приближении огромного вражеского войска все множились. Знамения были одно хуже другого — боги-архонты скрылись в своих небесных чертогах, а дым от жертвенных костров тусклой пеленой стелился по земле. Между тем из Накиша каждый день приходили вести о разных чудесах. Ослица родила ягненка, вода в колодцах превратилась в пиво, из святилища пропала палица Ашваттдевы, хранившаяся в этом городе нетронутой три века. Прорицатели наводили страху, напоминая, что и сам Ашваттдева был родом из земли Увегу. Говорили вместе с тем, что великий герой перед самым своим восхождением на Пятое Небо обещал вновь явиться в мир смертных, если на его родную страну покусятся чужаки. Базар возле аттарского войска словно бы усыхал день ото дня. Торговцы в страхе бежали, боясь расправы, которую над ними учинят люди Увегу. Застрельщики тосковали и тешили себя тем, что играли в скарну, выигрывая друг у друга оставшиеся припасы. Они позабыли про сказки Синги, и теперь он сидел на земле как бродяга, без крохи хлеба.
В один из дней у подножья холма появились иноземные воины в кожаных и медных панцирях, вооруженные длинными копьями. Баирумы во все глаза глядели на их рогатые шлемы с цветными плюмажами, на круглые щиты и треугольные мечи из черной бронзы.
— Что это за чудовища? — спрашивали одни.
— Это — сарканы, — говорили другие. — Они вышли из моря и разрушили стены Шукара голыми руками.
— Я слышал, они умеют летать.
— Летать? Пустое! Не верю!
— Умеют. Они словно грифы в небе. Один мой знакомец видел.
— Проклятье! Как будто мало нам было забот…
Баирумы, однако, волновались впустую — сарканы не желали с ними знаться и нарочно держались в стороне. На недолгое время эти странные люди возбудили у Синги любопытство. Дважды он приближался к их стоянке, старательно прислушиваясь к их речи. Он не знал саркани совершенно и жалел теперь об этом. После, однако, как и все, он привык к этим людям и перестал замечать их присутствие.
В один из вечеров баирумы затеяли странное: сложили большой круг из камней, в центре развели костер, поставили каменный алтарик, а сами расселись на земле. В центр круга вышел застрельщик с плетеными щитами в каждой руке. Заблеяли дудки, и баирум, ударив щитами друг о друга, начал танцевать. Движения его были размашистыми и резкими, лицо искажала яростная гримаса. Другой воин выплясывал рядом с двумя бронзовыми кинжалами, смеясь и осыпая первого бранью и проклятьями. Время от времени они сходились, словно бы в противоборстве, и воин с кинжалами наносил удары, которые застрельщик ловко отводил в сторону то правым щитом, то левым. В конце концов они с криком столкнулись и тут же разошлись. Теперь у каждого из них в руках был кинжал и щит. Музыка стала быстрее, и танцоры начали обмениваться ударами с видимой яростью. У Синги все внутри замерло — на мгновение ему показалось, что застрельщики дерутся насмерть и сейчас, наверное, прольется кровь.
Наконец один из танцоров сделал резкий выпад и поразил другого в грудь. Тот закричал и упал навзничь, и было похоже, что он ранен. Дудки тотчас умокли. Два товарища вышли в круг, взяли его за руки и за ноги и унесли прочь. Баирумы проводили его радостными криками. Вино лилось на землю — в усладу духам, стрекотали трещотки, верещали авлосы. Оставшийся на арене «поединщик» отплясывал с оружием в руках, подпрыгивал и кувыркался, завывал и хохотал, словно зверь туку-хурва.
Только потом Синга узнал, что застрельщики и не думали драться по-настоящему, но только исполняли «пляску пламени». Танец этот устраивали по обычаю перед большим сражением. Последний выпад, причинивший, казалось, смертельную рану, был притворством. Позже он увидел «раненого» среди приятелей и не заметил на его теле никакого изъязвления. В тот вечер Синга выпил много вина. Как безумный танцевал он вокруг костра, вдыхая желтый дым. Баирумы хохотали и бросали в Сингу объедамии, покуда без памяти не упал он на землю.
Наутро среди аттаров разнесся слух, что войско Камиша спустилось с перевалов и преградило путь Аттару. К камишцам прибились остатки шукарских баирумов и немало колесниц Увегу. Теперь Синге стали ясны забавы застрельщиков. Так, на свой свирепый манер, готовились они встретить обетованное и желанное — славную смерть.
На закате далекий серый горизонт озарился огнями — это были костры вражеских биваков. Теперь, когда близость неприятеля стала ощутимой, видимой, войско Русы пришло в оживление. Застрельщики подолгу смотрели на новые огни, иногда обмениваясь деловитыми замечаниями:
— Вот-вот, дня два-три осталось…
— Жди завтра! И через неделю не сойдемся.
— Кончилось пустое время…
— А ты думал — не встретимся никогда?
В другую ночь огни стали ближе. Казалось, рассветное зарево, вопреки обыкновению, занялось на севере. Прошло еще два дня, но боя не случилось. Аттар Руса по-прежнему не выходил к своим военачальникам, и поговаривали, что он стал жертвой колдовского заклятья. С удивлением смотрел Синга на застрельщиков, которые пришли в еще большее волнение. С голодным блеском в глазах спорили они о чем-то на своем тарабарском наречии, размахивали руками, смеялись и бранились. То и дело кто-нибудь из них спотыкался о Сингу, без пользы сидящего на земле, но, кажется, не замечали его.
На четвертый день стояния к Синге подошел Утуку, желчный человек из страны Син, и предложил сыграть в скарну.
— Мне нечего поставить на кон! — улыбнулся Синга.
— Я видел в твоих руках кое-что. Великое сокровище — ониксовую печать. Ты ее прячешь от всех в пазухе, — губы желчного человека сложились в гадкую улыбку.
— Она ничего не стоит! — к ужасу своему, Синга услышал дрожь в своем голосе.
— Зачем тогда ты ее прячешь? Для тебя это что-то сокровенное.
— Не стану я играть с тобой.
— Не торопись! Посмотри, что у меня есть, — Утуку бросил на землю плащ, снял с плеча короб и встряхнул. На плащ посыпалась всевозможная снедь. Синга заскулил, глядя на связку вяленой рыбы, ячменные чуреки, пучки лука, головки чеснока и россыпь фиников.
— Ну что же, черная голова? — спросил желчный. — Ты готов играть?
Во рту у Синги пересохло, перед глазами замельтешили черные точки. «Если я не сыграю, то умру, — подумал он. — А я, выходит, хочу жить».
Утуку засмеялся и сгреб припасы обратно в короб:
— Ну, вижу, ты согласен! Идем со мной!
В скарну играли в просторной палатке. Овечья лытка раскачивалась над плоским черным камнем, расписанным под игровую доску с двенадцатью полями. Утуку сидел на стороне ночи, напротив Синги, и приветливо улыбался. Он налил сикеры и предложил своему противнику. Тот склонил голову налево — «нет».
Нечетные поля назывались «домами благости». Четные — «домами тьмы». Синга бросил кости, и первая красная фишка Сатэвис встала в дом огня и увязла на один ход, никаким образом сдвинуть ее было нельзя. Утуку усмехнулся, сделал ход и угодил в «дом дыма». Чтобы покинуть это поле, ему нужно было выбросить нечет. В противном случае ему пришлось бы пропустить ход.
Утуку был удивительно спокоен. Он выставил на кон все свои припасы, тогда как Синга мог предложить только одно-единственное, сокровенное — ониксовую катушку, писарскую печать, которую так и не использовал ни разу до сего дня. Короб со снедью и катушка лежали тут же, на земле. Баирумы сидели по углам палатки, как голодные пауки, и с любопытством следили за игроками.
Третья фишка Синги попала в «дом ветра» — самое коварное поле. Миновать его можно было, только выбросив одно из благих чисел — «три», «семь» или «двенадцать». Между тем желчный продвинулся в «дом Ума». Через два хода фишка Сатэвиса встала в «доме воды». Утуку довольно ощерился, но Синга выбросил два нечетных числа подряд и сдвинул фишку в «дом благодеяния». Застрельщики разразились дружным гоготом, Утуку криво усмехнулся, — вторая его синяя фишка застряла в «доме ветра», а хитрые кости отказывались показать «два», «четыре» или «двенадцать». Между тем вторая фишка Синги закончила свой путь и сошла с доски.
Время шло, тишина обретала все больший вес. Только и слышно было, как стучат о камень бараньи кости да иногда в далекой неизвестности подает голос шакал, верный сковник войны. Один из баирумов затянул было задорную песню на аттару, но товарищи не поддержали его, и песня умерла.
Синга ввел в игру последнюю красную фишку, тогда как третья синяя фишка встала рядом со второй в «доме ветра». Желчный человек из Сина тихонько ругнулся. Застрельщики разом оживились и осыпали его насмешками:
— Ты проиграешь этой черепахе? Разве ослица родила тебя?
— Твоя голова набита навозом!
— Имя твое забыли боги! Твое жилище разорили шакалы.
— От чьих чресл родилась такая глупая ящерица?
Желчный человек не ответил на насмешки. Он сам уже видел, что ему не победить. Вот последняя красная фишка вышла из игры, и Синга пододвинул к себе короб со снедью. Утуку проводил свою ставку угрюмым взглядом, не сказав ни слова, но, когда Синга потянулся к печати, вдруг схватился за нож.
— Ты что это делаешь? — спросил он, страшно улыбаясь.
— Я выиграл. Игра закончена.
Вместо смеха желчный издал звонкий скрежет.
— Разве ты не знаешь, что игра в скарну не заканчивается никогда? Когда все фишки описывают круг, их путь начинается заново. Ты нарушил главное правило, змеиный жрец, и я накажу тебя. — Он обнажил клинок и надвинулся на Сингу. Среди баирумов послышался ропот, но никто не покинул своего места.
«Сейчас он пустит мне кровь и бросит умирать, — подумал Синга. — Никто мне не поможет». Ему вспомнилось что-то из прошлого. Омертвелые глаза, походка вразвалку, кремневый нож в руке…
Казалось, все семь небес раскололись от трубного рева. Гулко заухали барабаны, хрипло затявкали рожки. «Что это? Начинается! Мы встретимся с Шукаром!»
— Претерпишь еще у меня! — прошипел Утуку и выскочил наружу.
Синга сидел на месте растерянный, тогда как застрельщики вскакивали со своих мест, хватали связки дротиков, разматывали пращи, радостно перебраниваясь друг с другом. Ему вдруг представился Наас, как всегда, бесстрастный и строгий. «Мы одни под Злым Солнцем, господин, — как будто въявь услышал Синга. — Боги ненавидят нас».
Продолжение здесь:
#темное фэнтези #псевдоистория #древний восток