Это было под городом Быховом, в годы Великой Отечественной войны. Бессмертный подвиг совершили здесь советские воины, освобождая от оккупантов белорусскую землю.
СЕЙЧАС на этой высоте никто не умирает. Сейчас здесь водят хоровод березы.
Стройные и гибкие, они переплелись своими нежными ветвями, как будто взялись за руки и то шепчутся о чем-то, то грустят втихомолку.
И летят чистые облака над березами. И тонко летом пахнут цветы в лугах. И шумят теплые дожди в густых травах.
И, сочные, прозрачные, как этот летний воздух вокруг, зреют яблоки в садах...
— Вот здесь был блиндаж Мартынова, — говорит Назар Адасев, подводя меня к глубокой яме. — Отсюда той ночью он повел свою роту на штурм высоты.
Что думает, о чем вспоминает сейчас этот пожилой, весь израненный, больной человек?
Это очень и очень нелегко и непросто прийти через тридцать лет на то самое место, где когда-то бежал сквозь огонь в атаку, падал на эту самую землю, где стоит сейчас, вгрызался в нее, пролил на ней свою кровь, хоронил в ней своих боевых друзей, — прийти и увидеть вдруг, что хотя совсем другая лежит уже здесь земля, живая и цветущая, однако многое осталось здесь до боли близким и знакомым тебе.
И яма от блиндажа сохранилась — того самого блиндажа, в котором старший лейтенант Мартынов угостил тебя стопкой спирта в тот вечер; и траншея, по которой бежал на штурм; и высота стоит как ни в чем не бывало...
Поэтому я ни о чем не спрашиваю у Назара Адасева, не мешаю ему вспоминать и думать...
— Совсем обычная высота, — задумчиво повторяет он, — а всю жизнь ее буду помнить...
Высокий подвиг, совершенный здесь нашими воинами, навсегда остался в жизни, как чистая и торжественная песня, как дивный образец мужества и героизма.
Шла великая битва за освобождение Белоруссии. По стратегическому плану Ставки Верховного Главнокомандования было решено окружить и уничтожить бобруйскую группировку противника. Этот замысел, как известно, после увенчался знаменитым бобруйским «котлом», в котором было «захлопнуто» около 40 тысяч гитлеровцев. На долю 556-го полка — он входил в состав 169-й дивизии 3-й армии — выпала особая задача: создать сильный передовой отряд и провести разведку боем по направлению деревни Лудчицы — Быхов, захватить мост через Днепр...
Действия этого отряда должны были сковывать как можно больше сил врага и тем самым отвлечь его от главной группировки Первого Белорусского фронта.
Словом, нужно было штурмом взять высоту и во что бы то ни стало держать ее. Потому что она вклинивалась в нашу оборону. И была здесь самым сильным укрепленным пунктом противника. Находясь на ней, немцы буквально сидели над головами наших солдат, не давали им дышать.
Высота была взята, потому что так было необходимо. Гибель и кровь многих наших воинов не пропали даром. А подвиг шести из них, совершенный на подступах к высоте и при ее штурме, увенчан Золотыми Звездами Героев Советского Союза. Они были сыновьями разных народов нашей страны.
Русские Владимир Мартынов и Петр Виниченко. Родители Ивана Борисевича белорусы. Узбек Гулям Якубов. Казах Сундуткали Искалиев. Грузин Галактион Размадзе. Слитые воедино солдатской судьбой, побратавшиеся на войне, они вместе совершили здесь свой великий подвиг.
ДОЛГО я разыскивал участников происходящих здесь событий. Жив Петр Васильевич Качур, бывший командир 556-го стрелкового полка. Остались в живых и двое из шести героев. Здесь, в Быхове, живет Назар Адасев, воевавший в полку П. Качура.
Рассказывает П. Качур:
— В соответствии с решением командующего 3-й армией генерала Горбатова мне было приказано выделить в ударный отряд для штурма высоты первый стрелковый батальон, которым командовал закаленный в боях сталинградец майор В. Соловьев. Батальон мы усиливали ротами старшего лейтенанта В. Мартынова, капитана Г. Якубова и другими. Днем 23 июня в наш полк прибыл командир 40-го стрелкового корпуса генерал-майор В. Кузнецов. Он внимательно ознакомился с планом на штурм высоты, побеседовал с командирами подразделений, отпустил их и обратился ко мне:
— Твоя задача, товарищ Качур — прочно удерживать занимаемые позиции. А выделенный отряд должен столько нагнать на фашистов страха, чтобы они бог знает что подумали о тебе.
Главные силы войск 3-й армии будут заняты более важными делами, у правого нашего соседа — 50-й армии тоже дела нелегкие...
И, вздохнув, заключил:
— Вот так, дружище. Понятно...
Само собой разумеется, что основной замысел командующего армией перед нами не раскрывался, поэтому у нас возник ряд вопросов, с которыми я и обратился к В. Кузнецову:
— Я своим людям верю, они сделают все возможное и даже невозможное, чтобы выполнить поставленную задачу. Они возьмут высоту. А мост через Днепр в Быхове для них непосилен...
Прервав меня, генерал сказал:
— Приказы на войне не обсуждаются, а выполняются. Всяких тебе, дорогой, удач, — крепко пожал на прощание руку и уехал.
Перед ночным боем я хотел побыть вместе с солдатами и офицерами. Как сейчас помню: подошел к кустарнику, и вдруг передо мной, как из-под земли, появились офицеры: «Это что, засада?» — спрашиваю. «А мы решили встретить вас, товарищ командир, — отвечают офицеры. — Чтобы вместе пойти к солдатам».
Мы прошли на командный пункт полка. Шутили, смеялись. Я подозвал своего адъютанта: «Вот что, Володя. Приготовь-ка нам обед побыстрее. И чтобы обед был богатырский. Уразумел?»
Вскоре обед был готов. Пообедав, мои гости, как по команде, поднялись из-за стола, поблагодарили за угощение и пошли отдохнуть перед нелегким боем.
Вечером в блиндаж к Мартынову зашел Н. Адасев. «Ну как, бог войны, — спрашивает тот, — не подведешь?» «Я же никогда не подводил, — отвечает Адасев. — А сейчас тем более. Ведь за высотой моя родная деревня». «Знаю, Назар, знаю, — говорит Мартынов задумчиво. — Ничего, возьмем сегодня высоту, а там и на твою деревню пойдем. Родители-то живы?» — «Не знаю. Перед войной оставались в деревне». «Дай бог, чтобы были живы, — тяжело вздохнув, говорит Мартынов. И вдруг улыбнулся своей такой доброй, чистой улыбкой: — Тогда, брат, подведу я тебя к твоим старикам и скажу: вот сын ваш. Видите, не забыл про вас, вернулся. Вот обрадуются, а?» Он был удивительно веселым и жизнерадостным в эти минуты. Как будто и не ждала его впереди тяжелая ночь, эта высота, бой за нее...
НОЧЬЮ, перед атакой, в траншею вынесли и развернули полковое знамя. Первым к знамени подошел Якубов. Он снял головной убор, склонил колено и поцеловал край знамени. За ним Мартынов. А их бойцы в это время проходили по траншее в торжественном молчании, поворачивая головы в сторону боевой святыни.
Отряд скрытно выдвинулся на нейтральную зону. Все заняли исходные позиции для атаки. И вот дан сигнал. Атака была настолько стремительной и неожиданной, что ошеломила немцев.
Вскоре, однако, гитлеровцы пришли в себя, были приведены в боевое состояние второй эшелон обороны и резервы. Наступил день — и тут против роты Мартынова пошли танки. Одна контратака, вторая, пятая... В роте осталось меньше 30 солдат, враг бросил в атаку два батальона пехоты. Атаки пехоты поддерживали три батареи и ураганный минометный огонь. И все это — против горстки людей. За несколько часов солдаты Мартынова отразили около двадцати атак танков и вражеской пехоты. Казалось, земля качалась и подпрыгивала, высота потонула в сплошном дыму и пыли, дикий гул и грохот стояли над ней.
Гитлеровцы отрезали роту от полка. Наши солдаты вели бой вне связи с остальными подразделениями, им нельзя было помочь ни артиллерией, ни минометами, ни даже подбодрить словом. Они, однако, не думали про окружение, потому что насчет этого у Мартынова было свое мнение. Он не раз любил повторять: окружен тот, кто считает себя окруженным.
Остался в живых Михаил Кохонов, который был в роте Мартынова разведчиком. Он, как и Адасев, также родом из этих мест, и его деревня совсем рядом с высотой. И ходил Михаил в атаку на ту самую высоту, где когда-то в детстве играл со своими сверстниками «в войну». Вот как бывает в жизни.
— Мартынов перед штурмом сказал, — вспоминает М. Кохонов, — будь при мне. Ты ведь каждый бугорок, каждый кустик здесь знаешь... Помню, солдаты передали друг через друга его приказ: приготовиться к контратаке. Первым поднимается Мартынов. Страшная схватка врукопашную. Гитлеровцы не выдерживают, бегут назад, мы же прямо на их плечах врываемся в их траншею. Затем с ходу берем и вторую. Вдруг я вижу: упал Мартынов. Я подбежал к нему, опустился на колени. «Товарищ командир! — кричу. — Что с вами? Вы ранены?». Ни слова не услышал от него. Автоматная очередь сразила нашего командира наповал. Тут и меня ранило.
А РЯДОМ с ротой Мартынова насмерть стояли автоматчики Гуляма Якубова. Перед штурмом у полкового знамени Качур обнялся и расцеловался с каждым своим офицером, идущим на высоту. И тогда Якубов сказал: «Вы, товарищ подполковник, всегда называли мою роту своей полковой гвардией. Будьте уверены: гвардия вас не подведет...».
Только заметил Качур: дрогнули уста у Гуляма, промелькнула невысказанная грусть в его красивых черных глазах...
Автоматчики Якубова обрушились на врага дерзко и внезапно. Захвачена первая траншея, вторая. Но враг опомнился быстро. Имея десятикратное преимущество в живой силе, артиллерии, не говоря уже о танках, противник решил не только восстановить на этом участке свое положение, но и прорвать нашу оборону. Атаки следовали одна за другой. На траншеи, занятые солдатами Якубова, налетал шквал огня, следом накатывались гитлеровские танки, затем шла пехота. И опять танки. И опять артиллерия. Двадцать часов держала оборону рота Якубова. За это время в неравных схватках она отразила более сорока атак противника.
Бойцы Якубова говорили: «Если с нами Гулям — считай, что нас не рота, а батальон». Этим они отдавали должное высокому воинскому искусству своего командира.
Все было так, как и сказал, уходя в ночь, Качуру Гулям Якубов. Высота была взята, удержана, задание выполнено. Вот только ни один солдат из, роты Якубова не вернулся обратно. И комполка Качур больше уже никогда не обнял своего командира.
Четверо из героев были офицеры. Они прошли со своими солдатами немало военных дорог, делили с ними поровну и радость побед, и горечь поражений. Они имели право не только командовать. И Мартынов и Якубов умело воспитывали подчиненных, берегли их. Солдату далеко не безразлично, кто у него командир. У солдат, бравших эту высоту, были прекрасные командиры, опытные и смелые. И в трудную минуту высокий пример офицера позвал на подвиг рядового солдата.
КАЧУР делал все возможное, чтобы помочь Мартынову и Якубову. Сам лично несколько раз поднимал солдат в атаку, но плотный огонь противника прижимал их к земле.
Вот на несколько минут смолкла стрельба. Рядовой Сундуткали Искалиев осторожно приподнял голову. Справа черная пасть вражеского дзота. Подползает к командиру роты:
— Товарищ командир, разрешите уничтожить дзот.
— Иди, Искалиев.
Воин пополз. Рота напряженно следила за каждым движением солдата. Вот Искалиев уже возле самого дзота. Из пасти дзота сечет и сечет злой пулеметный огонь. Искалиев приподнялся, метнул гранату. Пулемет как будто захлебнулся, стало тихо. Сразу же над полем прозвучало «ура!»: наши опять пошли в атаку.
Но что это? В пасти дзота вновь замелькали рыжие языки пламени.
Вспоминает Н. Адасев:
— Мы видели, как Искалиев приподнялся и тут же упал. Его ранило, а вражеский пулемет по-прежнему не дает нам поднять головы. И вдруг видим: Искалиев вскочил, подбежал к дзоту и грудью лег на амбразуру. В следующую секунду рота пошла в атаку.
Ни в одной инструкции или циркуляре, ни в одном военном уставе или наставлении не указано, что солдат должен грудью закрывать амбразуру дзота, что летчик должен идти на таран. Но бывают моменты, когда возникает необходимость действовать по воле сердца и умереть, чтобы спасти других. Так поступил Сундуткали Искалиев...
И в боях за эту высоту, как в любом другом сражении, — всюду, где требовались мужество, стойкость и героизм, мы неизменно видели в шеренгах бойцов разных национальностей. Великую дружбу советских народов в первую очередь олицетворяла армия. Эта дружба стала живым и вечным источником нашей силы, нашей победы.
В боях крепла и закалялась спайка воинов, готовых каждую минуту прийти на помощь друг другу, порою ценой собственной жизни выручали они товарищей из беды. Здесь, на высоте, легендарный подвиг Александра Матросова повторил казах Сундуткали Искалиев.
Как-то Адасев рассказал мне о таком случае. Их часть освободила небольшую белорусскую деревушку. Навстречу солдатам вышли жители, были среди них и дети. Мартынов взял на руки девочку — худенькую, слабенькую. Она прижалась к его груди; ей, видно, было так хорошо на руках у сильного, доброго дяди. И вдруг девочка сказала: «Дяденька, а вот в той деревне, где еще немцы, тоже живет такая девочка, как я. Вы пойдете в ту деревню?» И может быть, поднимая солдат в контратаку, думал Мартынов в тот час не только о своих родных местах, но и о той белорусской деревушке, в которой жила под фашистской неволей маленькая девчонка...
Говорят, истинное мужество приходит тогда, когда человек показал совершенную и полную способность оценить меру опасности, высокую моральную готовность выстоять перед ней. Именно такое мужество определяло в этом бою каждую мысль, каждый шаг, каждый поступок трех героев и всех, кто шел на высоту.
ЕЩЕ ТРИ наших воина немного раньше совершили бессмертные подвиги у высоты и удостоены за них звания Героя Советского Союза.
Один из них, Петр Виниченко, командовал ротой минометчиков. Большой остряк и шутник, временами даже озорной, он вообще-то был любимцем в полку. Многие удивлялись, как он, вчерашний колхозный бригадир, так быстро постиг искусство ведения боя.
У него, как у хорошего хозяина, все было на месте, во всем был образцовый порядок. Ну, к примеру, он всегда держал «про запас» мины. Случалось, они решали исход боя.
А тут разгорелся тяжелый бой в окрестностях деревни Селец-Холопеев. Почти все мины выпустила рота Виниченко, остались только те, что «про запас», а немцы лезут и лезут...
— Да, это был неравный бой, — рассказывает генерал-майор запаса В. Кувшинников, в тот период начальник штаба 80-го корпуса, — гитлеровцы бросили против нас танки, пехота противника устремилась на нашу минометную батарею. В роте Виниченко не оставалось больше мин.
Тогда крикнул лейтенант Виниченко: «За мной, ребята!», — и повел своих минометчиков в рукопашную схватку. Они отбросили врага.
После боя стояли они все в глубокой печали в тесном кругу, и на их руках умирал их любимый командир. Смертельно раненный, он до конца руководил боем. Его и похоронили здесь, рядом с высотой, в тихой деревне Селец-Холопеев — в той самой деревне, которую ценой своей жизни вернул Белоруссии веселый и смелый солдат Петр Виниченко.
ЧЕТВЕРО из шести героев легли здесь, чтобы их боевые товарищи пошли дальше. Галактион Размадзе и Иван Борисевич остались живы, но вышли они из этих боев с тяжкими ранами на теле, с непроходящей болью в душе.
Мы сидим вместе с Размадзе, он молчит, не отрывая взгляда от фотографий Мартынова, Якубова, Виниченко, Искалиева.
— Ах, какие же они все были молодые и красивые, — тихо говорит Размадзе. — Такими и погибли...
При форсировании Днепра и в боях за высоту Размадзе командовал батальоном.
Под покровом ночи солдаты должны были бесшумно переплыть реку, сделать проход в минном поле, перерезать проволочные заграждения и атаковать передний край обороны противника. Самое главное, конечно, — не выдать себя при форсировании. Без лишних слов, без рассуждений, «на ощупь» чувствуя и понимая друг друга, солдаты переправляются через Днепр.
Враг молчит. Вот уже и противоположный берег. И вдруг тишина ночи взрывается от уж*сного грохота орудий. Солдаты прямо-таки глохнут от него. Светло стало, как днем. Прямо солдатам в лоб из трех амбразур дзота несется пулеметный огонь.
Комбат тут же принимает решение. Молча, почти незаметно для своих, пополз к дзоту. Вот подобрался к самой амбразуре, приготовил гранату. Левой рукой, рывком толкает ствол пулемета в сторону и швыряет гранату прямо в амбразуру.
Рванулись вперед его ребята, и тут уж никакая сила не могла их удержать. Взяли первую линию обороны, вторую, затем с ходу станцию Тошицу, на которой захватили большие военные трофеи.
— Вот какие были у меня дела под этой высотой, — вспоминает Галактион Самсонович. — Ну, а на самой высоте Мартынов и Якубов уже без нас дали немцу по зубам. Жаль, погибли здесь. Мы дошли до Берлина...
Сразу за своим другом Размадзе переправился через Днепр и стал перед высотой артиллерист Иван Борисевич. Потому что пехота попросила: «Пусть и Борисевич вместе с нами. На том берегу у немца танков много, а он мастер на них...»
Наши закрепились на плацдарме, готовились к решающим боям. Немцы любой ценой пытались «сбросить» наших с плацдарма, прижать их к реке. Борисевич выглянул из окопа: не нравилась ему тишина, висящая над правым берегом Днепра. По своему опыту он знал, что обычно такая тишина всегда таит в себе неожиданную и грозную опасность.
— Танки! — крикнул наблюдатель.
Борисевич в один прыжок очутился у орудия, припал к панораме. «Только не пропустить, только задержать», — билась в голове тревожная мысль. Он видел сейчас только одно — эти танки, приближающиеся к позициям полка. Он не спешил: здесь надо было действовать наверняка. Сколько раз шли так на него вражеские танки, и Иван давно убедился: в такой момент, момент наивысшей опасности, главное — полностью владеть собой. И всегда в таких случаях его движения были предельно собранными и точными, мысль работала спокойно и четко.
А танки совсем близко. Уже видно, как ствол вражеской пушки «выбирает» цель. И тут главное — уловить момент, чтобы хотя на долю секунды опередить врага. И бить без промаха. Иван умел и «схватывать» такой момент, и первый же снаряд посылать прямо в цель. Рявкнуло орудие. Танк дернулся, по нему как бы прошла судорога, языки пламени поползли по броне. А плотный огонь наших пулеметов и автоматов прижал вражеские цепи к земле.
Борисевич «берет» второй танк — и вдруг дикий грохот, огонь обрушивается на артиллериста, на его товарищей, их орудие...
— Хлопцы, живы? — позвал хриплым, срывающимся голосом, выбираясь из окопа.
Никто не отозвался. У орудия дымилась рваная воронка. Иван понял все. И в тот же момент в его слух, в сознание врезался металлический рокот. Он глянул в поле. Прямо на орудие шел «тигр». Как-то добрался до орудия. Вскоре второй вражеский танк окутался черным дымом...
Долго не затихал жестокий бой. Вражеские танкисты, видно, отчаявшись в том, что им удастся уничтожить это странное орудие, ожившее после прямого попадания снаряда, стрелявшее без расчета, повернули назад.
Борисевич как стоял, так и рухнул всем телом на перебитый лафет орудия.
★ ★ ★
ЭТО были молодые люди, их биографии вмещались в несколько строк. Но они жили в стране, над которой светили звезды Великого Октября. Их воспитала и выпестовала Советская власть, наша партия, она утвердила в них чувство горячего патриотизма и преданности к своей Родине, к своему народу. Многие из них были коммунистами. Они пришли в Белоруссию уже опытными воинами. Они научились стойкости под Москвой и Сталинградом, их закалила Орловско-Курская дуга... И здесь, в боях за высоту, они еще раз показали, сколь велик дух советского воина, получившего от матери-Родины оружие и ставшего на ее защиту.
Сколько было таких высот на нелегком военном пути нашего солдата. Не каждая из них даже имела свое название. И эта, у деревни Лудчицы, значилась на штабных картах под цифрой 150,9. Но нет безымянных высот! Какая же она безымянная, если на ней погибали наши парни, у которых были имена, которые жили, чувствовали, любили, как мы с вами. Вот почему этой высоте люди дали самое дорогое и светлое имя — Высота Героев. И хотя нет здесь пока памятника, но величайшим живым обелиском вознеслась слава погибших, и дух народного бессмертия витает над высотой.
Последний раз я был на высоте осенью. Как всегда, пришел сюда с Назаром Адасевым, как всегда хожу по этим местам со священным трепетом. Почему-то мне всегда кажется, что земля здесь все еще пахнет порохом, а желтые березовые листья, густо усыпавшие землю, очень похожи на патронные гильзы...
В этот раз на высоту пришли ребята из соседней деревенской школы. Они стояли в молчаливом, строгом строю, и худощавый, остроносый мальчишка читал прерывающимся голосом:
Я иду по святой земле,
Я боюсь на нее ступать:
Здесь ребята гибли в огне,
И нельзя было им отступать.
Сколько было им? Двадцать, как мне,
Столько сделать они б смогли!
Им бы звезды топтать в траве,
Им бы к звездам водить корабли...
Назар Адасев стоял и, слушая стихи, украдкой вытирал слезы. Не смог сдержать слезы и Качур, впервые приехавший после войны на высоту. Он пришел к блиндажу Мартынова, к своему бывшему КП, спустился в ту самую траншею, где был в памятную ночь у полкового знамени и откуда провожал на штурм своих лучших бойцов. Стоял Качур в траншее и плакал. Плакал командир, прошедший всю войну, не раз бывший в самом ее пекле и много раз смотревший в глаза смерти. И бывшие его однополчане, стоявшие рядом, не удивились этим слезам.
Когда солдат плачет, значит, что-то особенно взволновало его. Волнение солдата — волнение святое.
М. ШИМАНСКИЙ (1975)