Вместе с женой мы валяемся на теплых камушках пляжа в местечке Лазаревское, недалеко от Сочи. Пляж пустынен. Кроме нас, еще три-четыре человека. Отойди шагов сто, и можно купаться голым. Вот еще какие-то две фигуры шагают по гальке в нашу сторону. Прохожие редки. Приближаются.
– Здравствуйте, Виктор Сергеевич!
– Батюшки, Олег, Геша! Здравствуйте! Куда вы?
– Решили исследовать Кавказское побережье. Идем от Новороссийска до турецкой границы, – шутит коренастенький, румяный Печников.
– Как вы здесь поживаете? Бросили писать ту пьесу или продолжаете? – спрашивает тощий и повыше ростом Ефремов.
– Пытаюсь доделать.
– Давайте! Мы за нее готовы бороться, нам она нравится… Ну, счастливо отдыхать! Мы топаем дальше.
Оба веселые, загорелые. С первого взгляда посторонний мог бы традиционно покачать головой и изречь: «Ох, эта молодежь! До чего пуста и беспечна. Одни гулянки!»
Конечно, кто же в молодом угадает взрослого. А ребята действительно озорные. Когда Ефремов и Печников пришли, можно сказать, птенцами, только что вылупившись из гнезда Школы-студии МХАТа, в Центральный детский театр, поначалу они казались такими тихими, такими скромными пай-мальчиками – мухи не спугнут. Но вскоре… вскоре, как только укрепились актерски, раскрылись иначе. Нет, это, оказывается, были не тихие хлопцы. Они принесли с собой что-то веселое, даже лихое. Вокруг них споры, смех, розыгрыши, озорство. Мало того, что Ефремов сразу же заявил себя обаятельным и, безусловно, одаренным актером и даже получил первый приз на смотре молодых актерских дарований, он еще увлек за собой в какой-то шумный и веселый карнавал закулисную жизнь театра. Вокруг него объединились. Видимо, и мальчишкой Олег был заводилой. Верно писал философ Джон Локк: «…и если из озорных детей, полных огня и жизни, вырастают иногда знаменитые и даже великие люди, то души слабые, придавленные, тихие редко вырабатываются во что-нибудь годное».
Упоминали они тогда на пляже о моей пьесе «Страница жизни», над которой я действительно долгое время мучился. Ефремов и Печников относились ко мне хорошо, так как дебютировали они в детском театре удачно именно в первой моей пьесе «Ее друзья». Получалось, вроде бы я и сыграл какую-то положительную роль в их жизни. Ох, как давно это было! Почти не верится, что тот беспечно шагающий со своим приятелем длинный загорелый паренек, этакий Тиль Уленшпигель, сейчас главный режиссер первого театра страны, что он уже пожилой человек с усталым, озабоченным лицом, с лицом и всем обликом скорее мастерового, чем того глубокого и тонкого художника, каким он является сегодня. Долгий, трудный, славный путь! Я бы сказал: великолепная карьера, если бы из этого слова не образовывалось другое – карьеризм. Мне всегда кажутся ничтожными люди, каких бы высоких должностей и наград они ни добились, которые действуют окольными, а порой и подлыми способами. Я знавал и знаю таких людей. Ефремов же всю жизнь упорно, страстно, целеустремленно трудится, с предельной отдачей всех сил, иногда до самоистощения. И если результатом его труда является достижение громадных высот в искусстве, то, пожалуйста, назовите это карьерой, не возражаю. Но не он идет за карьерой, она следует за ним.
Писать об Олеге Николаевиче трудно. Он фигура сложная, нередко противоречивая. И все-таки я хочу это сделать. Трудно еще и потому, что он многолик – актер, режиссер, педагог, организатор. Кроме того, он вечно в движении к намеченной новой цели и, следовательно, неожидан. Все эти сорок лет я никак не понимал, чего он в конце концов хочет. Ну, засветился своим актерским дарованием в Центральном детском, ну и свети, будь доволен. Черта с два! Хочет стать режиссером и ставит пьесу Коростылева и Львовского «Димка-невидимка». Удачно! Режиссер? Пожалуйста! Кажется, все. Нет, у него возникает идея создать свой театр. Вот тут-то талант организатора, способность лидера и стали выявляться в нем с особой яркостью.
Зачем новый театр? Страшно ответить: театральное искусство омертвело, МХАТ, вечный носитель нового, угас почти окончательно. Ефремов покушается на своего великого учителя. Нет, не затем, чтобы свергнуть кумира, а вдохнуть в него душу, оживить. Ищет соратников. Лидер их всегда находит. Он обладает магнетическим свойством. Силой тут никого не заставишь. Увлечь, только увлечь! И увлекает. Теперь-то мы их знаем: Евстигнеев, Толмачева, Волчек, Дорошина, Кваша, Табаков… Да кто из любителей театра не помнит славнейшую плеяду создателей театра «Современник»!
Открыть новый театр в те годы было и легко, и трудно. Легко оттого, что веяло ветром нового в нашей всеобщей жизни. Трудно потому, что новых театров не создавалось с 20-х годов. И откуда в актере такие организаторские способности! Высматривает во все глаза лучшую молодежь всех театров столицы, соблазняет новым. И идут, идут! Даже уходят из театров с более высокой зарплатой на самую мизерную. Ради нового, ради искусства.
Если уж говорить всерьез, искусство бесплатно. Это жизнь так устроена, что артисту, художнику, музыканту, скульптору надо платить за его труд. Когда-нибудь люди будут творить безвозмездно.
Я каким-то краем коснулся этого радостного, возбуждающего душу времени с самого начала будущего «Современника». Ефремов пришел ко мне в Зачмон – так мы, жители бывших келий Зачатьевского монастыря, называли свою обитель – и сказал:
– Виктор Сергеевич, мы создаем новый театр и хотим поставить вашу пьесу «Вечно живые». Вы не возражаете?
Какой же автор будет возражать, если его пьесу хотят поставить в театре, да еще затевается что-то новое!
Вокруг Ефремова вижу и самых интересных молодых режиссеров того времени: Эфрос, Львов-Анохин, Манюков; талантливый, но рано ушедший из жизни критик Саппак и целый актерский курс Ефремова в Школе-студии МХАТа. Сумел Ефремов сделать своими соратниками и старших: В.Я. Виленкина, прекрасного критика и хранителя лучших традиций МХАТа, В.З. Радомысленского, директора студии. Видимо, и в Московском комитете партии, и в Министерстве культуры также нашел Ефремов поддержку.
Пьеса репетируется по ночам в помещении Школы-студии. И уже хорошо обосновавшиеся в разных театрах молодые актеры, побыстрее разгримировавшись после спектаклей, спешили на ночные репетиции. И – до утра! А утром, утомленные, но счастливые, шли по ранним улицам Москвы к только что начинающим позвякивать трамваям. Я бывал на этих репетициях и помню эту раннюю, утреннюю Москву, полную тайной свежести.
Невозможно и нет смысла подробно рассказывать о тех днях. Но я думаю, что все, кто тогда объединился вокруг Ефремова, вспоминают о том времени как о счастливейших днях жизни. Молодость, поиск, прилив энергии, вера. Сначала театр-студия. И уже горячие споры вокруг. Одни снисходительно похлопывают по плечу: «Молодцы, молодцы! Конечно, не вершина… но мило, мило». Другие: «Чего они там мудрят! Бормочут себе под нос, не разберешь. Ерунда!» Но и настоящих энтузиастов вокруг все больше и больше.
Меня всегда удивляло и радовало в театре синхронное понимание и чувствование нового в искусстве молодых исполнителей и зрителей. Впрочем, чему удивляться! Понятно, у взрослых вкус с течением лет превращается в привычку. А как трудно отказываться от своих привычек, они же «замена счастию». Хочу тут же сказать, что при первых же серьезных успехах студии она вызвала взрыв яростного неприятия у некоторых актеров того времени.
Скромно играя то в крохотном зальчике студии, то где придется, Олег Николаевич с помощью Радомысленского добился возможности сыграть спектакль на сцене филиала МХАТа, что на улице Москвина. Это была большая победа лидера. А в 1956 году студии присвоили звание театра и назвали его «Современник». Крайне удачное название! И посыпались, как из рога изобилия, спектакли, спектакли, спектакли, преимущественно пьесы молодых авторов, которых тоже притягивал к себе Ефремов. А зрители выстраивались в длинные очереди в кассу, а то и с ночи дежурили у подъезда. Впрочем, подъезда еще не было, были двери.
С этим театром у меня связаны годы жизни. Сколько он мне дал радости! И не только от того, что там играли мои пьесы. Я получал в этом театре хорошую дозу простого зрительского счастья на любом спектакле. Пьесы свежие, режиссура молодая, актеры только что из печки! Очень уважая старых мастеров театра, наслаждаюсь их искусством, но новый звонкий голос, неожиданные, неслыханные доселе интонации да просто и сами юные лица вселяют в тебя жизненные силы.
Пожалуй, замечу: манера игры, которую требовал от актеров Ефремов, совпадала с той, которой добивался от своих актеров Анатолий Эфрос. Недаром оба они в одно и то же время росли в Центральном детском и оба чувствовали, что время требует обновления. В дальнейшем каждый пошел своим путем. Исполнением ролей актер Ефремов как бы подтверждал ту систему игры, которой требовал от других. Мне еще в те времена пришло такое сравнение: до Художественного театра актеры играли как бы по молекулярной системе. Станиславский расщепил молекулы, и его актеры стали играть по атомной системе, и эффект произошел поразительный. Ефремов старался расщепить и атом и во много преуспел. Как ни шипели старые актеры на эту новую, более правдоподобную манеру исполнения ролей «Современника», постепенно и они почувствовали, что играть по-старому стало неловко.
«Современник» креп от года к году, он просто стал любимейшим театром столицы. Скажем прямо, он создание Ефремова, хотя сам Олег Николаевич может это опровергнуть и сказать: вместе с соратниками.
Пожалуй, до недавнего времени я больше всего в Ефремове любил актера, даже не раз говорил ему: «Олег, вашей обширной деятельностью вы ущемляете себя как актера, вы в первую очередь актер». Ефремов выслушал мои слова – а я не раз произносил их ему – спокойно, не опровергал, не говорил «да, да», можно сказать, пропускал мимо ушей и поступал по-своему. Я и сейчас жалею, что Ефремов не сыграл, допустим, короля Лира или, когда был моложе, Хлестакова. В нем есть все – от трагизма до водевильной легкости. Я помню какое восхищение тончайшим беспощадным юмором он вызвал у меня, играя на вечере в ВТО рассказ Чехова «На чужбине». Зрительный зал то взрывался смехом, то замирал в недоумении – смеяться или плакать. Однажды, когда Ефремов исполнял роль Бороздина в «Вечно живых» – это было на ранней поре театра «Современник», который играл тогда в помещении гостиницы «Советская», – в предпоследней сцене с Марком Олег Николаевич столь глубоко вошел в суть происходящего, что мне показалось: нет, это не актер Ефремов, это живой профессор Бороздин в таком гневе, что я вместе с его дочерью Ириной готов был воскликнуть: «Папа, тебе нельзя так волноваться!» Казалось, Ефремов-актер потеряет контроль над собой и действительно с ним случится удар. Зритель, я бы сказал, сидел, ошеломленный и напряженный до предела. Актер Ефремов способен на такие выходы к порывам вдохновения.
Гражданская, социальная страсть Ефремова-лидера не выражается им риторически, а только через систему художественных образов. Думаю, Ефремову не будет обидно, если я скажу, что актер в нем часто главенствовал над режиссером. Если Ефремов ставил пьесу и сам играл в ней, он невольно (подчеркиваю: невольно) всю пьесу «перетягивал» на себя, на эту роль.
Был любопытный, даже космический случай, подтверждающий мои соображения. Олег Николаевич ставил мою пьесу «С вечера до полудня», где главный персонаж – спортивный тренер Ким. Ефремов взялся играть отца Кима – Жаркова. Перед началом репетиций Ефремов пришел ко мне и рассказал, как он замышляет ставить спектакль. Из этого рассказа я понял, что главный персонаж пьесы не Ким, а его отец – Жарков. Я редко суюсь в режиссерскую работу, но тут не удержался. «Олег, – сказал я, – вы в первую очередь актер и потому перетягиваете всю пьесу на себя». «Ничего подобного, – воскликнул Ефремов, – что вы, да в таком случае я не буду играть Жаркова!» Мне не хотелось, чтобы Олег Николаевич отказался от роли, и, как-то вильнув, я успокоил его. Спектакль (дело уже прошлое) был не из лучших. Но дальше случилось совсем неожиданное. Игорь Кваша, исполнитель роли Кима, неожиданно заболел, а вечером идет именно спектакль «С вечера до полудня». И Олег Николаевич берется сыграть Кима, тем более что на его роль Жаркова к тому времени был введен дублер. Как назло, в этот вечер я не мог быть на спектакле – не помню, не то болел, не то где-то выступал. А как мне хотелось видеть Олега в этой роли, я же мечтал, что именно он будет играть Кима! Я попросил жену непременно пойти на спектакль. И представьте, что Надя рассказала мне вечером: «Олег играл великолепно и сказал мне: Надежда Варфоломеевна, я сейчас понял, что главное лицо пьесы – Ким». Ефремов понял это не умом, а своей актерской сущностью. Впрочем, если бы Олег Николаевич играл какую-нибудь роль и без слов, все равно считал бы ее главной ролью в пьесе. И это его свойство замечательно!
Создан «Современник». Сыграно много ролей в театре и кино. Вон сколько таилось в этом худеньком юноше, беспечно шагающем вдоль черноморского побережья!
Но самое трудное дело было впереди. «Современник» цвел, был любим зрителями и критикой. И вдруг… Сидел я вечером дома. Звонок в дверь. Открываю – на пороге Олег Ефремов.
– Виктор Сергеевич, я к вам – посоветоваться.
Дело, очевидно, какое-то чрезвычайной важности, так как Ефремов к тому времени был уже не тот человек, который советуется с кем бы то ни было по пустякам, - уже советуются с ним. Проходим в кабинет.
– Садитесь, Олег.
– Мне предлагают возглавить МХАТ.
Эк хватил обухом по голове!
– Зачем вам МХАТ? У вас есть «Современник».
– Но, Виктор Сергеевич, гибнет главная театральная ценность страны. Нельзя же относится к этому равнодушно.
– Да бог с ней, с этой ценностью! Дело гиблое, не воскресишь.
– А я хочу попытаться.
– Вас съедят.
– Я знаю. Но хочу попробовать.
– Олег, – продолжал я, – есть время, когда грибы растут, а есть время, когда не растут. И потом – «Современник»?
– Его возглавит Галя Волчек.
Нет, я не представлял себе театр «Современник» без его создателя и руководителя, и я любил этот театр давно и горячо. Но одно дело – я не представлял, а он представляет. До глубокой ночи шел наш горячий разговор. Всеми доводами я старался убедить Ефремова не уходить из «Современника» и не пытаться реанимировать МХАТ. Должен напомнить тем, кто забыл, и рассказать тем, кто не знает, что в те годы МХАТ действительно переживал самый критический период своего существования. Произошло нечто ужасное. Зритель покинул этот когда-то священный храм искусства. Билеты во МХАТ продавались в нагрузку к билетам в театр «Современник». Внутренний организм МХАТа сотрясался от междоусобиц. И хотя были еще живы крупнейшие мастера, но и они не собирали публики. Уж чего бы Олегу не пировать победу! А он не пировал, он искренне сокрушался. Была у меня тогда в голове недостойная и мелкая мысль: уж не соблазняет ли Ефремова такой высокий трон?
Ефремов ушел от меня около двух часов ночи. Запомнилось, как мы еще на площадке продолжали диалог, и я крикнул: «Не делайте этого шага, Олег!» А он ответил: «А я попробую!»
Я пишу эти строчки с тем, чтобы признать свою неправоту и подчеркнуть силу Олега Ефремова. Видимо, исчерпав в какой-то степени свою фантазию в рожденном им «Современнике», создав плеяду прекрасных актеров, он не видел там дальнейшей точки приложения своих сил. А силы в нем бродили и бродили. И то, что он истинно страдал от разрушения МХАТа, я тоже вскоре понял.
Его назначили главным режиссером МХАТа, и началась битва Бовы-королевича. Тут-то с особой ясностью и проявились свойства лидера в уже возмужавшем Олеге Ефремове. Я часто задумывался над вопросом: «Какими чертами должен обладать лидер?» И в уме моем сложилась такая схема: прежде всего лидер талантлив и смел до отваги. Умен и находчив. Обладает громадной силой воли. Но самое главное – видит в далекой перспективе прекрасную цель, к которой стремится. Он раскрывает видение цели другим и увлекает в движении к ней за собой. Он еще может неточно знать пути к цели, но его уверенность в том, что он ее достигнет, столь велика, что, можно сказать, биологически передается другим. Ему верят. В идеале каждый руководитель должен быть лидером. Но, к сожалению, иные из них больше похожи на пастухов, которые идут не впереди стада, а плетутся сзади.
Назначение Ефремова на пост главного режиссера МХАТа началось с того, что один из славнейших и знаменитых актеров МХАТа сказал: «Ноги моей в театре больше не будет, пока этот мальчишка не уберется к чертовой матери!» Не знаю, была ли его нога в театре или нет, может, и была, хотя бы два раза в месяц. Актер этот давно умер – мир его праху! Много счастливых минут он доставил зрителям своей блистательной игрой. Любил его и Станиславский. Но все меняется и все проходит.
Недоброжелателей было больше, чем сторонников. Как там Олег Николаевич лавировал в создавшемся лабиринте внутритеатральных взаимоотношений, не представляю. Лично я от подобной ситуации бежал бы на край света. Он не бежал. Первые постановки Ефремова во МХАТе, конечно же, вызвали интерес, особенно у театралов. Сколько-нибудь резкого поворота к лучшему сразу не ощущалось. Ефремов, видимо, и не рассчитывал на чудо, на какую-то волшебную палочку. Теперь уже, глядя издали, можно понять, что перестройка театра шла не по линии его ломки до основания и постройки нового, современного здания на старом месте, а скорее напоминала реконструкцию, при которой бережно сохранялось все ценное, а обветшалое заменялось крепким новым.
– Если за четыре года не добьюсь успеха, – говорил мне Олег в тот памятный вечер, – брошу все и уйду, буду только актером.
Четыре года прошли. Заметных сдвигов не было. Так, кое-что мелькало. Но Ефремов не ушел с легендарного капитанского мостика. «Что там ему вдали мерещилось? Каким способом он произведет эту реконструкцию?» – думал я. Если не уходит, не отчаялся, значит, что-то видит вдали.
Дело театральных историков – проследить, как шаг за шагом происходило обновление МХАТа. Теперь каждый видит, что реконструкция произведена, МХАТ обновлен, воскрес из руин. Я считаю это и подвигом, и чудом. А дальше… дальше еще любопытнее. Лидер повлек за собой лучших актеров страны. К нему во МХАТ пришли Евстигнеев, Мягков, Вертинская, Борисов, Табаков, Доронина, Смоктуновский, да всех и не переберешь. И от прославленных актеров старшего поколения МХАТа А.О. Степановой и М.И. Прудкина я слышал в адрес их главного режиссера много добрых слов.
Хочу отметить еще одну черту Олега Николаевича, тоже примечательную и редкую в нашем театре. Увы, как часто главный режиссер того или иного театра никому не дает ставить пьесы в своем театре! Не поймешь, не то это жадность, не то страх, что кто-то поставит спектакль лучше его. Особенно боятся пригласить хорошего режиссера. У Ефремова всевозможных режиссеров пруд пруди. Даже Анатолий Эфрос сделал во МХАТе три постановки. И трон не покачнулся. А сколько молодых режиссеров! И все оттого, что Ефремов думает не о себе, а о деле. Пробует, ищет, отыскивает.
Я порядком старше Олега. Так и зову его – Олег. А он меня величает – Виктор Сергеевич. Так уж повелось с первой встречи: ему тогда было двадцать два, а мне – тридцать шесть. Я был опален войной, он только издали чувствовал ее дыхание. Долгое время мне казалось, что я в театральном искусстве понимаю больше его, а теперь вижу – нет, он теперь понимает больше, ушел дальше. А главное – находится в самом средоточии театрального дела. Понял я это, когда увидел его постановки пьес Гельмана и, конечно же, чеховского «Дяди Вани». Именно эта постановка Ефремова как бы окончательно сказала: МХАТ воскрес. Нет, это не прежний МХАТ, прежний стал историей, оставив после себя воспоминания в старшем поколении, в статьях, книгах, написанных о нем. Новый МХАТ обладает своими собственными свойствами, и, может быть, это особенно замечательно, так как он не стал мемориалом. Но билеты на спектакли МХАТа купить уже трудно. Постой-ка в очереди!
P.S. Статья эта была уже в редакции, как вдруг возникла необходимость в Post scriptum. И вот по какой причине: мы обсуждали с одним автором его рукопись, и он мне сказал:
– Я хотел показать свой рассказ Олегу Николаевичу Ефремову, мы с ним учились в одном классе, но постеснялся. Знаете, – добавил он, – Олег Николаевич прирожденный лидер…
Я так и подпрыгнул на стуле и воскликнул:
– А я недавно отдал в журнал «Смена» статью, в которой именно так характеризую Ефремова.
– Да, да, – воодушевленно заговорил мой собеседник. – Он и в классе всегда был лидером. Знаете, обыкновенно вожаком в школе бывает тот, у кого большие кулаки. Олег никогда не дрался, но все относились к нему с особым уважением, от него чем-то веяло, что-то притягивало к нему. Кстати, он после школы один год в Институте стали проучился. Вы знали об этом?
– Нет, не знал.
– Если бы он его окончил, то и в металлургической промышленности стал бы руководителем, директором завода, даже объединения. И министром мог бы стать!.. Да, да, он лидер. В нем что-то такое есть, чему слов не подберешь… От него исходят какие-то токи…
Очень я обрадовался этому разговору.
Виктор РОЗОВ.
Литературно-художественный и общественно-политический журнал Центрального Комитета ВЛКСМ «Смена», №6, /март/ 1986, с. 22-23.