Чудо есть , его не может не быть !

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ОБУЧЕНИЕ ДОКТОРОМ БУТЕЙКО МЕТОДУ ВЛГД ДЕВЯТИЛЕТНЕГО СЫНА ПОГИБАЮЩЕЙ ОТ
РАКА И АСТМЫ ЛАРИОНОВОЙ. БЛЕСТЯЩИЕ РЕЗУЛЬТАТЫ ИСЦЕЛЕНИЯ МАТЕРИ СЫНОМ.

ОБРЕТЕНИЕ ДРУГА

Ох уж этот смертоносный краситель! Где еще, в какой дикой азиатской стране выбившиеся в «красные
академики» потомки «передовых рабочих и крестьян» могли столь безжалостно травить вредоносной
химической гадостью свой собственный народ? Как художница Людмила Андреевна прекрасно знала, что
отечественные красители, синтезированные еще на основе знаменитого открытия Зинина, изготавливались на
высококачественных спиртах. Из превосходнейших российских трав.
Однако во второй половине пятидесятых, как раз ко времени окончания ею художественного училища и начала
трудовой деятельности спиртовые красители начали как-то понемногу и незаметно исчезать со складов
золотошвейной фабрики.

Превосходнейшие травы, из которых они изготовлялись, «рабоче-крестьянское» правительство сочло более
выгодным продавать за границу. Стране победившего социализма до за резу была нужна валюта. А
золотошвейникам взамен прекраснейших не губящих здоровье отечественных красителей предложили
импортную вещь. Английский, списанный с производства краситель - вреднейший синтетический суррогат... В
самой Англии он как-то особенно не прижился. Там хоть и ведали красильным делом распроклятые
капиталисты, однако травить до смерти ядовитыми парами своих «трижды эксплуатируемых рабочих» все-таки
не стали.
Посмотрели, поглядели да и сбагрили гнилой товарец в холодную, крепко взявшуюся за большую
химизацию «Рашу». Отечественные же начальники, не в пример заграничным, оказались куда терпеливее.
Не одной Вале с Аней пришлось (надышавшись сверх меры иноземным химическим суррогатом) не
по своей воле покинуть, сей белый свет с загадочным, тщательно скрываемым диагнозом, пока на пути
уже списанной со счетов в зарубежье химотравы не был поставлен шлагбаум. «Красная профессура» (в
угоду высокопоставленным «рабочее - крестьянским лидерам», обеспокоенным поисками валюты) долго и
упорно отстаивала возможность применения в нашей стране этого - не пришедшегося не ко двору в
Англии химиката. И лишь во избежание большого скандала (люди-то стали травиться пачками)
вновь приобретенный химический «шедевр» кое-как, с грехом пополам, впоследствии отменили.
«Шедевр» отменили, а инвалиды остались. Вообще-то, до этих ужасных отравлений, Людмила Андреевна
очень любила свою работу. На фабрике «Красное знамя» работали искуснейшие золотошвей, известные всей
стране художники-реставраторы. Такие, например, как Семницкий... Ларионову увлекал, прежде всего, сам
процесс реставрирования пробитых пулями и отделки вновь изготавливаемых знамен.
Сначала на полотно красками наносился рисунок, а затем уже шли в ход золотые нити. Фабрика выполняла
большое количество заказов для Министерства иностранных дел - изготавливали гербы. Для Большого театра
сделали необыкновенно красивый занавес.
В процессе работы применялись уникальнейшие китайские и японские способы нанесения рисунков вручную.
Это был действительно творческий труд. Но когда в 1962-м году у Ларионовой после знакомства с «шедевром»
начались тяжелейшие приступы удушья, когда, в конце концов, ей диагностировали опухоль в легких и в
двадцать шесть лет она практически оказалась инвалидом, ей стало не до творчества!..
В шестьдесят втором ее Женьке шел только третий годик. А когда сынишке исполнилось семь, маме
инвалидность оформили уже по закону. Куда только ни возил ее не на шутку встревоженный муж! Каким
только врачам ни показывал.
Крупный работник Министерства среднего машиностроения, он имел хорошие связи.
Двери практически любых больниц, институтов и санаториев были распахнуты для Людмилы Андреевны.
Но, не зная подлинной причины болезни (а она, как оказалось в дальнейшем, заключалась в глубоком
дыхании Ларионовой), врачи только понапрасну мучили свою невольную жертву. Дорого стоящие
(устроенные по знакомству) процедуры зачастую оборачивались для их подопечной лишь
дополнительными пытками.
Чего только ни нагляделась за годы этих бесплодных мотаний по лечебницам молодая, казалось бы, еще
лишь вчера бившая совершенно здоровым человеком, женщина! Поднагляделась, поднатерпелась и
крепенько возненавидела «высококачественную отечественную медицину».
В Институте физиотерапии и курортологии на Калининском проспекте ей сделали даже индуктотермию
(прогрев) надпочечников. Сделали не только ей - четверым женам ответственных работников. Одна из ее
сестер по несчастью скончалась тут же, не приходя в сознание...
Самой же Ларионовой перепуганная происшедшим взлохмаченная врачиха для подстраховки тут же дала
адренокортикотропный гормон. Один из тех, от которых ее и раздуло до ста килограммов. И униженно
просила не сообщать начальству, что Людмиле Андреевне после «целительных» процедур стало гораздо
хуже.
«Вы, милочка, к нам вне всякой очереди попали,- отводила врачиха в сторону свои воспаленные
округлившиеся от тревоги глаза.- Люди по три года ждут не дождутся. Так что войдите в наше
положение. Сапронова вот умерла (чего на всяком производстве ни бывает?..), да еще вы пожалуетесь...
Начнут выяснять: как попали, почему без очереди. Хлопот после не оберешься».
Ларионова не стала никуда жаловаться. Но злоба и недоверие к белым халатам прочно поселились в ее
душе. Если уж даже в таких блатных местах не приходится рассчитывать на помощь, то где же еще

остается ее искать? Жизнь явно катилась под уклон. От мужских гормонов стройную гимнастку сначала
разнесло свыше центнера. Потом пропал голос.
А к февралю шестьдесят девятого Людмила Андреевна перенесла уже две клинические смерти. Вновь
ужасно похудела. И третья, теперь уже очевидно самая что ни на есть настоящая смерть, явно находилась
не за горами. До самого последнего времени неминуемый трагический конец ей как мог, оттягивал
живший на одной с ними лестничной площадке врач-терапевт. Помогал, чем мог, по-соседски.
Но во время недавнего своего визита он вполголоса сказал мужу в коридоре такое, после чего не
оставалось уже совершенно никакой надежды. Ларионова даже лежа в постели, очень часто теряла
сознание. И говорившие в коридоре за дверью были абсолютно уверены, что их никто не услышит.
Однако Людмила Андреевна услышала все.
«Рак легкого, уважаемый. Вне всякого сомнения, рак легкого. Как это ни прискорбно, но мне следует вас
предупредить - ей остаются считанные дни...» - сосед говорил очень тихо, но Ларионова разобрала
каждое слово. И, удивительное дело, она не слишком-то испугалась услышанного.
Мучения последних месяцев были столь велики, что она, пожалуй, и сама бы глотнула цианистого калия,
попади он ей в руки. Одна только тревога за судьбу девятилетнего сынишки и заставляла ее кое-как
держаться на плаву.
- Женя, открой! - ей показалось, что она прокричала находившемуся в соседней комнате сыну, а на самом
деле из ее горла вырвался лишь легкий хрип.- Ну, открой же! - снова беззвучно пошевелила пересохшими
губами Людмила Андреевна. Ей почудилось, будто бы в дверь кто-то стучит.
Но это была лишь обычная галлюцинация. Просто Ларионовой очень хотелось, чтобы в дверь
действительно постучали. Мужу не удалось отпроситься сегодня с работы. Какое-то срочное совещание.
А они ждали! Всей семьей ждали сегодня приезда таинственного сибирского доктора.
Бутейко дал телеграмму, что будет в Москве проездом. Спрашивал, как до них добраться. Для Людмилы
Андреевны это и впрямь, вероятно был самый, что ни на есть, последний шанс. Про Бутейко они с мужем
узнали случайно. В начале шестьдесят восьмого мелькнула статья в газете в его защиту.
Первым к сибирскому целителю обратился муж. Ответа не последовало. Тогда (по настоянию супруга)
написала она сама. Ларионова понимала, что если сегодня не произойдет чуда, то к субботе она умрет. Ей
трудно было бы объяснить, почему свою кончину она связывала именно с ближайшей субботой, но, тем
не менее, Людмила Андреевна чувствовала, что без чуда воскресного рассвета ей уже не видать.
Она в очередной раз стала проваливаться в полубеспамятство, когда у входной двери и впрямь раздался
резкий звонок. Так обычно звонят очень занятые и постоянно куда-то спешащие люди. Стремительно
вошедшего в комнату доктора Людмила Андреевна различала с большим трудом. Двоилось в глазах,
мутился рассудок. «Ах, какой стройный!» - только и засело где-то в подсознании. Женя услужливо
пододвинул сибиряку стул, подал чистое полотенце.
Константин Павлович пробыл у них менее часа. Боялся опоздать на новосибирский рейс. Да и вообще было
видно, что он не способен долго усидеть на одном месте.
- ...Отравилась красителем. Говорят, уже раковая опухоль груди,- почти стонала Ларионова в редкие минуты
пробужденья от своего полубеспамятного состояния.
- Вы болеете оттого, что глубоко дышите! - категорично обрывал ее стройный доктор.- ТОЛЬКО ОТ ЭТОГО.
«У него пальцы двадцатилетнего юноши,- невольно отметила Людмила Андреевна, когда Бутейко склонился
над ней с фонендоскопом.- Длинные и холеные».
- Не делайте таких глубоких вдохов. Сдерживайте себя! - горячо втолковывал ей сибирский ученый.-
Постарайтесь максимально расслабиться. Живот должен быть мягким-мягким. А у вас - словно панцирь,-
Константин Павлович для сравнения постучал костяшками пальцев по подоконнику.
Ларионова плохо, очень туго воспринимала его советы. В тяжелой, будто свинцовой голове стоял сплошной
туман. Но кое-что ей все же удалось уловить. И, вероятно, главное - ее убивает ее же родное глубокое дыхание!
Она не все отчетливо поняла насчет техники расслабления. Да таковой в абсолютно строгом виде, похоже, пока
и не существовало. Но фраза о вреде глубокого дыхания намертво запала ей в душу. И потом рядом с ними все
время, теребя свои кудряшки, стоял Женька...
Понимая, что мать сейчас просто не в состоянии как следует выслушать и осознать все то, что говорил ей
приезжий доктор, он буквально глотал каждое его слово.

Не зря Бутейко всегда утверждал, что дети куда лучше схватывают его метод, чем взрослые. С ними не нужно
много спорить. Опровергать устоявшиеся взгляды. Скажешь такому слушателю - не закачивай в себя воздух
будто насосом, дыши, как мышка. Он мышкой и дышит.
Медицинских теорий, благославляюших глубокое дыхание, дети, как правило, познать, еще не успели. Твердый
стереотип в этом отношении у них еще не сложился. Поэтому им, в общем-то, пока еще было одинаково легко
подстроиться как в ту, так и в другую сторону.
И Константин Павлович, мигом оценивший сложившуюся с больной ситуацию, уже сам вскорости понял, что
излагать краткую суть своего открытия ему, по всей видимости, придется большей частью вот этому широко,
раскрывшему свои любопытные глазенки мальчугану, нежели чем его практически
находившейся все время в состоянии прострации безмерно больной матери.
- ...На обычном неглубоком вдохе втягиваешь, а значит, напрягаешь живот. И после обычного же выдоха
отпускаешь его - расслабляешься,- Бутейко положил руку мальчика себе на солнечное сплетение.- Чувствуешь,
как должно получаться?
Женя понимающе кивнул головой.
- Потом замираешь до первого, самого легкого желания вдохнуть. И как только оно появляется, начинаешь
потихоньку дышать, но так, чтобы сохранить это, только что возникшее чувство маленькой нехватки воздуха.
Живот при этом должен почти не двигаться. Вот как сейчас у меня,- доктор посильнее прижал к себе горячую
мальчишескую ладонь.- Двигается или нет?
- Нет! - восторженно воскликнул ребенок.
- Надо, чтобы и мама научилась так дышать. Тогда она непременно выздоровеет.
- Я только боюсь,- Женя повернулся полубоком к легонько зашевелившейся матери,- когда ей совсем плохо.
Мечется по кровати. Хрипит, стонет. Воздух ртом, как рыба, глотает,- мальчик широко открыл рот и даже
высунул для наглядности розовый язык.- Что тогда делать, не знаю. Скорая ей плохо помогает. Мама сама
говорит, что от лекарств ей потом становится только хуже.
- Если научишь маму по-новому дышать, таких приступов у нее больше не будет,- задумчиво вымолвил
Бутейко.- Ну, а на крайний случай,- он слегка пристукнул себя кулаком по коленке,- если уж видишь, что мама
никаких объяснений твоих выслушать не может, сама не в себе, то можно изредка прибегнуть и к другой
скорой помощи...
Доктор притянул мальчика к себе поближе.
- Обнимай ее тогда покрепче. Закрывай рот. Заставляй дышать только носом.
- И тогда мама не умрет? - с надеждой переспросил Женя.
- Да. Тогда твоя мама не умрет! - Бутейко решительно поднялся. Приближалось время отправки
новосибирского рейса.
Уже сидя откинувшись в мягком удобном кресле авиалайнера, Константин Павлович никак не мог отделаться
от образа этой женщины. Вроде бы больная, как больная. Мало ли он их повидал на своем веку. Но
изможденное, бледное, обрамленное темными волосами лицо художницы снова и снова навязчиво возникало в
его памяти.
А ведь есть в ней, пожалуй, что-то неземное,- словно бы автоматически констатировал Бутейко. Этакая
потусторонняя изюминка... Хотя, впрочем, это вполне естественно в ее положении... Она ведь и впрямь к
моменту его приезда находилась уже между небом и землей.
Он попробовал было читать газету, но между строчек на него вновь глянуло запомнившееся лицо. «Брови у нее
очень красивые. С изломом. И глаза - просто карий омут какой-то!» Доктор недовольно скомкал газету и сунул
ее в висящую перед ним на спинке переднего кресла зеленую сеточку.
Ему-то самому давным-давно ведь казалось, что с всякими там Любовями для него раз и навсегда покончено.
Да какая там, к черту любовь?! - Бутейко резко повернулся к голубому иллюминатору. Скорее всего, просто
жалость. Жалость и сострадание еще одной жертве официальной медицины... На том и порешим. И он
принялся сосредоточенно наблюдать за проплывающими под серебристым крылом рваными облаками.
Ночь с девятого на десятое февраля шестьдесят девятого года стала для заживо погибавшей до приезда Бутейко
Людмилы Андреевны датой ее второго рождения. Вспоминая все то, что ей удалось услышать из уст
сибирского ученого, а также опираясь на подсказки сына, она с ожесточением взялась за тренировки.
Если бы ей, кандидату в мастера спорта по художественной гимнастике, кто-нибудь сказал, что тренироваться
можно и лежа в постели, она бы сроду не поверила. Но эти вечер и ночь показали, что можно. Да еще как! До
пота, до жара, до полного изнеможения.
Она придушивала себя с такой яростью, что темнело в глазах. Всего лишь за ночь, за одну только ночь бывшей
гимнастке удалось поднять свою паузу с шести до тридцати секунд! Такие рекорды ей еще не приходилось

ставить ни разу на своем спортивном веку. Но ставка (ценою в жизнь...) была неимоверно высока. И страшно
хотелось выиграть.
В эту снежную февральскую ночь с ней произошло чудо. Самое настоящее чудо. Такого она до сих пор не
встречала ни в одной сказке. Буквально с первых же минут тренировки методом волевой ликвидации глубокого
дыхания ей стало легче. Да еще как легче!..
Ничего подобного она не испытывала от приема даже самых дорогостоящих и особо дефицитных гормонов.
Надвигающийся астматический приступ отскочил от Бутейковского самопридушивания, как черт от ладана.
Людмила Андреевна почувствовала, что у нее буквально крылья вырастают за спиной. Новые
жизненные силы потекли в организм мощным, сокрушающим на своем пути все выставленные болезнью
перегородки потоком.
Ей казалось, что ее буквально накачивают живой водой. Волна необычайной радости и оживления прямо-таки
топила ее с головой. Как на цветном киноэкране она вдруг до боли отчетливо увидела, какие колоссальные
ресурсы здоровья еще заложены природой в ее бренном, всего лишь несколько часов назад казалось бы
навсегда увядавшем теле.
Позже Бутейко объяснил Людмиле Андреевне, что у нее был так называемый витринный период. Период, когда
словно в ярко освещенной, по-праздничному обставленной витрине организм наконец-то выставляет на
обозрение все то, чем он действительно богат.
Когда, после стольких лет страданий, ухватившись за палочку-выручалочку метода, он демонстрирует свои
подлинные способности, до сих пор подавляемые смертоносным глубоким дыханием. После этой ночи
Ларионова перестала вызывать скорую, дотоле практически постоянно дежурившую у ее подъезда.
Знакомые врачи со скорой, прекрасные, уже чуть ли не породнившиеся с ней люди, решили, что их подопечная
умерла... Через неделю они сами (без всякого вызова) осторожненько позвонили в знакомую, покрытую
обшарпанным дерматином дверь.
И каково же было их удивление, когда вместо траурно настроенных родственников они увидели
похорошевшую и посвежевшую Людмилу Андреевну, наверное, впервые за последние месяцы самолично
открывшую дверной замок по неожиданному звонку!
Поначалу ошалевшие члены дружной бригады даже отшатнулись от нее, будто при виде кошмарного призрака.
Потом долго ощупывали ее руками, слушали фонендоскопом и чуть ли не просматривали на свет...
- Да я это. Я! - поигрывая бровями, улыбалась Ларионова.
- Не может быть! - вымолвил, наконец, старший группы, с трудом удерживая так и отвисающий от удивления
подбородок.- Такое впечатление, что вас попросту подменили...
- Может, и подменили,- неожиданно посерьезнела хозяйка.- Одна ночь меня подменила. Ночь на методе
Бутейко,- как ни старалась она объяснить своим верным друзьям в белых халатах, что собственно ее спасло -
они плохо ее понимали.
- На малом дыхании так измениться за одну ночь?.. недоверчиво покачивали головами бригадники,- Вы,
наверное, просто скрываете. Видимо, Бутейко дал вам какое-то особое зелье.
Ларионова пыталась возражать, но медики не захотели ей поверить.
- Ладно,- примирительно поднял на прощание свою пухлую ладошку старший.- В конце концов, это ваше
личное дело. У каждого из нас могут быть какие-то свои секреты. Но вы хоть,- он пристально посмотрел ей в
глаза,- таким же страдальцам, как сами, в помощи не отказывайте. Если пришлем к вам кого из них - не
прогоните?
- Не прогоню! - отчаявшись убедить скоростников, заверила Людмила Андреевна.- Только напрасно вы так
относитесь к моему рассказу,- она почувствовала, как краснеют ее щеки.
- Хорошо, хорошо, оставим это,- врач со скорой, увидев, что его пациентка начинает по - настоящему
волноваться, с опаской замахал на нее обеими руками.- Телефон наш вы знаете. Звоните, если что... Ну и за
согласие на прием наших тяжелейших больных тоже, конечно, большое спасибо! Неважно, чем вы вылечились.
Важен результат,- он с восхищением взглянул на нее в последний раз.- И дай бог, чтобы это Бутейковское
средство помогло так еще хотя бы одному-двум больным... Всего вам доброго.
Шаги бригадников уже давно стихли на лестничной клетке, а Людмила Андреевна все еще никак не могла
прийти в себя. Неужели так трудно поверить в метод, за одну ночь повернувший человека от смерти лицом к
жизни?!

Ведь эти только что вышедшие от неe медики не самые худшие представители белохалатной армии. Сколько
раз они мчались по вызову к ней на помощь и в ночь, и в пургу. Делали все, что только могли, чтобы вытащить
ее из смертельных объятий очередного приступа.
И вот эти же самые люди видят ее преобразившейся, уже неделю обходящейся без скорой помощи, и не могут
поверить! Людмила Андреевна до хруста стиснула свои тонкие длинные пальцы. Они, конечно, не в метод
Бутейко - они, прежде всего, в само его открытие о вредности глубокого дыхания не верят.
Ведь на каждом шагу, на всех утренних домашних и дневных производственных зарядках только и несется из
динамиков: дышите глубже. Сделаем глубокий вдох. Глубже, глубже. Как можно глубже! Провентилируем
хорошенько легкие. Ларионова чуть ли не застонала от нахлынувших на нее тяжелых воспоминаний.
Вот и довентилировались, додышались. Кто до скоропостижной кончины от красителя, как те же самые Аня и
Валя с их краснознаменной. А кто до постепенно сжираюшего тебя самое изнутри рака легких. И врачи, даже
самые лучшие из них, самые чернорабочие, которым приходится сполна расхлебывать эту страшную,
замешанную на человеческой крови кашу, не способны даже воспринять точку зрения по этому поводу ученого,
протягивающего им руку помощи.
Как жаль. Как ужасно жаль! Людмила Андреевна поудобней облокотилась на мягкую спинку кресла. Сколько

горемык можно было бы спасти. Сколько радости людям доставить! Ну, эти се знакомые со скорой хоть кого-
то из больных будут к ней присылать (когда уверятся, что сами абсолютно бессильны в данном случае).

А кого и к кому пошлют их начальники? Те самые, против которых написана прошлогодняя статья в защиту
доктора Бутейко. Не то, что никуда не пошлют - как бы самого автора открытия в тюрьму не упрятали.
Шарлатаном ведь уже объявили (так прямо и сказано в статье). Ну, а где место всем шарлатанам и жуликам,
про то все хорошо знают... От подобных раздумий на душе у Ларионовой стало невыносимо тошно. И выход из
подобного положения виделся ей только один: делать самой все, что возможно, для наиболее широкого
распространения метода ВЛГД. Помочь больным нынче, увы, вероятно, могли лишь сами больные.
В первые же недели тренировок методом Людмила Андреевна настолько окрепла, что смогла возобновить
прерванные болезнью занятия в историко-архивном институте, куда она поступила в надежде приобрести
вторую специальность. Не только возобновила занятия, но довольно скоро успешно защитила дипломную
работу!
Открытие и метод Бутейко поистине творили чудеса. Со скорой ей понемножку подсылали совершенных
доходяг. Она их потихоньку выхаживала. Одна престарелая пациентка-астматичка с недельку даже прожила у
нее на квартире. В больницу старушка от Ларионовой не вернулась - своим ходом (отвергнув помощь
сопровождающего) весьма поздоровевшая отправилась восвояси.
Так что в окрестностях Перовского района Людмила Андреевна со временем приобрела известность
таинственной и все могущей знахарки. И в душе этим даже маленько гордилась: как-никак, а худо-бедно
выполняет свой долг перед собратьями по несчастью.
Но в мае у нее произошел неожиданный срыв. Переоценив свои силы, похрабрилась без зонта под еще весьма
холодным весенним дождиком, раздышалась и свалилась в постель от сильнейшей простуды. Вместе с
простудой тут же возобновились уже забытые было астматические приступы, и пошатнулась, затрещала вера в
гений доктора Бутейко...
В начале июня, совершенно перепуганная всем с ней происшедшим, она кое-как добралась до далековато
живущего от столицы ученого.
- ...Что же это такое, Константин Павлович? - новоиспеченный историк-архивист обиженно надувала
подкрашенные губы.- Опять пошли приступы. Неужели я снова буду инвалидом?!
Как это ни странно, даже, несмотря на капризно выговариваемые пациенткой жалобы, Бутейко явно
обрадовался их встрече. Он снова (теперь уже, правда в Новосибирске и не при столь тяжелых обстоятельствах)
мог вдоволь заглядывать в коварный и бездонный карий омут. А его туда определенно тянуло... Первая их
встреча не прошла для него бесследно.
Спокойно посмеиваясь, он неторопливо продолжал заваривать свою необычную (известную лишь его
пациентам) кашу и зорко посматривал на симпатичную собеседницу. В соседней с кухней комнате он уже
детально обследовал ее и успел между жалоб выслушать рассказ и про дождичек, и про тяжелую простуду. А
теперь готовился лишь основательно вправить ей мозги. Больше больная в данный момент, похоже, ни в чем
другом не нуждалась...
- Обиделись на меня и Открытие болезни глубокого дыхания? - внешне вроде бы безразлично поинтересовался
доктор у Ларионовой.

- Но приступы-то идут! - откинув со лба вновь потемневшую (во время болезни она вся поседела) шелковистую
челку, слегка обдала его карим пожаром Людмила Андреевна.
- Идут, идут,- покорно кивнул головой доктор.- Однако здесь интересней другое,- он хитровато взглянул на
Ларионову, на секунду прекратив помешивать вкусно попахивающее коричневое варево.- Почему именно они
идут?.. Наверное, от испуга после простуды воля к тренировкам ослабла. Пауза подупала,- Константин
Павлович вновь взялся за ложку.
- Конечно, упала, если приступы...- со слабеющим нажимом произнесла Ларионова.
- А то, что вас в феврале похоронить должны были, вы совсем забыли? - тихо, но очень отчетливо продолжил
доктор.- Вам же в том виде, в каком я вас застал, наверное, не больше недели оставалось мучиться,- в его
глазах появился стальной оттенок.
- Да нет, я, конечно, очень благодарна...- под его немигающим взглядом Людмила Андреевна даже
приподнялась со стула.
- Бросьте! - Бутейко устало махнул рукой.- Христос из гроба людей поднимал, и то благодарности не увидел. Я
с вас не признательности лично себе - уважения к открытию требую. Вы же дверь мне не могли открыть! А
теперь вот до Сибири смогли добраться. Людей губит алчность. Нет чтобы радоваться каждому, пусть даже
самому маленькому успеху - они все соринку в глазу ищут.
- Безусловно, метод очень помогает,- Людмила Андреевна потеряла весь свой напор.- Я вот и другим больным
теперь сама помощь оказываю.
- На лекцию со мной поедете? - доктор придвинул к ней дымящуюся тарелку.
- Поеду! - мигом согласилась начинающая «вероотступница».
...И они поехали. И не только на лекцию, а в конце лета и в Крым, к ней на дачу. И один раз, и другой, и третий.
В сущности, оба оказались одинокими, заброшенными в этом мире людьми. И их словно магнитом потянуло
друг к другу.
С мужем у Ларионовой последние годы сложились весьма прохладные отношения. Он, конечно, возил ее по
больницам, устраивал в спецсанатории. Но здоровому мужчине, как ни крути, нужна все-таки здоровая, а не
смертельно больная женщина. Людмила Андреевна же (по словам врачей) была полностью обречена. Супругу
приходилось считаться с этим фактом. Волей-неволей он понемногу подыскивал ей замену.
И неожиданное «воскрешение» жены практически из мертвых уже в сущности ничего не могло изменить. У
него давно появилась и со временем окрепла другая привязанность... Так что, идя навстречу своему внезапно
вспыхнувшему чувству к неординарному ученому, Ларионова никого, в общем-то, особенно не удручала.
А для Бутейко в этом знакомстве (как всегда для него) решающую роль сыграла не только необычная, весьма
утонченная красота пациентки, но ее безоговорочное, поистине глубинное осознание важности и значимости
сделанного им открытия.
Он видел, с каким самозабвением Ларионова вела учебные группы больных на той же самой своей
севастопольской даче. Как она упоенно рассказывала им про собственное воскрешение. И в душе его
подспудно созревала мысль о том, что, вполне возможно, ему наконец-то и удалось встретить ту
представительницу слабого, но и прекрасного пола, которой ему последнее время определенно недоставало.
Как бы там ни было, жизнь для обоих обрела новый привкус, и он, похоже, устраивал каждого. Во всяком случае, о
близкой смерти (естественной или насильственной) больше никто из них уже и не помышлял. Жизнь хоть и не
становилась прекрасной (для этого у Бутейко было пока слишком много врагов), но зато наверняка продолжала
оставаться весьма удивительной, а одно это уже само по себе немаловажно.
Враги (вполне возможно) еще когда-нибудь смогут стать друзьями. Плохое вдруг да обернется хорошим. А вот
безысходность и беспросветная скука обыденной серенькой жизни вполне реально могли сделать несносным земное
существование для них обоих. Слава Богу, этого не случилось. С лета шестьдесят девятого у Бутейко появился не
просто еще один новый соратник. У него появился настоящий друг, которого ему в последнее время сильно не
хватало. Теперь сыпавшиеся на доктора со всех сторон удары судьбы можно было делить пополам. И боль,
причиняемая ими, становилась вдвое слабее.