Год 1914 й
Весна выдалась на редкость благоприятной. Крестьяне по всем их приметам, радовались праздникам хорошего урожая. Сборы в поле заняли почти два дня. В последний перед отъездом день, хозяин в хорошем расположении, после обеда поднес мне пиджачок и хорошие Сарапульской фабрики сапоги, – на померь, когда я все это одел и оказалось как говорят впору, я был очень рад в особенности сапогам.Хозяин видя мое довольное лицо сказал, – вот для тебя берег, старайся работай и с Богом пользуйся. Как я сразу не заметил всей фальши и всей подлости в его словах. Выехали в поле на семи лошадях: одна пара впряжена в передвижной вагончик для жилья в поле, сзади был привязан племенной жеребец впряженный в сеялку, остальные пять везли все необходимое в поле, включая посевное зерно. Ольгунька тоже была временно дополнительным работником для боронования, разделение труда с ней мне было приятным. Приехали на самое ближнее поле, в шести верстах от села и вполне подготовленное для сева. Вспаханный пар не требовал даже предварительного боронования. После обеда приступили к работе. На самой сильной лошади, впряженной в сеялку, хозяин благословив стал засевать полосу, после сделанных им трех оборотов привязал лошадь. Стал показывать мне как нужно боронить. Я должен боронить на трех лошадях т.е. три бороны одна за другой, Ольгунька на двух лошадях. Эта простая работа была мной сразу понята. Ольгунька вторую весну принимает участие в бороновании. Участок был засеян в четыре дня, потом переехали на самый большой и отдаленный участок в 15 верстах от деревни. Хозяин сказал, – ну уезжаем до конца сева, до праздника Николы.
Ольгунька больше не участвовала в полевых работах, мне пришлось боронить на пяти лошадях. При крутом повороте на углах, некоторые из лошадей переступали тяговые посторонки, что при недосмотре, ноги лошадей стирались до крови, а если щекотливая лошадь, то может быть хуже, о чем я был предупрежден, а по этому особенно следил. Когда хозяин успевал засеять большую площадь, уезжал к вагончику, выпрягал лошадь и отдыхал, я на пяти лошадях весь день мотался по полю ведя за повод переднюю, верхом садиться на лошадь хозяин не разрешал. Работал с рассвета и до темна, иногда так уставал, что вечером не смотря на вкусный ужин я в полудремоте действовал ложкой. Утром с трудом поднимался, потом втянулся легче стало. В субботу хозяин уезжал домой со строгим приказанием: смотри у меня, чтоб лошади небыли голодными, приглядывай за ними, не просыпай. Воскресенье было самым тяжелым днем для меня. Один, поговорить не с кем, такая тоска нападала, что места не находил. Читал взятые с собой книжки, ходил вокруг наполовину заросшего озера, в котором кроме лягушек ничего не было. Пробовал спать но тяжелые чувства одиночества не располагали ко сну и когда наступала ночь, я после уборки лошадей рад был забыться сном. Утром старался не проспать и к приезду хозяина накормить лошадей, позавтракать.
Однажды в обеденный перерыв хозяин увидев на полке мои книжки, взял их в руки, посмотрел в них, потом как-то непонятно посмотрел на меня, спросил, – ты что выехал в поле работать или книжки читать? Ишь скубент какой, – и на не догоревшем еще костре сжег мои книжки. Лишив меня единственного утешения в минуты одиночества. Я никогда не думал, что есть такие люди, название которым в то время я не мог придумать. С этого началась моя скрытая ненависть к нему. До этого я иногда вступал в разговор с ним, после этого случая я совсем не стал разговаривать с ним, за исключением необходимых вопросов в работе, он это понял, но как видно ничуть не раскаивался в своем поступке.