После дембельского аккорда в консерваторию он уже не вернулся – а сразу отправился в Вильнюс, в Свято-Духов монастырь, где частенько бывал в детстве.
- На самом деле, я, уже поступая в консерваторию, знал, что я не хочу учиться там до конца. Но как бы поступить было положено, поскольку я окончил музыкальную школу, и вроде бы, если я бы даже не подал заявление, то это было бы неправильно. Поэтому я заявление подал, поступил, проучился столько, сколько было необходимо до ухода в армию, а после армии, в общем, резона возвращаться в консерваторию уже не было, потому что я хотел служить Церкви.
А почему я выбрал именно Виленский Свято-Духов монастырь? Потому что я туда ездил, еще будучи школьником. Мне там нравилось, мне нравилось, что это небольшой монастырь, что там не 100, не 200, не 300 монахов, а всего 10. Мне нравилась атмосфера монастыря, богослужения. У меня сложились какие-то очень теплые отношения с архиереем — владыкой Викторином, который потом меня и рукополагал.
- Когда Вы туда отправлялись, Вы уже решили, что Вы будете монахом?
- Я точно знал, что я хочу быть священником, и я не планировал создавать семью. Мне почему-то казалось, что я сначала должен стать священником, а потом уже стать монахом, но архиерей рассудил иначе. Он сказал: «Вот ты примешь постриг, а уже потом мы будем решать, рукополагать тебя или нет.
- То есть, получается, не Вы сами решили, да, о своем постриге, приняли решение?
- Нет, ну, когда я поступил в монастырь, я сделал это совершенно сознательно, и я понимал, что, рано или поздно, это закончится постригом. Правда, я не думал, что это будет так быстро.
- Как быстро это произошло?
- Это произошло через полгода после того, как я туда поступил. Мне было 20 лет, я был пострижен в монашество и через день рукоположен в сан иеродиакона. А еще через 2 месяца я был рукоположен в сан иеромонаха.
- А от чего сложнее всего было отказаться в миру? Вот с чем сложнее всего было расстаться, когда Вы приняли монашеский обет?
- А у меня не было ничего такого, с чем мне было сложно расстаться. Самое, наверное, главное в моей какой-то профессиональной жизни — это была все-таки музыка, потому что я ей отдал всю свою юность.
Я занимался, когда играл на скрипке, по 3-4 часа в день, потом, я писал музыку, но к моменту, когда я поступал в монастырь, я с музыкой внутренне совершенно расстался, и у меня не было чувства, что я отрываю от души какую-то ее существенную часть.
Это отпало, как что-то, что я, как мне тогда казалось, перерос, и я вообще думал, что моя музыкальная страница, что музыкальная страница моей жизни закрыта раз и навсегда.
- А правда, что Вы решили даже не слушать музыку?
- Да, я решил даже не слушать музыку, потому что я тогда придерживался достаточно радикальных взглядов. В частности, я считал, что классическая музыка вредна для монашеской жизни, и я много лет не слушал музыку.
- Почему?
- Под влиянием некоторых духовников, а также одного известного композитора — Владимира Ивановича Мартынова, который в те годы проповедовал, что только знаменное пение надо слушать или григорианский хорал, а что все, что произошло после, это уже душевное и страстное. И вот я перестал слушать классическую музыку и не чувствовал себя в чем-либо лишенным.
- Но сейчас Вы так не считаете?
- Сейчас я так не считаю.
- А когда Вы приняли монашеские обеты, в чем Ваша жизнь изменилась больше всего?
- Моя жизнь изменилась, прежде всего, в том, что я больше не принадлежал себе, и что я жил в послушании Церкви. Когда человек принимает монашеские обеты, он делает это добровольно, но все, что следует за этим, это уже то, что не он решает, а то, что за него решает Церковь.
Он поступает в полное подчинение Церкви, в полное послушание, и это для меня было внутренне очень легко, потому что я Церкви абсолютно доверял, как я ей и сейчас доверяю. Я понимал, что Церковь лучше за меня решит, что мне надо делать, чем, если я это буду сам решать.
Из программы "Как я стал монахом" (телеканал "СПАС")