Кто я такой, чтобы рассуждать о Гершвине, это вопрос не к автору того, что появится ниже, а к любому, кто пробует постичь до конца не постижимое, включая самых компетентных специалистов. Каким бы проницательным ни был анализ, всегда остается нечто скрытое, подобно глубоководным формам жизни, которые легче вообразить, чем увидеть воочию.
Мое знакомство с музыкой Берлина и Гершвина началось не с "Порги и Бесс" и не с каскадных дуэтов Астера и Роджерс, а с двух композиций на одной пластинке Рэя Чарльза, купленной у потрепанного типа за символический "пятнарик" в один из в точности таких же сентябрьских дней, какие стоят сейчас.
Только в музыке этого диска не было той особой живости бабьего лета, которую от середины апреля отличает только цвет опадающих листьев. Записанный в середине 60-х альбом скорее сковывал, нежели будоражил. Вместо танцевальной лихорадки он повергал в созерцательное оцепенение.
Инструменты и голос торжественно и глухо резонировали в просторном, но запертом помещении, и почему-то это был не молитвенный дом, а дворец культуры.
Несмотря на присутствие одной-двух темповых песен, программа создавала иллюзию несовместимого с реальным миром замедления. Словно с каждой из них температура плавно снижается до заполярного уровня. People звучала как партийная панихида,
В I'll Be Seein'You присутствовал инфразвук похоронной процессии в сопровождении скрипичного, а не духового оркестра. На осеннем ветру, треплющем ленты венков и полы плащей.
Тебе завязали глаза и велели не двигаться.
В таком состоянии я впервые услышал How Deep Is The Ocean Берлина. И описать это можно одним словом - погружение. Не прыжок с моста или за борт, а постепенное нисхождение к низовым вершинам, скажем так, гнозиса, пока ты узнаёшь, что находишься на дне, а не на поверхности.
При метраже менее сорока минут альбом казался бесконечным. Дойдя до второй стороны, я обратил внимание не заголовок: Рэй Чарльз приглашает вас послушать.
Чтобы услышать то, сложно заметить глазами, и еще сложнее убедить себя, что это тебе не мерещится.
Три четверти материала были довоенных лет и довоенного качества. Такие пьесы предлагают разучивать ансамблям пожилые худруки, чтобы как-то сбалансировать более свежую иностранщину в репертуаре своих подопечных, не рискуя вылететь с должности.
В полуночном доме культуры репетировало сразу несколько составов, и в каждом солировал голос Рэя Чарльза, местами совершенно не похожий на голос Рэя Чарльза, каким он звучит в Unchain My Heart или What'd I Say.
Время от времени он переходил на доисторический фальцет, только не взмывая к небесам, а отступая в пещерные лабиринты подземелья.
Мысленно я бродил по коридорам верхнего этажа, вспоминая о "Семи комнатах мрака", так же запертых изнутри.
За дверьми одной из них горел свет, скорее канделябра, нежели лампочек в патронах. Первые такты фортепиано напомнили мне Words, цепкую мелодию Би Джиз, которую я тщетно пытался подобрать, всякий раз оказываясь вблизи от инструмента.
И это была она "Любовь, которая вошла вместе с тобой"...
and I forgot the gloom of the past
One look and I had found my future at last
One look and I had found a world completely new...
Пьеса Джорджа и Айры Гершвина, чья музыка вошла мне в душу вместе с нею, заглушив происходящее в остальных "комнатах мрака". Я открыл "атлантиду", в полном объеме увидел айсберг, заслоняемый роем назойливых джазовых стандартов, вошел в обитаемый замок, чей адрес везде и нигде.
Рэй Чарльз осуществил не реконструкцию в стиле ретро, а вернул музыке Гершвина её допотопное значение в мистическом смысле этого, для многих, обидного слова.
George Gershwin (Jacob Gershwine; September 26, 1898 – July 11, 1937)