Меня часто спрашивают: когда и как родился в вас актер? Я не могу ответить на этот вопрос. Мне даже кажется, что точно на этот вопрос не ответит ни один из моих собратьев по «цеху». Но одно я берусь утверждать наверное: в актерство человека приводит неуемное беспокойство, неприятие никакой иной профессии.
То есть молодой человек может, конечно, пойти после школы на производство, поступить в любой институт, окончить его и какое-то время работать по специальности. Но страсть, это удивительное состояние души, рано или поздно бросает человека в объятия навсегда любимого дела.
Ведь учился в Горном институте Евгений Урбанский, в университете – Ия Саввина, Андрей Мягков, работала после окончания вуза в конструкторском бюро Ирина Архипова… Я мог бы привести много таких примеров. Просто в каждом конкретном движении души разные скорости.
…Мой отец был рабочим, в свободное время пел в хоре, обладал прекрасным басом. Старший брат, Сергей, играл в знаменитой «Синей блузе». Естественно, это подогревало во мне, совсем еще мальчишке, какие-то смутные, непонятные желания, душевные волнения, которые, впрочем, не были решающими. Как многие дети, я просто любил представлять, во что-то играть.
Мне было пятнадцать лет, когда началась война, и я стал работать слесарем на горьковском заводе «Красная Этна».
Честно говоря, уже не помню, с какой скоростью я приближался к мысли стать актером, но, забегая немного вперед, скажу, что в 1944 году сдавал экзамены и был принят в студию при драматическом театре имени Горького. Учиться тогда мне не пришлось: не отпустил завод, нужны были рабочие руки… В свободное от работы время играл в спектаклях любительского драмкружка, был ударником в самодеятельном джазе. И продолжал работать слесарем.
Руководил драмкружком в заводском клубе актер горьковской драмы Виталий Васильевич Соколов. И хоть был я в том коллективе на случайных, так сказать, ролях, Виталий Васильевич присматривался ко мне и часто, идя со мной домой после репетиций (а жили мы рядом, километрах в семи от клуба), много и интересно рассказывал о театре, его истории, приоткрывал шторки в совершенно неведомый мне мир. Пока мы шли наши семь километров, я заслушивался его монологами, лишь изредка и робко о чем-то спрашивая у Виталия Васильевича. То были первые мои театральные университеты, первое прикосновение к таинству, постигать которое – тогда я об этом не подозревал – придется мне всю свою жизнь. Вот уже тридцать восемь лет как приобщился я к театру, но до сих пор сцена продолжает очаровывать меня своей тайной, которую не дано, видимо, отгадать никому.
В ту нелегкую военную пору я проходил еще одни университеты, главные в жизни каждого человека, – университеты труда. Как знать, не тогда ли научился по-настоящему ценить трудовую копейку, понял цену заработанному куску хлеба… Рядом со мной работали взрослые люди и много моих ровесников – такие же подростки в замасленных тужурках, худые, полуголодные, с не по-детски серьезными глазами, в которых часто таилась и грусть, и боль: с фронта приходили невеселые вести, кто-то получал «похоронки»…
Сегодня я вспоминаю этих ребят, которые и домой-то редко уходили с завода, там же, недалеко от своих рабочих мест, забывались в коротких полуснах, потом снова становились к станку, брали напильники, сверла, лопаты, метлы… Это было нормой, нормой ежедневного существования пацанов, у которых война отобрала, украла саму прекрасную пору – детство, отрочество. Пору, когда возникает первая, еще робкая влюбленность, рождающая мечты о будущем…
Мне думается, я хорошо знаю современную молодежь. В абсолютном большинстве своем – умные, честные люди. И очень чуткие на правду и ложь. И претензии, если они возникают, надо бы предъявлять не столько к молодым, сколько к тем, кто с молодыми работает. Потому что «на корню», как говорится, каждый наш молодой человек рожден в однородной – справедливой! – социальной среде, и «достукиваться» до самых глубин его совести следует умело, тактично, без показухи, окрика, менторства, которым, к слову сказать, часто заменяют наставничество. Искренность, истинное слово, обращенное к молодому человеку, всегда – совершенно убежден в этом – найдет отклик в душе…
…Лишь спустя два года после окончания войны, в сорок седьмом, я стал учиться в открывшемся в Горьком театральном училище, причем экзамены сдавать мне на этот раз не пришлось, так как курс набирал тот же педагог, что и в сорок четвертом году, и мне были зачтены результаты первых экзаменов. Тогда же поступили в училище и стали моими однокурсниками ныне известная киноактриса Людмила Хитяева, которая, к слову сказать, собиралась стать врачом, и мой нынешний коллега по театру Михаил Зимин. Так сложились наши судьбы: молодыми учились с Мишей на одном курсе в Горьком, а нынче состоим в одной московской труппе во МХАТе.
В 1951 году я окончил училище и получил назначение во Владимирский областной драматический театр. Мне предлагали остаться в Горьком, играть в ТЮЗе, но я тяготел к «взрослому» театру и уехал во Владимир. Там я познакомился и подружился с Владимиром Кашпуром, актером редкого таланта и обаяния. Сегодня Володя, мой одногодок, также работает в Художественном театре. Кинозрители знают его по многим фильмам.
Во Владимире проработал три года, которые не прошли для меня бесследно. Не очень многое, но кое-что стал понимать. Например, то, что театр – это профессиональная работа. А это очень ответственно, как, впрочем, все, что человек начинает впервые делать профессионально. Понял, что жизнь периферийного актера – неспокойная и многотрудная жизнь со множеством почти ежедневных выездных спектаклей на десятки близких и дальних площадок в различных районах области. Возвращаешься с этих выездов часто почти ночью, а утром надо быть бодрым, готовым к очередной репетиции. Периферийный актер играет много больше спектаклей, чем столичный, условия работы более жесткие. За три года я сыграл 23 роли! Помню, играл Меркуцио в «Ромео и Джульетте», почтмейстера в «Ревизоре», Лункинса в «Ночи ошибок»…
После трех лет работы во Владимире я вновь стал… студентом, поступил на третий курс Школы-студии имени Немировича-Данченко при МХАТе. Почему? Понял: надо еще учиться. Почувствовал опасность заштамповаться, испугался, что, заштамповавшись, и вовсе потеряю себя как актера. Интуитивно потянулся к более высокой, более прочной, что ли, театральной культуре, к общению с большими мастерами. Между прочим, то же самое почувствовал и Володя Кашпур. Кажется, на следующий год или через два года он тоже приехал в Москву и, как и я, поступил в школу-студию.
Когда его приняли на третий курс, преподавательница французского языка сказала Виктору Яковлевичу Станицыну:
– Как же быть с ним? Он ведь не прошел нашего курса.
Виктор Яковлевич взглянул на нового студента – явно не княжеская внешность, в салонных сценах едва ли понадобится. Улыбнувшись, ответил:
– Поставьте Кашпуру зачет, ему французов не играть.
Недавно в фильме Киевской киностудии «Капитан Фракасс» по приключенческому роману Готье Володя сыграл… француза. Узнав об этом, я сказал ему:
– Свят, свят! Не боишься провала?
– Успокойся, – ответил он, – играю… слугу.
…Итак, я поступил на третий курс школы-студии МХАТа. И это было нелегко. Во-первых, в школе-студии был строгий отбор. Да еще сразу на третий курс. Но главная, пожалуй, трудность была иного характера: сложно было психологически настроить себя на повторную учебу после трехлетней работы в профессиональном театре, подавить в себе себя, профессионала. И то, что я смог это сделать, считаю своей первой победой в жизни. Положение усугублялось еще и тем, что я был самым великовозрастным студентом, мне было двадцать восемь лет, а рядом сидели совсем юные ребята – Миша Козаков, Таня Доронина, Олег Басилашвили, Витя Сергачев…
В 1956 году окончил школу-студию и был принят в Художественный театр. В это время группа молодых актеров во главе с двадцатидевятилетним Олегом Ефремовым, работавшим в ту пору в Центральном детском театре, готовилась к созданию своего театра. Входил в эту труппу и я. Как говорится, денно и нощно репетировали мы пьесу Виктора Сергеевича Розова «Вечно живые». Выбор этой пьесы был не случаен: заложенные в ней мысли, моральные принципы, высочайшая гражданственность и публицистичность полностью отвечали нашим представлениям о будущем театре. И несмотря на то, что пьеса была о военных годах (позже по ней режиссером Калатозовым и оператором Урусевским был снят прекрасный фильм «Летят журавли» с Алексеем Баталовым и Татьяной Самойловой в главных ролях), основным объектом нашего внимания становились современность, современное осмысливание понятий о чести, совести человека, нравственные проблемы его сегодняшнего дня.
Театр был назван «Современник».
Главным событием в своей актерской судьбе считаю встречу и продолжающуюся вот уже более тридцати лет творческую и житейскую дружбу с Олегом Николаевичем Ефремовым. С ним подготовлены почти все роли, сыгранные в «Современнике», а затем и во МХАТе, куда в 1971 году я перешел вслед за своим добрым другом и руководителем. В начале этих «мемуаров» я утверждал, что не могу ответить на вопрос, когда родился во мне актер. Так вот сейчас начинаю думать, что, пожалуй, к началу моего творческого содружества с Олегом Николаевичем и относится это самое рождение.
Впервые снялся в кино в 1956 году, сразу после окончания школы-студии. Режиссер Владимир Петров пригласил меня на эпизодическую роль полковника Петерсона в фильме «Поединок» по Куприну. Видимо, со стороны моя полнейшая беспомощность на съемочной площадке выглядела смешно. Для меня же каждое пребывание перед кинокамерой было глубоко драматичным и мучительным. Я постоянно забывал текст, сильно смущался не только этим обстоятельством, но и несколько вольным со мной, дебютантом в кино, обращением сотрудников съемочной группы, которые не принимали во внимание мое состояние. А состояние было жутким…
Когда фильм сняли и для меня, как говорится, все злосчастья остались позади, сотрудники группы были приятно удивлены: они совершенно не ожидали, что в небольшой эпизодической роли, сыгранной начинающим актером кино, выявится какая-то живинка. Удивился и режиссер фильма.
– Где нашли этого актера? – спрашивал он после просмотра.
И я стал регулярно сниматься. Помню, когда получил приглашение на роль профессора Плейшнера в многосерийном телевизионном фильме режиссера Татьяны Лиозновой «Семнадцать мгновений весны», засомневался в конечном результате своей работы. Дело в том, что участие этого персонажа в фильме было фрагментарным, вызывали меня на съемки с большими перерывами, и я не имел возможности проследить единую, сплошную линию роли. И поэтому очень волновался, когда вместе со всеми смотрел в те вечера фильм. Совершенно для меня неожиданным было то, что роль «срослась», собралась в единый характер, человеческую судьбу. Много в ту пору, когда вышел фильм, говорили о придуманной мною походке Плейшнера. Я улыбался. Улыбались и те немногие из моих друзей, которые знали, что походка эта появилась раньше, чем был произнесен перед кинокамерой первый текст Плейшнера. Как, почему такое случилось (обычно ведь бывает наоборот), не берусь объяснить.
Роль, как мне кажется, надо играть легко. Если думаешь, что порученная тебе роль далека от тебя, не берись за нее. Но лучше всегда думать наоборот: смогу, во мне есть все для этой роли! И если трудно – трудись и преодолей. Главное – верить в свои возможности. Я всегда примечаю, что со мной происходит на первых репетициях. Если легко, если какие-то отдельные сценические куски сразу получаются, вижу в этом залог будущего успеха. Впрочем, у каждого актера это ощущение возникает в различные моменты.
Знаете, о чем вдруг подумал? О том, что, в сущности, мы, актеры, живем на одних потерях. Не понимаете? Только что я сказал, что работа над ролью продолжается еще долго после премьеры. Но ведь однажды эта работа заканчивается. Да и саму роль перестаешь играть, спектакль сходит с репертуара… И так всю жизнь: роль сыграна и… ушла. Навсегда. В кино это происходит не сразу, в театре, слава богу, нет. И все-таки потеря. Но это не трагедия. Потому что любая роль, хочет того актер или не хочет, что-то оставляет в нем. Порой даже трудно, порой почти невозможно сказать, что именно. То же происходит в жизни любого, мне кажется, человека. Строителя, например. Вот построил человек дом, и живут в том доме люди. А строитель работает уже на другой площадке. Но ведь в том времени, когда строил человек предыдущий дом, что-то было! Дом-то он, может, строит такой же самый, но время не повторяется! Уже хотя бы потому, что оно уходит. В молодости «соришь» временем, все кажется нескончаемым, чуть ли не вечным. И тем дороже становится все, что делаешь. Понять бы это лет сорок назад…
Никаких увлечений, так называемого «хобби», у меня нет. Впрочем, люблю рисовать. Как-то встреча одна у меня случилась. Отдыхал я в санатории «Переделкино» под Москвой. И встретил там знакомого журналиста. Года за два до этого он «допрашивал» меня для одной газеты. А тут увидел с мольбертом, красками и решил совместить приятное (отдых) с полезным – взять у меня еще одно интервью. Пошли мы с ним в лес, я выбрал место, устроился, начал что-то набрасывать. Наблюдает он за тем, что я делаю, и спрашивает:
– Евгений Александрович, увлечение рисованием как-то связано с главным делом вашей жизни – драматическим искусством?
Что ему ответить? Раз мольберт – вывод: работает-де «по-крупному», не баловство, не вообще рисует, пишет! А с моей стороны – всего лишь попытка узнать, как это – рисовать на мольберте. У меня есть друзья-художники. Бывая у них, подсматривал, как они работают. И заразился.
А журналист дотошный:
– И почему именно натура, а не портрет, не графика?
А я и сам не знаю, почему. И раньше бывал на природе, но замечать ее стал лишь недавно. Может, возраст?..
Подумал и ответил тогда:
– Давайте сделаем такой вывод: мое занятие живописью – это несерьезно. К тому же как зритель я еще не умею смотреть живопись. Мне может понравиться картина, а критику или вообще знатоку показаться ерундой. А я им верю.
– А себе? – не унимался мой знакомый.
Что я мог на это ответить? Могу ведь ошибиться: у меня нет достаточного зрительского образования. Это как в театре. Да, да. Ведь в чем задача театра? Воспитывать зрителя. Но какие-то навыки, какое-то начало в человеке уже должно быть! Ведь мы играем не для зрителя вообще, потому что он купил билет, а для человека, способного взволноваться, сострадать, обладать чувством юмора и так далее. Вот я про какое начало в человеке говорю… Верно, это относится не только к театральному зрителю. Скажем, музыка… Я пристрастен к классике. Мне дороги и песенные мелодии тридцатых, сороковых, пятидесятых годов. Дороги как память. Ибо я существую в движении жизни и, естественно, стараюсь сохранить душу для восприятия прекрасного в любой период своего существования… Не делю музыку на легкую и нелегкую. Музыка – это музыка, Звуки Времени, которые можно отразить равно и прекрасно, и нелепо в любом жанре – джазе, симфонии, песне…
Как многим из моих товарищей по театру и кинематографу, мне доводится встречаться со зрителями. Задают много вопросов – прямо из зала, в записках. Особенно молодые люди. И вопросы разные задают. Какие-то кажутся неинтересными, уже хотя бы потому, что их задают всем артистам подряд: «Как вы стали артистом?» или «Над чем сейчас работаете, где снимаетесь?». Я понимаю, людям и про это интересно узнать, но согласитесь, что ответы на такие вопросы – чистая информация, ничего, как говорится, не дающая ни уму, ни сердцу. Ну что, скажите, узнает зритель о самом человеке, приняв такую информацию? А ведь, подозреваю, зрителя все-таки интересует личность художника, независимо от того, актер он или композитор, писатель или скульптор.
Но есть вопросы интересные. И мне самому бывает жаль, что не успеваю ответить на них, поделиться с людьми какими-то своими наблюдениями, размышлениями. А нужда в этом всегда есть у любого человека, что-то пережившего в жизни, разобравшегося в ней. Роли же, как известно, не всегда дают актеру возможность конкретно и убедительно высказаться о чем-то наболевшем. Вот я и хочу воспользоваться предоставленной мне «Сменой» возможностью и попытаться ответить на некоторые вопросы, задаваемые обычно молодыми людьми. Не стоит, наверное, повторять вопросы, буду отвечать на них так, чтобы читатель сам мог догадаться, о чем спрашивали. Итак…
У актера есть два врага – так сказать, внутри и вне. Внутренний враг – это постоянная неудовлетворенность актера тем, что он делает. Заметьте, я говорю исключительно о случаях честного отношения к себе и своему делу. Актер часто входит в противоречие с чем-то эдаким в себе, что и объяснить невозможно словами… А внешний враг – слава, популярность, которые, бывает, ограничивают пытливость, интерес к жизненным явлениям, человеческим характерам. Это может плохо кончиться, однажды стать трагедией. Человеческой трагедией. Даже для талантливого человека. Конечно, наша профессия на виду, она, так сказать, предполагает известность, но эта известность не должна губить в актере страсть работать, познавать, постигать. Это и только это движет любого человека к совершенству в профессии. А слава, известность… что ж, пусть себе идут где-нибудь рядом, если уж им так хочется. Не впереди, чтоб не заслоняли саму работу, дело, а рядом. И не шелестели особенно. Потому что сегодня – слава, а завтра может случиться такой неуспех, что никакая слава тебе не зачтется, не поможет… Никто из нас, актеров, не застрахован от неудачи, но важно почувствовать ее, важно, чтоб эта неудача какое-то время болела в тебе. Тогда, по-моему, можно двинуться дальше.
Есть у нас и иные трудности, о которых в общем-то не часто говорят. Но я скажу. Например, человек другой профессии, если он заболел или у него в семье печальное событие произошло, может не выйти на работу, взять, скажем, больничный лист и так далее. Актеру это сделать сложно: назначен спектакль, и надо идти в театр и играть. При этом нельзя, не принято говорить, что сегодня играл неважно, потому что несчастье или температура… Зрители тут ни при чем, они заплатили деньги, и ты, будь добр, работай: это твой профессиональный и гражданский долг. Именно так, как правило, и бывает в нашем деле, в нашей актерской жизни. И не может быть иначе, если ты настоящий актер и честный человек. Вот вам примеры. Ни одного из своих спектаклей не пропустил Андрей Миронов в очень тяжелые для него дни прощания с отцом. Никто не заставлял Николая Афанасьевича Крючкова разрезать на ноге гипс и ехать на съемку картины «Суд». Никто не заставлял 34-летнего умирающего режиссера Владимира Скуйбина руководить съемкой. Никто не заставлял Женю Урбанского рисковать жизнью на съемках фильма «Директор»…
Печальные примеры, но это примеры подлинной человеческой совести и актерской доблести, подвига, если хотите…
За годы своей работы я многое открыл в искусстве и в жизни и не меньше… закрыл. Самое большое открытие – человек! А в нашей профессии «рыть» приходится постоянно. Я многих научился видеть. Видеть и понимать поступки, движения души. Помог чисто житейский и профессиональный опыт. Забавным, даже нелепым выглядит тот, кто думает, что не обнаружен. Рано или поздно все в нем становится понятным. Не до конца, конечно, потому что до конца никто не постижим. Но главное в человеке со временем становится отчетливо видным. Даже случайный взгляд, случайно брошенное слово (а уж о поступке и не говорю) – это всегда характеристика. Правда, какой-то мудрец сказал, что слово дано человеку для того, чтобы скрыть свои мысли. Это с одной стороны. А с другой – «слово не воробей». Прежде подумай, а затем говори. А сказал – отвечай за сказанное…
К хорошему человеку тянусь, от плохого не бегу, присматриваюсь, изучаю, это пригодится в работе. Хотя так порой хочется убежать от такого подальше. Одна из «прелестей» нашей профессии – нельзя убегать от плохих людей.
В жизни меня окружают люди честные, совестливые – подлинные. Один из них, повторяю, мой учитель на театре и добрый друг Олег Николаевич Ефремов.
Когда я говорю о том, что интересен человек, то имею в виду абсолютно каждого. Независимо от того, на виду ли он или живет не замеченным другими. Интересен человек именно в момент сопротивления, преодоления в себе чего-то… И негативного, и позитивного, естественно. Вернее сказать, человек интересен в момент утверждения в себе чего-то важного, когда надо решать извечное гамлетовское «быть или не быть»… И еще. Уверен, что любой из нас непредсказуем, даже парадоксален. Только парадокс одних несет в себе добро, других – опасность.
Я начинал свой трудовой путь на заводе. Сорок с лишним лет назад. Изменился ли сегодня молодой рабочий по сравнению со своим ровесником времен моей молодости? Думаю, что очень изменился. Духовно, нравственно. И я не открою никаких «америк», если скажу, что современный молодой рабочий – это прежде всего высококвалифицированный профессионал. Да и в быту это далеко не тот человек, что был раньше. Естественно, быт изменился, стал совершенно иным. Сегодня я много чаще, чем раньше, вижу молодого рабочего в театре, концертном зале, на художественной выставке. Меняются люди. А значит, и мы должны меняться, те, кто трудится в искусстве. Должны быть глубже, точнее, конкретнее. «Обратная связь» не случайно придуманное словообразование. Всегда так было: мы, актеры, – народу, народ – нам. Жизнь, люди в ней, характеры, проблемы – все это питательная среда искусства. А само искусство, театр, в частности, – место, где очищаются человеческие души… Если ты, актер, перестаешь быть активным в жизни, если твой зритель знает больше того, о чем ты можешь сказать ему со сцены или с экрана своим искусством, своей душой, нервами, своей правдой, совестью, миропониманием, зачем ты? Зачем твое искусство?
Так уж устроен человек, что не любит демонстрировать свои недостатки. Достоинства – пожалуйста! А недостатки – шутишь…
Между тем каждый имеет возможность подумать о себе критически. Вот уж точно парадокс: есть возможность, а ею не пользуются.
Идеал в профессии? В жизни?
Я не уверен, что идеал и в жизни, и в профессии нечто конкретное, четко обозначенное, вернее, ограниченное какими-то рамками. Тому, кто так думает, могу лишь сказать: «Привет горячий!» Достиг идеала? Ну сиди и любуйся на него, а я пошел дальше, мне некогда, дел по горло…»
К чему стремиться? Это, мне кажется, зависит в каждом случае от конкретной задачи. Поставлена перед тобой задача – подумай, как сделать, чтоб было лучше. Но без звона, без фанфар, спокойно, скромно. Трудись.
Идеал – это желание трудиться. Вот что такое, если хотите, идеал.
Талантливый человек?
В чеховском «Дяде Ване» Анна Андреевна называет некоторые составные части таланта: независимость, свобода мышления…
Талантливый человек – это способность быть самим собой. Это способность не только критически взглянуть на себя, но и откровенно – вместе с другими! – над собой посмеяться. Это способность первозданно, как ребенок, улыбнуться, удивиться, ахнуть, охнуть…
Доброта? Это, по-моему, сосредоточенность на заботах и боли других людей. Все остальное – что-то другое, только не доброта…
Как любой нормальный человек, я читаю книги. Я актер, и мне всегда близки писатели, в чьих книгах не просто драматическое действие, а внутреннее движение души героя или героев. Из современников мне особенно близки Шукшин, Белов, Рощин, Распутин, Ибрагимбеков, Айтматов, Трифонов, Бондарев… Эти люди остро видят правду и не лгут в своем творчестве.
Один из законов творчества, вообще настоящего дела – порядочность. Как актер я тоже стараюсь следовать тому же закону в своем деле.
Трудности естественны, если ты честен.
Совершенно неожиданное мое открытие в себе самом: оказывается, я могу заболеть. Как говорится, возможности те же, скорости другие.
Помните, я рассказывал о встрече в санатории? Так то был санаторий не для олимпийцев – кардиологический. Но до грусти по этому поводу еще далеко: я лишь чуть споткнулся в пути. Во всяком случае, у меня планы абсолютно здорового человека – жить и работать.
Ну, что еще? Пожалуй, последнее: мне пятьдесят девять лет, до сих пор женат.
Записал Леонид ДНЕПРОВСКИЙ.
Литературно-художественный и общественно-политический журнал Центрального Комитета ВЛКСМ «Смена», №19, /октябрь/ 1985, с. 26-28.