Проснувшись на рассвете, Синга удивился тому, что еще живет, — в первое сладостное время после пробуждения он не помнил ничего из случившегося ночью. Но потом порвалась разом сонная пелена, и все пережитое навалилось на юношу скопом. «Это неправда, — сказал он себе тогда. — Я не могу быть жив». Сунув руку в мешок, он нашел в нем свою недавнюю добычу, и только тогда наступила окончательная ясность. Сердце тяжело ухнуло в его груди, в висках загудела кровь — это вернулся ночной страх. Синге вспомнилась прошлая жизнь в Бэл-Ахаре, тесная, душная клеть, в которой они с Тиглатом работали по вечерам. Вспомнил он и лицо северянина — всегда задумчивое и пасмурное, хранящее тайну…
Вот он сам, Синга, сидит на циновке, рассматривает подсыхающую табличку. Это «Речи Старого» — комментарии к Скрижалям Рассвета, написанные древними учителями.
«…но увидел Отец, как много осталось на земле мертвого и смердящего. И велел Он нечистым стяжать нечистое, потому как не пристает к сухому сухое».
— Кто такие этемму, брат? — спрашивает Синга.
Тиглат молчит, не отрывая взгляда от скрижалей. Губы его беззвучно шевелятся — он без голоса проговаривает древние псалмы.
— Я слышал, что этемму вечны, — продолжает юноша. — Как ночные умертвия, ходят они по земле. Должно быть, движет ими какая-то сила, неведомая уму.
— Никакой силы за ними нет, — отвечает северянин раздраженно. — Всю свою вечность этемму кормятся падалью. Они только черви в пыли, и все…
Воспоминание встревожило Сингу. Он подумал теперь о высокой фигуре в черном колпаке. Неужели это и в яви был этемму? «Не буду больше думать. Что было — то было, того не могу рассказать. Да и некому меня выслушать». Рассудив так, он вытащил из мешка кусок сыра.
«Много есть не стану, отломлю кусочек».
Только поднеся сыр ко рту, Синга заметил, как грязны его руки: ногти обломаны, на пальцах запеклась кровь.
«Если руки не чисты, то не чисто и все тело».
Он попытался умыться в ручье, но скоро понял, что только размазывает по коже грязь. Под рукой не было ни сухого песка, ни травы, которой можно было утереть руки, — только глина и черный ил. «Придется совершить скверное дело», — решил про себя он и, скрепив сердце, начал есть, как был, — в нечистоте. «Я теперь вроде скота — говорил он себе. — Что бы сказал отец, увидев меня таким?».
Убитый сытостью, он упал на землю и надолго забылся. Все тело его сотрясали корчи, он едва не выблевал все съеденное. После, придя в себя, он с трудом поднялся на ноги и опять тронулся в путь. Одно только желание двигаться вперед осталось в его сердце — все прочее испарило Злое Солнце. Прошлой ночью он потерял дорогу и теперь просто шел на восток, без лишней мысли, без сомнения.
Он шел во все продолжение дня. Солнце прокатилось по выцветшему небу и спустилось к пыльной кромке далеких гор. Оно светило юноше в спину, отбрасывая на землю исполинские тени его, бредущего вперед, потерянного и бессмысленного. Но вот стемнело, и впереди, в холодной синеве, появилась яркая точка — огонь бивака. Сингу охватило чрезвычайное волнение — ему подумалось, что сам Отец Вечности наконец повернул к нему свой взор и указал спасительный путь. Всю ночь он шел, спотыкаясь о камни и кочки. К утру точка погасла, и юноша, обессиленный, упал на землю. На другую ночь точка загорелась снова — уже в другом месте, по правую руку от Синги, и снова он пробирался сквозь холодную тьму, тянул руки в далекое пространство, обетовавшее ему спасение. Так было и на третью ночь, и в ночь после нее. Днем Синга спал, а когда Злое Солнце исчезало за горизонтом, упрямо шагал вперед, ведомый огнями. Всякую ночь, казалось, их становилось все больше, и горели они все ярче.
На исходе пятого дня он увидел вдалеке людей — нестройной вереницей двигались они по вершине далекого холма. Синга стоял и глядел на них, не веря видимому, а когда они исчезли в далеком мареве, расплакался. На рассвете он вышел к широкой котловине. Различив на земле следы ног, Синга, недолго думая, скатился по склону и оказался на голой земле, добела разоренной ветром. В нос ударило множество необычных запахов — воздух по котловине тек горячий, напитанный морским духом, среди меловых глыб, тронутых кое-где огненно-рыжим лишаем, рос колючий кустарник с пышными желтыми цветами, источавшими острый душистый аромат. Здесь Синга обнаружил приметы недавнего человеческого присутствия — тут и там на истоптанной земле были видны серые пятна костров, вокруг которых валялись объедки.
Услышав приглушенный стон, Синга встрепенулся. Заглянув за большой обломок песчаника, он увидел раненого — тот лежал, заломив левую руку за спину и широко расставив ноги. Бледная кожа, косматые рыжие волосы и жидкая борода выдавали в нем иноземца. Нижняя рубаха на животе его собралась в грязный и сырой ком, грудь судорожно поднималась и опускалась, а на губах запеклась соленая корка. Это был застрельщик — рядом с ним валялись связка дротиков и сломанная копьеметалка с деревянным держаком и ухваткой из двух кабаньих клыков, он не смотрел на еду, а только стонал и бредил. Голова его раскачивалась вправо-влево, губы шевелились неслышно. Не зная, чем помочь этому человеку, Синга сел рядом и заглянул в его мутные глаза. «Пить», — проговорил раненый. Он сказал еще что-то неразборчивое и забылся. Юноша терпеливо ждал, когда он снова придет в себя. Наконец раненый открыл глаза, увидел Сингу, и взгляд его на мгновение стал осмысленным. Он произнес несколько слов на чужеродном наречии. Синга щелкнул языком — «не понимаю». Губы застрельщика тронула слабая улыбка.
— Ты желаешь чего-нибудь? — спросил Синга, помышляя о «последнем сне».
Застрельщик с трудом разомкнул веки и произнес на ломаном аттару:
— Я хотеть… вернуться… дом видеть… жену видеть…
Синга приподнял его голову и втиснул между зубов горлышко фляги. Застрельщик сделал пару глотков, закрыл глаза, лицо его приобрело мучительное выражение, недопитое стекло по подбородку, раненый откинулся на камень и больше уже не приходил в себя.
Не зная, что еще сделать для этого бедного человека, Синга прочитал небольшую молитву, которую учителя творили над умирающими. Правда, молитва эта совершалась в присутствии Чистого Огня, при воскурении благовоний, и ему было неловко произносить эти слова для чужеземца здесь, в диком и негодном краю, где воздух был полон соли и цветочного духа. Однако он все же старался, чтобы голос его не дрожал, — быть может, из уважения к умирающему, быть может, из страха перед ним:
Женой рожденный! Близится твое выздоровление!
Ныне лежбище твое смрадно.
Но будущий твой сон пахнет миррой.
Скорое пробуждение твое исполнено славы.
По дождливой дороге лежит твой путь.
Без пыли и зноя приют твой надежен и крепок.
Отец Вечности облачит тебя в одеяние из блеска
И вооружит венцом из света, сделает стойким.
И дарует одежды из воздуха, отпустит тебя, благословит и восхитит.
Я заклинаю тебя заклятьем Жизни, и Отцом Величия, и винной лозой,
И блеском, в который ты одет, и венцом света и одеянием воздуха.
Ступай же ныне, храни душу по правде и чти печати Правителя Света.
Все это время раненый лежал неподвижно, распластавшись на горячих камнях. Он не стонал и, кажется, уже не дышал. Подождав немного и убедившись, что застрельщик и вправду умер, Синга снял с него бурнус, ремень и бронзовый нож, закинул на плечо связку дротиков. Бурнус оказался великоват для Синги, зато в нем был тепло и, постелив его на землю, можно было спать, как на лежаке. Должно быть, застрельщик прошел в нем через много сражений — башлык истрепался, тут и там в выцветшей ткани зияли дыры, полы цветом были сродни земле. Кожаные поршни, хоть и были порядком истоптаны, пришлись Синге почти впору. «Уж они-то протянут подольше сандалий», — с удовольствием подумал юноша.
У пяти дротиков не имелось наконечников, у трех были жала из кремня, у одного — из кости. Синге вспомнилось, что дома в Эшзи охотники вместо кремня использовали осколки черного галечника. На ум опять пришло недавнее видение: речной берег, Кнат и Киш, зыбкая кошачья тень, мелькнувшая среди камышей… Синга почувствовал, что забывается, усилием воли скрепил сердце и ум.
Копьеметалка пришлась ему точно по руке. Синга обмотал надлом веревкой и нашел, что теперь она вполне пригодна для использования. Метнуть из нее дротик не составляло труда, летел он ровно и далеко и глубоко вонзался в землю. Синга прикинул, что и в ближнем бою с дротиком управляться куда легче, чем с копьем, но тут же испугался собственных мыслей: «Я что, буду сражаться? Разве я баирум?» Теперь только он осознал, что идет прямиком в львиное логово, где ему придется биться за свою жизнь.
«Пусть и это случится», — сказал он себе и, оружный, зашагал дальше, оставив позади мертвого баирума. Он чувствовал, как воздух наполняется чем-то волнительным, свежим. Опустошенный прежде Злым Солнцем, а теперь исполнившись нового животного чувства, шагал он все шире и бодрее, высоко поднимая руки. Ему казалось, что он слышит звук прибоя и чувствует соленый ветер на своем лице. И действительно — миновав котловину, он увидел вдалеке темную полоску залива и вереницу людей, протянувшуюся вдоль горизонта. Земля здесь была намертво вытоптана множеством ног. Синга огляделся. Со стороны гор двигалось другое человеческое течение — безликое, серое, полноводное. В смятении Синга поднял глаза к Бессмертному небу — к невидимым и недосягаемым планетам, которые так зло посмеялись над ним. Только один человек в мире мог собрать такое множество народа — великий царь, лугаль Аттар Руса.
Продолжение здесь: https://dzen.ru/profile/editor/id/644883c6c0cf9c3cd1576b95/651e396a47016302476e309d/edit
#темное фэнтези #псевдоистория #древний восток