Фракталы в физике, в биологии, в экономике, исходя и общеметодологической установки на исследование условности языка, в модели кортежей смысла. (Возможный краткий план семестра)
Логическая функция на интервале [0,1]:
xn+1 = rxn(1- xn)
Где n = 0, 1, … отсылают к дискретности во времени, единичным динамическим переменным, и 0≤r≤4 - параметр. (n - везде, в нижнем регистре.)
Одна из самых удивительных в свое время формул, что и теперь не перестает удивлять людей в сети. О ней снимают видео и устраивают собрания по ее поводу. И действительно функция на интервале [01] при разных значениях параметра r - аргументах функции от этой переменной на интервале от 0 до 4, разительно изменяет значения функции. Так что при переходе от одной группы значений аргумента к другой на этом интервале от 0 до 4, может иметь место, и точечный аттрактор, и периодический, и странный аттрактор названный в честь исследователя функции Фейгенбаума, и при достижении значения 4, значение функции покидает область определения, то есть интервал от 0 до 1.
Это необычно, коль скоро, скорее, функции стремятся к пределу, а не покидают его. Кроме того, разнообразие поведения функции в области определения, действительно велико. Это действительно разные аттракторы с сильно отличающимися характерами. Первоначально логистическую карту функции Фейгенбаум нашел в биологии. И видимо ни спроста, коль скоро биолог Роберт М. Май (May) таким же образом, как и исследователи не линейных распределений в математике и физике, стремился к универсальности, найти формулу, если ни выделенное число, что могло бы быть универсальным и, вообще говоря, в известном приближении, он ее нашел. Если признать за значением аргумента функции r, статус неких условий, то живое и действительно может вести себя по-разному, в ответ на изменения таких условий, оставаясь тем же самым живым. Классический пример в этом смысле онтогенез бабочки, что по функции кроме прочего времени, которая может быть аргументом явно меняет способы своей жизни деятельности от гусеницы до крылатого, и надо сказать, часто тем более прекрасного, существа. Ни случайно, видимо поэтому, кроме прочего, Лоренс назвал один из эффектов распределения вероятностей эффектом взмаха крыла бабочки. Зависимость и не зависимость дальнейших распределений от начальных условий, и действительно, проявляется довольно сложным образом, в таких способах жизнедеятельности. Экстраполируя результаты, можно предположить, что быть может и далее, исследуя не линейные зависимости удастся просчитывать поведения не только животных, но и людей, индивидов, ни прибегая к их свидетельству. Достаточно наблюдения. Много цифровых камер, большие базы данных. Что как, идея или предположение, может являться одним из самых ярких примеров рационализации, в смысле психоанализа, создания ложной видимости понимания и коммуникации между людьми, или в более ранних терминах, примером- отчуждения. Впрочем, сознание, и видимо рациональность, может быть пострашнее любого бессознательного и иррациональности, и потому разумом и сознанием можно видимо, и пугать, и от такого противного, люди могут предпочитать наблюдать друг за другом, не прибегая ни к какому рациональному диалогу, может ли он быть не принужденным или нет. И только в виду наблюдения за поведением пытаться понять намерения и цели других людей, используя при этом, почему нет, самые разные теории управляемого хаоса /или математические и логические исчисления. И для такого поведения, словно исключительно уместно рационального, видимо могут найтись в свою очередь два возражения. Во - первых, поведение людей достаточно стандартизировано, в особенности в больших городах. И для подобного рода предсказаний, достаточно простого и не простого опыта общения с ними на естественном языке. Вот почему подростки, могут иногда довольно хорошо разбираться в людях и читать их поведение, просто и не просто руководствуясь классификациями из мультфильмов или комиксов. Избыточно поэтому может быть, развертывать системы такого предварительного диктования. Во-вторых, что может быть менее очевидно, до смены установки, но тем не менее значимо: никто не знает на что он способен. Это кажущееся странно условным и сильно гиперболическим утверждение, особенно в виду телесного поведения стандартизированного, атомарного индивида, в большом городе, тем не менее, имеет ту истину, что существование разумного живого, смертного, как раз не ограничивается только телесным или пространственным перемещением. Что кроме прочего, все же может быть крайне разнообразным и разнородным. Но даже, если теории применялись бы со все большим разрешением к самому разнообразному поведению людей, то даже этот довольно простой пример, демонстрирует границы такого применения, функция может покидать область определения. Или коль скоро, упомянутая функция может применяться для расчетов роста населения, то незадача в том, что: "учитывая только начальное количество субъектов и их параметр роста r (как рождаемость). Когда пищи достаточно, население увеличивается, но затем количество пищи для каждого индивидуума уменьшается и долгосрочная ситуация не может быть легко предсказана." То есть, австрийская школа экономики, оказывается вряд ли сможет предсказать и тем более легко, рост населения, исходя из экономических допущений этой теории о предельной потребности, и ограничений, накладываемых на определения функции. Просто и не просто потому видимо, что население, это не популяции животных. Иначе говоря, даже для биологов поведения человеческого сообщества, это может быть, вообще говоря, крайне хаотическое состояние. И исход в массово не разрешимой проблеме для создания алгоритма такого предсказания может оказываться ближайшим. И при этом, изнутри такого сообщества его упорядочение может рассматриваться, словно скучный порядок, в котором радовать может разве то, что ты, ни в тюрьме и не интернирован, и потому, де, свободен. Может быть, но явно это не предел мечтаний для большинства граждан.
Короче, действительные фракталы начинаются, когда параметры функции становятся фрактально неоднозначными, и это не дроби или интегралы в частных производных или дробные интегралы, это просто и не просто колебание 1/0. Удивительным образом, даже такие сложные функции, как предложенная Май ( Мау, Robert May)- это может быть игра.
Общее изложение тем не менее, все же, может быть быстро и понятно ориентировано в виду приведенного примера из киносюжета. Равность объемов гетерогенности свободы и природы, может ни отсылать к ошибочно приписываемому свойству природе и реальности, приносить страдания. Но явно, что свобода ни может быть тождественна, и простому и не простому росту всеобщего удовольствия, гетерономии основанной на таком росте, коль скоро, могут быть и не натуралистические этики. И что же, вновь страдание? Обычно такой вывод и могут сделать - аскеза. Но видимо, это издержки любого, прежнего способа производства, любой прежней истории, что предел- это нирвана. Но даже он, такой предел, в этой религии, буддизма, может быть оправданно покинут. В этом смысле, и бесконечность не предел. Иначе говоря, тривиальное для философов стремление к познанной необходимости и/или к независимому от инстинктов основанию свободы, что производно от познания их игры, кроме прочего, вообще говоря, ни слишком простое состояние, пусть бы они могло бы быть даровано в качестве условно достигнутого.
Коль скоро, чем бы ни был занят человек или разумный индивид, смертный, он мыслит в той или иной мере, и философию может удивлять это простое и не простое обстоятельство. И потому оно может быть ее началом.
Первое что таким образом, как ни странно может последовать в виду понимания этих тезисов, это признание возможного положительного значение мифа ни как мол исключительно лжи, но синкретического знания об универсуме, на поверхности творения. Благодаря которому кроме прочего так называвшееся формальная логика может быть познанием.
Первая книга Метафизики, словно и теория сущности Аристотеля таким образом в не меньшей мере, чем диалоги Платона, это скорее колебание в поисках ответов, чем окончательно принятые решения.
2.
Известен исторический анекдот курьезного характера, что отсылает к оценке способностей Гегеля к философии, что была дана по итогам экзамена, словно в духовной академии, и состояла в двух словах: "в философии идиот". Те люди, или скорее, тот человек, который дал ему такую оценку мог быть, или невероятно глуп, - что может быть, кажется, очевидно, в виду позднейшей известности Гегеля как философа, - или невероятно умен, или ни то, ни другое, коль скоро, на тот момент своего обучения, - а эта оценка Гегелю была дана в период обучения богословию, - Гегель, и действительно, мог быть холоден к философии, будучи истово верующим. Может быть, но почему же, может быть умен? И видимо потому, простому и не простому обстоятельству, что тот, кто дал Гегелю такую оценку, как раз, прозорливо, мог бы усмотреть задатки будущего великого философа, и решил его такой оценкой подстегнуть, тем, и дав начало, или побуждение, кроме прочего, для Гегеля, к разработке позднейшей, ставшей всемирно известной диалектики. Впрочем, кто знает?
Может быть множество развитий этого сюжета. В виду философов 20 века, это просто и не просто, с десяток возможностей обойти острые углы, и спасти, и честь института, и человека, философа и карьеры, как преимущественной временной позиции, и т.д., и т.д. Можно назвать одну фамилию М. Фуко. Но уже в трех возможных вариантах, что истолкованы выше, к которым можно присоединить и четвертый, отсылающий к мудрости Пилата: Что, есть истина? - содержаться все возможности, что числом четыре, в функции Фейгенбаума. Конечно, характер поведения функции в тех четырех крайних случаях после сингулярных точек перехода, может быть отнесет к биографии философа, только в крайне далеком, переносном смысле, но коль скоро, смысл всегда в суперпозиции, то и в этих характерах можно найти известные, пусть и метафорические, соответствия характерам поведения философа, в различное время. Текстура смысла и вправду связывает все со всем, но не всегда эксплицитно, и видимо только искусно. Сложность в том, что искусство продуктивного воображения- это возможный источник всякого знания. Тем не менее, количество значимых бифуркаций функции может быстро исчерпываться для качественной оценки человеческого поведения, и сохраняется только абстрактно формальная возможность чисто количественной характеристики. Функция, все же, может быть знаменательна тем, что эта количественна оценка, следующая скажем бифуркациям не точечного или еще более странного аттрактора, удивительно не похожа на иные математические функции и, прежде всего, ни похожа на линейные функции.
Все этим частично изложением хотелось бы намекнуть на меру возможной гетерогенности текстуры условности, о которой идет речь, и в то же время отослать к самой себе подобию такой текстуры. Задача, таким образом, может быть довольно проста, коль скоро, понятие алгоритма или алгоритма, правильно сформулировано, и потому, можно искать и находить, кроме прочего, массово не разрешимые проблемы, и тем более, в этом смысле, что исходный тезис возможного начинания, как раз, может и состоит в том, что фракталы смысла в себе, это предельная, массово не разрешимая проблема. Что как раз, ни отменяет простого и не простого обстоятельства, что их "в себе" может быть и не известно и, вообще говоря, может не быть предметом интереса исследования, то есть признается обще известный тезис о том, что любой парадокс- бессмысленный, нечто бессмысленное, ближайшим образом что ни отсылает ник чему и вообще говоря таким образом абсолютно, отделено от всего, словно непознаваемая симметрия бытия Парменида. Но задача и сложна, коль скоро, состоит в том числе и в необходимости посчитать, ближайшим образом создать логическое исчисление логических парадоксов.
3.
Известен некий анекдот про незадачливых инженеров, которые чтобы ни собирали в результате получали автомат Калашникова. Этот анекдот, кроме прочего многообразия из суперпозиции смысла может быть примечателен тем, что стрельбы холостыми патронами из такого автомата, это в известном смысле не плохой аналог приостановленной референции, в общем смысле условности. Именно тогда, когда слова не принимают за вещи, что есть в известном отношении покидают детскую позицию в этом смысле, всякое пользование словами оказывается обладает этим качеством- условности. Автомат колеблется, что-то все же загорается и мелькает, и, неким образом, трассирует, пусть и ни как трассирующие пули, и да, его функция приостановлена. Даже тогда, когда он функционирует, но в холостом режиме, автомат не поражает или поражает условным образом. Почему же приостановка, колебание и трассировка могут быть, все же, выбраны для характеристики границы, существо всякой из которых, и составляют фракталы, кортежи смысла, во всяком случае логические, коль скоро таков может быть тезис? Дело, видимо в том, о чем уже шла речь что фракталы- это колебания самоподобия, самим себе подобия. И это качество словно экспликация качества условности, присущее им неким образом непрерывно и в виде приостановки, и в виде трассировки. Это может быть тем более забавно в известном смысле, что метафора «холостой стрельбы» традиционно отсылала к считавшемуся крайне легкомысленному и вообще говоря, предосудительному поведению, что теперь может быть и массовым.
И потому кажется, что отсылка к таким серьезным вещам словно теория хаоса или управляемого хаоса не может иметь с этим ничего общего. Наоборот, фракталы и известные не линейные функции с бифуркациями и флуктуациями, описывают и в известном смысле определяют, вполне реальные процессы и состояния, в природе самых различных объектов: физики, биологии, нейрофизиологии, экономики и т.д. и в не малой мере в теории катастроф. Те же холостые стрельбы или состояния, какими бы они ни были, впрочем, это вполне себе действительные процессы предметно практической и чувственной реальности. Сложность может быть в том, что при этом может вполне оставаться невидимым, что современная наука, словно, и иным образом, наука со времен Аристотеля, в известном отношении, если ни со времен Парменида, у которого оказалось взорвалась бомба, это фикция. И действительно закон тождества А= А, что у Парменида имеет вид: бытие есть не бытия нет, в отличие от Фихте у которого он принял вид, Я = Я, это видимость видимости. Никто никогда не видел закона тождества в известном смысле, словно и прямолинейного равномерного движения, ни двух тождественных вещей, ни тождественной себе вещи, и это невозможно. Но что и указал, и вполне справедливо последний метафизик Запада. И это в прямом отношении подмена масштабов и понятий, коль скоро, наука, заинтересована прежде всего, в превращениях энергии и использовании таких превращений, что тем не менее, исходят из логических тожеств и возвращаются к ним. Вопрос, тем не менее, что ни раз довелось озвучивать, состоит в том, каким образом такая фикция может быть познанием, коль скоро то, что это все же познание, видимо может быть фактом. Странным образом вопреки Платону и только кажется заинтересовавшись им, после войны в вопросе о смысле и идее бытия вообще, последний метафизик Запада, показал в тексте «Закон тождества» что это не простая симметрия, что не познаваема и бомба вполне могла взорваться и у него. То есть это было начало которое каким-то образом все время воспроизводиться вплоть до современной науки.
Смысл любого языка, словно вторичной знаковой системы, который цифровые, алгоритмические машины не понимают ни в каком смысле, это хаос, в виду и для большинства функций, с которыми ищут универсальности в попытке построить его управляемую теорию. Между тем, это вполне обыденное речевое и языковое поведение, что может быть: привычно, удобно и полезно людям, и главное, понятно в его смысле, то есть вполне способно отличать документ от сказки, а эту, скажем, теперь, волшебную от мифа.
Ни только философия, но и наука известным образом могут быть инвертированы относительно повседневного поведения и жизни людей, которое долгое время могло обходиться без умения читать и писать. И в этом смысле возможны самые разные, в том числе, и курьезные, аналогии и подобия. Какой же мир превратился в басню? Какие же сказки сами стали предметом сказочных повествований, неужели вновь индейцев Южной Америки? Коль скоро, если наука - это фикция, то почему ни миф? И если цифровые электронные машины ни понимают смысл ни в каком смысле, то быть может это и к лучшему, коль скоро они может быть именно поэтому ни причастны мифу? И почему вопрос об априорности исторического познания, если ни об объективности, может иметь теперь вид вопроса о универсальности в общей теории управляемого хаоса? Все эти вопросы и теперь далеки от разрешения. Просто и не просто потому, что известна позиция, когда поток слов и вещей, в котором может не быть настойчивого стремления к тому, чтобы ни путать одни с другими, может находиться, как раз горизонтом желания в производстве, что и есть реальность. И, может быть, разве что подобное колебание вопросов и ответов до сих пор может быть адекватным способом обращения с кортежами смысла. Может быть и, все же, может ли быть теперь наука, в которую все еще ни вошла математика? Может ли быть теперь философия или логика- богатство форм мысли, в которую, все еще, никаким образом ни вошла наука?
4.
Если колебание — это движения, то почему фракталы, это, границы и приостановки, а не противоречия? Почему можно сказать, что кортежи смысла, это границы диалектических противоречий и формально-логических. И если допустить, что, вообще говоря, является сильным тезисом, что движения и время — это объективные видимости, и текстура оказывается всеобщей, всеобщим состоянием колебания и колебаний любого универсума, что крайне разнородны и объединены колебаниями, что ни движения, но как раз приостановки, то каким образом можно утверждать все еще, что противоречия существуют? Коль скоро те, это формы всякого движения, но раз нет движений или это объективные видимости, то нет и противоречий. И могут быть лишь формальные тавтологии истины, а не лжи. Может быть. Может быть таким образом и вполне резонный вопрос, если допускаются тавтологии лжи, вида закона не противоречия, что по совместительству закон формального противоречия A& ~A, то могут быть какие-то иные тавтологии кроме тавтологий истины и лжи, коль скоро там, где два- там и миллион. И ответ может быть и таким, да, Боже ж мой, кто бы сомневался, конечно, могут быть, коль скоро следует все что угодно. Сложность в том, что такие множества тавтологий могут быть только складками различия или в общем смысле границы между функций, действием и переменной, без которого и без которой, не будет видимо и самих таких тавтологий, то есть логических парадоксов, с точностью до неуместности, теперь, здесь, в норме, эпистеме, вопросе, и т.д., в какой-то из логических систем, коль скоро ни одна из них не сможет быть построена без такого различия функции и переменной. Мало того, коль скоро, это N может быть скромным способом намекнуть на бесконечность, о которой можно не знать есть она или нет, коль скоро, не зная сущности можно ни знать и о существовании, ибо двоица должна быть известна заранее в поиске всякого двойного, словно и троица, то разница между тавтологиями и формулами, истинность или ложность которых зависит от ситуации может быть только по мощности таких множеств и в градиенте между ситуациями, теперь фактическими, теперь логическими. Но что такое мощность бесконечных множеств, как ни самому себе подобие их, коль скоро для любого такого свойственно равенство целого и части, и любых иных характеристик и разница только по мощности? И откуда градиент если ни из различия функции и переменной, что должно, каково бы оно ни было, пусть бы, и различие фрактальных функций скажем фрактальных рекурсий самому себе подобия и фрактальных переменных, быть известно заранее?
Вообще говоря, сильный тезис относительно условности состоит в том, что все связано со всем, и следует все что угодно, и потому, кроме прочего ни противоречия- это парадоксы, но иначе противоречия- это кортежи смысла, частные случаи условности. И потому еще всякое движение- это колебание. Как и любая логика, диалектическая логика, это часть языка, а не наоборот. Тем не менее, коль скоро, тезис может быть и таким, и он по силе соответствует такому же сильному, что противоречий совсем нет, как и движений, вопрос о том, каким образом могут быть такие видимости может остаться. В известном смысле, открыв книгу «Сущность» «Науки логики» Гегеля, можно прочитать, едва ли ни то же самое, что противоречие, это видимость, коль скоро сущность- это видимость, а противоречие- это сущность движения, и если это бытие- бытие спекулятивного мышления, то и подавно, коль скоро бытие- это видимость сущности. То есть диалектика, и вправду может быть тем, чем ее часто считают: иногда легкомысленным, иногда коварным, иногда лживым искусством, выдавать одно за другое. Если ни иначе, словно формальную логику, могут считать ее произвольным искусством из подходящих пустых, впрочем, предпосылок выводить все что угодно, и теперь, защищать с равным правом одно, теперь другое. Может быть, но импликация одного из исходных сильных тезисов из двух, состоит в том, что книги Сущность и Понятие, «Науки логики» - это глубокие фракталы, не менее глубокие, чем художественная литература, вида фэнтези. И, о сущности мы знаем не более, чем можем знать в теореме Коэна или Геделя, только на границах, только кортежами смысла, вида: невозможно: ни доказать, ни опровергнуть или не полноты. У Нанси, как известно, сущность может ни приходить даже второй, как это могло быть у Сартра, когда она являлась после существования. И это ни значит, что она может прийти третьей, но то что никогда не придет. Иначе говоря, в виде слабого тезиса, противоречия- это все же, части языка, части кортежей смысла, коль скоро сущность, все же когда-то приходила. И может не приходить только с какого-то момента. Под сущностью, видимо, таким образом понимается некая несвобода, или некая необходимость, зависимость, в том числе, и от заранее заданного на всю жизнь предписания. И таким образом разве что сущность свободы ни иметь никакой сущности, могла бы остаться, приходить и уходить. Но раз так, то и слабый тезис утверждает нечто подобное, противоречия, как логические, так и диалектические, это части условности. И остается только понять, каким образом условность может быть доступом к безусловному, а ведь это некий странный, в этом смысле, но факт. Сложность здесь может быть в том, что идеализм, и более того умный идеализм, давно отказался от познание безусловного, да еще и в себе. Кант был только началом. Если у Гегеля и имеются намеки на возврат к такому положению дел, к познанию вещи в себе, то только в виду, простого и не простого понимания видимости духа и спекулятивного мышления. Говоря языком политической экономии, субстанцией капитала является финансовая спекуляция и свойственный ей абстрактный труд. Именно благодаря ей этот господствующий способ производства может изменять способы своего первоначального генезиса и тем самым переживать все те научно-технические революции, что он пережил и что могли бы положить конец любому предшествующему ему способу производства. И, именно потому, что сущность или субъект следует мыслить, как субстанцию. Э.Гуссерль же, просто и не просто, отказался от любых высказываний существования, утверждений и в последовательности "эпохэ", вполне отстранился, если ни отстроился, и от вещи в себе, и от субстанционализма, и от безусловности в отношении чего бы то ни было, кроме Я- мыслю, Ego cogito. Что может казаться наивностью, только если ни приять итоги 2000 развития философии и науки, кроме прочего, и техники, все течет и меняется, могли бы сказать эти два, столь разных, впрочем, приверженца феноменологии, но кроме, один- законов диалектики, второй, Я - мыслю. И потому, и действительно, ни Сантояна, ни Кастанеда, и ни Рассел или Карнап, видимо, ничего ни смогли бы с этим поделать. Как бы там ни было, но среди множества определений бытия тезис о постоянстве присутствия остается ведущим, в том числе, и стереотипным определением.
Но вопрос остался, каким образом свобода, будучи сама себе подобна развертывает свои гетерогенные определения и творит, порождая всякий раз новые способы своего генезиса?
Недоумения диалектиков, что, ведь чтят законы, в том числе, и формальной логики, как и недоумения математических логиков и теоретиков языка, выше отчасти прояснились. И они ближайшим образом могут исходить из дизъюнкции, если есть фракталы и следует все что угодно, то зачем следовать логическим и/или диалектическим законам, если же, если верны и те, и другие законы, то зачем нам фракталы смысла? Может быть, впрочем, состояние, когда утверждается, что диалектической логики не существует, и на этот раз, такое утверждение несуществования, это не признание, ее видимости, в виду сущности духа или абсолютной идеи, но полное разочарование и отрицание, в виду, как раз, последовательного номинализма вполне признано позитивизмом в самых различных вариантах. Дело, однако в том, что диалектика может быть, как раз материалистической, кроме прочего, то есть удивительным образом исходить из этого самого номинализма, из которого исходит и АЭ, но условно иногда ничего не хочет знать о ней. И потому мол может не испытывать проблем с категориями книги «Сущность» и «Понятие». Что это? - узелки на память Гарри Поттера или универсалии сказочного мира духов. Кроме того, история самой по себе математической логики изобилует теперь примерами вполне себе диалектических шагов что, то ли по себе условно, то ли вполне сознательно, совершались исследователями, придерживающимися этого направления, в развитии логики мышления. История с материальной импликаций, показательна может быть в этом смысле. Иначе говоря, дизъюнкций словно и любых иных логических связок, в том числе и импликаций, это может касаться, может быть N, словно и отрицаний. И еще, и поэтому может ни быть проблемы, в особенности, с границей между, когда-то называвшейся так формальной логикой и диалектикой. Просто и не просто потому, что тавтологии логики, что теперь составляют одну связку теперь другую, могут быть, то уместны, то нет, в той мере, в какой относительны, той или иной логической ситуации- определенности логических постоянных, множеств которых может быть N и, таким образом, вне такой теперь, уместности, видимо колеблются- приостановлены, коль скоро, тавтологии истины ни могут быть ложны, словно и тавтологии лжи становиться истинными тавтологиями. То же и с остальными складками различия, множествами иных тавтологий, кроме тавтологий истины и лжи, коль скоро формальное различие истины и лжи, это различие, и даже можно сказать какое, попарно не пересекающихся множеств. Оказываться попарно не пересекаться можно таким же образом по-разному, словно и пересекаться. Все такие множества тавтологий относительны и вне относительной уместности видимо колеблются, приостановлены. И да, можно сказать, где, коль скоро, может быть, и так, что сказано- сделано: в мировых художественных литературах, и шире, в искусстве. Если тавтологии логики приостановлены и колеблются, то в виду подобия самим себе масштабируются в естественном языке в самых разнообразных фигурах речи. Но раз так, и бытие — это множественное многообразие, то оно и есть фрактал или кортеж смысла, если ни облом, хаос. И коль скоро, может быть многое за то, что бытие одно единственное раз, это еще и единство, то такой фрактал один. И это похоже на то, что математики, кажется, совсем не испытывают никаких сложностей с тем, что ни все математические ряды чисел могут быть открыты, просто и не просто потому, что, те, и это, как ни крути, даже если это фрактальные множества фрактальных чисел, окажутся множествами, райская теория которых у них уже есть. Это отчасти может быть похоже на то, о чем писал, А. А. Зиновьев, когда нашел историю Льюиса о материальной импликации, и шире о появлении многозначных логик, исходно оставаясь едва ли ни свято убежденным, что формула А→ (В→А) с импликацией в виде связки, это просто ни просто закон отделения вывода от посылок, и потому не может быть парадоксом. Но последовала от его имени, отчасти в соавторстве со Смирновым, комплексная логика, то есть не двусмысленный намек на то, что фракталы- это комплексные числа, и так от них можно относительно легко отделаться не отбрасывая заранее, тогда как может быть многое за то, теперь, что комплексные числа при всей их сложности остаются фрактально девственными, как и большая часть всех остальных теперь. И это так коль скоро направленность разработки строго следовала традиции на исключение парадоксов, в том числе, и материальной импликации, пусть бы и в исходном пункте стало ясно, что любая формула тавтологии логики может быть не уместной и потому относительно теперь иной логической ситуации парадоксальной, и главное все что может быть правильно записано, может быть выведено так или иначе, логически опосредовано. И потому утверждать и далее семантическую пустоту синтаксиса может быть наивно, как и содержательную пустоту тавтологий. Синтаксис условно не пуст семантически, как и тавтологии условно не бессодержательны, пусть бы и в применении этим содержанием можно было бы всякий раз большей частью пренебречь. И скорее это то, что на границах и потому колеблется. И коль скоро бытие — это фрактал, да еще один, то это может быть похоже на фактор географический. Мыслитель, которого был официально, монаршим указом объявлен сумасшедшим, быть может и поэтому, до последнего времени для великих князей марксистско-ленинская философия оставалась, при все легкомысленном к ней отношении, скорее детской азбукой. Коль скоро, как бы там ни было, везде, где теперь можно встретить в истории и имелась письменность и писанная история, уже были империи.
Для всех любителей абсолютных истин, все же, стоит видимо подчеркнуть, что эти тезисы не претендуют на такой статус, абсолютной от всего отделенной действительности, но скорее на статус тезисов, для которых наверняка найдется антитезис, контр-поинт, противоположных, помимо прочего, гипотез.
Если бы, таким образом, ни все эти обстоятельства, что могут быть далеко не все, и что явно могут проиграть свою значимость фракталам колебаний индексов акций, облигаций и самих индексов котировок на финансовых биржах, и т.д., и, главным образом, все же, может быть экзистенциальному, кроме прочего, фракталу теперь, в вопросе и в практике принадлежности рабочей силы, и ни в последнюю очередь, в виду грядущего способа материального производства, то, и действительно, могло статься, что пришлось бы долго идти за ответом, зачем нам может быть разработка логико-математического исчисления логических парадоксов. Может быть, но, вообще говоря, именно отсылка к ничто, всякого символического смысла, всякого закона кроме прочего, как показал и Жак Лакан (Lacan), и прежде всего в мировых религиях, что странным образом оказываются всякий раз верны, может быть триггером любого такого исследования. Но мало этого, мировая литература и, вообще говоря, не мировая, и такая всякая.
"СТЛА".
Караваев В.Г.