Из дневника старшего пионервожатого
6 июня. К 8.30 приехал в заводской клуб принимать ребятишек. Здесь же начальник лагеря, пионервожатые. Врача и медсестер нет. Идет время, идут родители с детьми. Девять часов. 9.20. Мелькают озабоченные лица матерей, сонные утомленные ожиданием лица ребятишек. Все тесней и тесней сжимается кольцо вокруг стола, где должны проводить медосмотр и принимать путевки. Врача и медсестер все нет. Мамы и папы начинают нервничать. Многие из них опаздывают на работу. Раздаются голоса: «Безобразие. Почему не начинают?» Назревает скандал. Появляется медсестра, спокойная, хорошо выспавшаяся, с румянцем на щеках. «А нам сказали, что прием детей начинается с полдесятого», — с обезоруживающей наивностью пролепетала она. Без десяти десять изволили явиться врач. Скандал, не успев разгореться, потух. Со всех сторон посыпались просьбы, вопросы: «Можно моих в один отряд?», «Когда к ним приходить?», «Домой на один день можно будет его взять?»
Подошел автобус. В него забрались ребята. Поехали.
А в лагере — столпотворение. Минуя клуб, сюда съехались «самостоятельные» родители со своими чадами. Зарегистрировался у вожатого — и на эстраду. Показал голову и уши медсестре — и на эстраду. Десять, двадцать, сто человек ждут, в какой отряд их определят. Припекает солнышко, пустовато в желудке. «Слава, сыграй что-нибудь ребятам», — просят Музыканта. Слава ходит-бродит вокруг да около эстрады, пугливо посматривает в сторону обнявших чемоданы ребят. Потом вспыхивает ярким румянцем, берет две-три ноты из популярной пионерской песни (дальше этого у него дело не идет) и, озираясь по сторонам, бредет в тихое, уединенное место. Он боится ребят. Для Славы подойти к ним — все равно что войти в клетку с тигром.
…Прощание с Музыкантом было тягостным. На глазах мальчишки непрошенные слезы. И не мудрено, первый раз в жизни попытался устроиться на работу. Строил, наверное, грандиозные планы. Может быть, решил скопить деньги на мотоцикл или фотоаппарат. Или впервые в жизни захотел помочь своей семье, матери. Как знать. Первый день работы в лагере стал для него последним. Иначе поступить было нельзя. Во имя четырехсот приходилось быть жестоким к одному.
...Сумасшедший день. Ребята все идут и идут. Развожу их по отрядам. Там на них наши опытные и мудрые воспитатели выплескивают ушат холодной воды. (Куда девается в лагере хваленая педагогическая сдержанность? Остается в школе?)
— Опять мне мальчика? Не возьму. Хватит с меня. Только что привели одного урода. Я с ним уже натерпелась.
Меня ждут вновь прибывшие.
В 22.30 — планерка. Итоги дня. В общих чертах план работы на месяц.
7 июня. Новенькие все идут и идут. Отправляю их к медикам. А меж тем, со всех сторон меня обстреливают вопросами, засыпают наставлениями.
— Ключ от камеры хранения не у вас?
— Надо бы прибить в столовой картины.
— Пора оформлять пионерскую.
— Почему в нашей даче технички не мыли пол?
Издергался. А ведь это только второй день первой смены.
Невольно подслушал, как представился своим пионерам Граф: «Меня звать Коля». Потом по этому поводу состоялась импровизированная дискуссия. Одни возмущаются тем, что вожатые позволяют называть себя по имени, другие ничего преступного в этом не находят: вожатые ведь очень молоды.
Зашел в пионерскую комнату. Там у книжного шкафа куча-мала. Ребятня расхватывает книжки. Шкаф не закрывается, свободный доступ. Пошел в первый отряд искать пионерок на должность библиотекаря. Нашлись добровольцы, очень симпатичные, аккуратные девочки. Завели картотеку, прошли по отрядам, переписали все книги. В библиотеку потянулись книголюбы. Изумленный Володя Олегович показал мне уникального в наше суетное время мальчишку из своего отряда. Он отрекомендовал мне его как редкостный экземпляр: «Поразительно, читает и читает. Пообедает — и опять за книгу. Ни футбол, ни пионербол — ничего ему не надо».
Провел совет дружины. Выбрали пионерскую власть. Нелегко ее выбирать в лагерных условиях, подчас (и ребятам, и вожатым) приходится полагаться на интуицию. За один день человека не узнаешь.
Днем малявка из одиннадцатого отряда преподнесла мне букет полевых цветов: «У вас есть банка с водой? Поставьте у себя в комнате эти цветы». Немного растерялся, поблагодарил.
Николай-Граф ходит с двумя широченными ремнями на животе. Пионерский галстук на боку. В тихий час к нему и Смутьяну приехали друзья. Они вышли за лагерные ворота, уютненько расположились в беседке. И вскоре лесную тишь разорвали гитарные переборы, звонкие хлопки и нечленораздельные звуки, вырывавшиеся из нутра Смутьяна и Графа. Доморощенные битлы устроили спевку. Тихий час становился шумным часом. Пришлось наступить на горло «народным талантам».
В половине первого, перед сном, глянул на стол — лежат скрюченные, засохшие цветы. Завертелся, так и не успел напоить их водой.
8 июня. Свежее, почти осеннее утро. Пятнистая земля: светлые блики от солнца, темные отпечатки — тени от листьев. И по этой веселой пестрой земле прыгают маленькими полуголыми дикарями октябрята. В прозрачном, еще не тронутом пылью воздухе вместе с октябрятами прыгают серебристые звуки «ре» — минорной токатты и фуги Иоганна Себастьяна Баха. Это утренняя зарядка. «Соло на аккордеоне» — выпускник училища искусств Володя Эйдемиллер. Прыжки под Баха. Это прекрасно. Я думаю, старик Иоганн Себастьян порадовался бы такому кощунству, ему только стоило бы взглянуть на веселые разгоряченные мордашки октябрят.
…Сегодня меня опять стращали неким Кухтиновым из Куйбышева (кажется, зав.отделом профсоюза железнодорожников). В который раз слышу: «Вот приедет Кухтинов», «Что, если приедет Кухтинов»... Судя по рассказам, это «пугало» Кухтинов — мудрый и дельный мужик. Появляется в лагере неожиданно, без сопровождающих лиц. Сунет нос на кухню, поговорит с ребятами об их житье-бытье. Одним словом, черпает факты из первоисточника. Его побаиваются: уж очень дотошный. Пугают им и меня. А на меня, честно говоря, мало действуют устрашающие имена. Если, к примеру, в лагере нет никаких игр и развлечений, то это плохо и совсем не потому, что может узнать об этом Кухтинов, а потому, что ребята мрут от скуки. Если среди поваров завелся жулик, то это, конечно, скверно. И вовсе не потому, что его схватит за руку Кухтинов, а потому, что бойкий на руку повар обирает ребят. Все хорошее и плохое в лагере должно оцениваться с точки зрения ребячьих интересов, а «что скажет Марья Алексевна» — это дело десятое.
В уединенном запущенном уголке натолкнулся на двух девчушек из одиннадцатого отряда. Сидят на траве, о чем-то секретничают. Ищут в цветах сирени «счастье» и поедают его. Спрашиваю одну из них, Наташу, что она загадала. «Хочу, чтобы мама сегодня приехала».
Ночь. К забору пионерлагеря «Водник» цепочкой крадется небольшая группа людей (начальник лагеря, сторож, физруки и баянисты). Двое, покрякивая и чертыхаясь, тащат лестницу. Пролезли через дыру, осматривают деревья. Ага, вот оно. Лестница приставлена к дереву. Гробовая тишина. Человек взбирается вверх по лестнице, задирает голову, ощупывает ствол со всех сторон, спускается вниз, вздыхает: «Перебралась в другое место». Поимка белки не состоялась.
А вожатые после отбоя собрались в беседке «Водника» попеть. «Спевка» вышла довольно тоскливой. Ребята не знают слов. Восполняют этот недостаток хлопками. Действительно, к чему слова, когда есть пара крепких рук и язык, способный пролепетать «па-ру-ра». Шлепай себе до покраснения в ладоши и лопочи, пока не заплетется язык...
9 июня. Владимир Августович (Смутьян), сонный и взлохмаченный, явился на планерку к самому концу. Проспал. Начальник лагеря крепко отчитал его. «Даю слово, такое больше не повторится»,— заверил Августович. (Мальчишки зовут его между собой и Апрелевич, и Июневич.) Я вдруг проникся к нему симпатией. Совсем еще мальчишка. «Даю слово», — Володя произнес это так, будто взвалил на свои плечи тяжелую ношу. Я поверил ему, не мог не поверить.
На утренней линейке выкинула номер председатель совета первого отряда Осипова. Сдала, как обычно, рапорт председателю совета дружины, а потом заявила: «Первый отряд просит слово. Даем честное пионерское, мы исправимся, только оставьте в нашем отряде Ларису Владимировну». Меня, откровенно говоря, это заявление ошарашило и обрадовало. Да, ошарашило. Пионеры, оказывается, осведомлены о том, что Ларисе Владимировне достается на планерке. И обрадовало: настырные, смелые ребята подрастают в наших школах. В присутствии четырехсот человек взяла и выпалила то, что наказал ей отряд. Молодчина, Осипова. «Оставьте Ларису Владимировну». Легко сказать. Лариса Владимировна так распустила свой отряд, хуже некуда. В палате у девчонок мятые неприбранные постели, под матрацами филиалы галантерейно-парфюмерных магазинов. По лагерю разгуливают изморенные черноморским солнцем дамы, а не пионерки. В отряде нет ни порядка, ни дисциплины.
Почему пионеры просят оставить ее в отряде? Что им понравилось в ней? Ее бесхарактерность, беспомощность? Нет. Они сами от этого страдают. Им, скорее всего, по душе ее молодость. С ней можно посекретничать о мальчишках, поговорить на самые разные, даже запретные темы. Пришлют на место Ларисы Владимировны женщину, которой за сорок, и начнется. Будет ежеминутно поучать, ревниво следить за чистотой в палате, за тем, чтобы ходили строем, спали в тихий час. Тоска зеленая. А Лариса — подруга. Она ничего не утаит, даже рассказывает, как ее прорабатывают «старики» на планерке.
…Словно муравьи, весело и споро собирают малыши у своих дач листья. Нет, они не любят убирать территорию. Листья, бумаги, фантики — если все это собрать в кучу, получится целый костер. И ребята усердствуют. Не ради чистоты, ради непередаваемого удовольствия чиркнуть спичкой, ради костра. Что за наслаждение сидеть и смотреть, как вспыхивает и превращается в черную розу простой комок бумаги, как извиваются, корчатся сухие листья. Да это вовсе и не листья — это языки стоглавого чудища. Хорошо жечь костры. Правда, от них больше дыма, чем огня. Но не простой это дым, это дымовая шашка, брошенная врагом... Чего-чего, а фантазировать в восемь лет умеют.
10 июня. Кто разбил окно? Самигуллин. Кто подрался? Самигуллин. Кто крадется хмурой ночью в палату через час после отбоя? Самигуллин. Во всех грехах и бедах виноват Самигуллин. Конченный человек. Перед торжественной линейкой дал ему совсем новенький, прямо из магазина, горн и мундштук. Предупредил: «Смотри, не потеряй мундштук. Он от старого горна. Сейчас таких нет». Прошла линейка, закончился концерт. В организационной суматохе я забыл о Самигуллине. Наткнулся на него совершенно случайно. Ссутулился, бредет по аллее, спотыкаясь и пошатываясь, наш горнист. Догнал его. Смотрю — глазам не верю. Закрыл человек в большом горе лицо руками. Пальцы мокрые от слез. Все ясно: посеял мундштук. Взялся его успокаивать. Где там, еще больше задрожали плечи несчастного мальчишки. Вот тебе и Самигуллин — бравый, дерзкий, грубиян и забияка. Не слишком ли поспешно судим мы о ребятах?
Было такое время, когда уфимские дворы на три летних месяца заметно пустели. Ребятню вывозили на природу, в пионерские лагеря и детские санатории. Пробуждался от спячки лесной массив над Уфимкой (от нынешнего трамплина до Ботанического сада). Здесь отдыхали дети работников медицинских и госучреждений, МВД, моторного завода, речного пароходства… По лесным опушкам катилось звонкое: «Солнце, воздух и вода — наши верные друзья!»
В дни спартакиад на футбольных и волейбольных полях шли бескомпромиссные, до полного изнеможения баталии. Побеждала нередко та команда, за которую переживали самые неистовые болельщики.
Один-два раза в неделю, когда солнце уходило за горизонт, между деревьями натягивали белую простыню, и волшебный луч стрекочущего кинопроектора начинал «рассказывать» ребятам захватывающую историю.
Оригинал публикации находится на сайте журнала "Бельские просторы"
Автор: Юрий Коваль