«Общение Аллы с сестрами мужа каждый раз происходит так: две женщины активно общаются между собой, смеются и пытают втянуть третью в разговор. Они обращаются к ней, спрашивают её мнение, задают уточняющие вопросы (которые Алла считает просто бесконечными).
Их лица выражают целый спектр эмоций: любопытство, удивление, радость, огорчение, обида, разочарование, негодование и восторг. И все эти эмоции могут сменять друг друга в хаотичном порядке и с невообразимой быстротой.
«С их лиц надо мультики рисовать – настолько они утрированно эмоциональны, прямо, как мимы». – думала Алла, поглядывая на неумолкающих золовок.
Она уже давно потеряла нить разговора, да и с самого начала не хотела вникать. Сёстры мужа вытащили её в кафе поговорить «о своём, о девичьем», но для Аллы их разговоры слышались как «Бла-бла-бла». Или как чириканье птичек.
Судя по обрывочным словам, которые всё-таки изредка проникали в её сознание, женщины обсуждали то ли кого-то из своих знакомых, то ли каких-то звёзд с телевизора, то ли сюжет какого-то сериала. В любом случае, Алле были совершенно не интересны чужие проблемы, высосанные из пальца. И она совершенно не понимала, как можно так долго и так эмоционально обсуждать жизнь совершенно незнакомых людей. А то и вообще вымышленных.
Своими же проблемами она делиться с золовками совершенно не хотела. В принципе, как и ни с кем другим, кроме мамы и мужа Димы. Но его сестры совершенно не понимали этого.
Если бы они разбирались в психологии, то уже только бы одной позе Аллы смогли бы определить, что она не желает с ними общаться: молодая женщина сидела откинувшись на спинку стула, максимально далеко отодвинувшись от родственниц, руки и ноги её были скрещены, смотрела она по сторонам, или уткнувшись в одну точку где-то у них за спиной.
Лицо её не выражало эмоций, а глаза избегали зрительного контакта.
Золовки же, наоборот, всеми частями тела демонстрировали крайнюю заинтересованность в разговоре: руки держали раскрытыми, жестикулировали им в сторону Аллы, ладони были перевернуты вверх, словно они предлагали ей некий невидимый дар. Телами они прильнули к столу, наполовину уже лежа на нём, словно хотели через стол дотянуться до женщины.
Если бы не этот стол-защитник, казалось родственницы тут же устремятся к Алле и заберутся ей на колени вдвоём, желая максимально сблизиться с женой брата. Чем дальше и незаметнее отодвигалась Алла, тем всё ближе физически стремились быть к ней золовки.
Женщина спасалась ещё и от кусочков еды, которыми могли «стрельнуть» в неё родственницы. Они ели и говорили одновременно, поэтому Алла избегала на них смотреть ещё и потому, что не хотела видеть пережёванное месиво пирожных в их ртах. А дистанция между ними более или менее защищала её от редких «выстрелов».
Идеальным для сестёр мужа вариантом общения было бы обняться всем троим или хотя бы доверчиво соприкоснуться головами, обозначая семейное единство и родственную близость.
Идеальный вариант общения для Аллы – находиться с золовками в разных квартирах (желательно на противоположных концах города), и ещё, на всякий случай, запереться одной в своей комнате.
Отсидев положенный час и попрощавшись максимально односложно и корректно, чтобы, не дай бог, не навести родственниц на мысль напроситься к ней в гости, Алла вышла из кафе. И, наконец-то, вдохнула полной грудью. Она даже повращала головой и плечами, как будто сбрасывая с себя невидимый груз или тяжёлые цепи.
До этого момента она даже не осознавала, насколько была напряжена. Теперь же она чувствовала облегчение и лёгкость в голове и теле. Вдруг знакомые щебечущие голоса снова ворвались в её сознание, предупреждая, что родственницы приближаются к двери и вот-вот настигнут её на улице. Алла в панике ускорила шаг и поспешила затеряться в толпе.
Алла знала, что она интроверт.
Её не тяготило одиночество, ей всегда было хорошо самой с собой и достаточно общения с 1-2 близкими людьми. Изредка ей хотелось общения в большой компании, но обычно не чаще 1-2 раз в месяц. В этот момент она словно растворялась в гуле голосов, похожих на пчелиный улей, и погружалась в атмосферу большой громкой компании. Напитываясь чужой энергией, такой возбуждающе незнакомой и очень «вкусной» в ограниченных количествах. Напитавшись, Алле хотелось снова закрыться в своём «панцире». И так до следующего раза.
Но муж и его родственники были из другого теста. Они любили общаться много, делились друг с другом любой мало-мальской радостью и проблемой. А когда свои заканчивались, они начинали делиться чужими подробностями жизни.
Именно поэтому Алла не хотела ничего лишний раз сообщать о себе родственникам мужа.
Если муж держал подробности их с Аллой жизни при себе и по просьбе супруги ничего лишнего не сбалтывал, то его сёстры и родители могли начать разбалтывать её секреты всей остальной «дружной» многочисленной родне. И обсасывать интимные подробности её личной жизни. Алла чувствовала себя грязной и использованной, когда это происходило.
У неё не было братьев и сестёр, а была одна только мама. Ей с детства хватало тесного общения с одним близким человеком. И ещё одной подругой. Остальные были приятельницами, с которыми общение ограничивалось рамками «привет - пока». Муж же из многодетной семьи, и у них принято тесное общение и жизнь нараспашку.
Алла всегда была благодарна Диме, что тот уважал её привычку к уединённому укладу жизни. И делился с родственниками только своими собственными новостями, оставляя за Аллой право рассказывать что-то о себе или нет. В их маленькой семье было нормальным, что молодая женщина уходила в спальню через 10 минут общения с родственниками мужа, и запиралась там. Он же шумел за чаем вместе со своей роднёй и получал от этого истинное удовольствие.
Но вот сами родственники сильно обижались.
За 6 лет совместной жизни Аллы и Димы сестры мужа так и не привыкли к характеру золовки и не оставляли попыток сблизиться с ней. Так младшая из сестёр Лина часто стучалась в закрытую дверь спальни, где пряталась от них Алла, а потом сразу заходила.
Она считала, что стучит не для того, чтобы получить разрешение войти, а чтобы предупредить, что она сейчас зайдёт. Поэтому каждый раз обижалась, когда Алла холодно сообщала, что она занята и хочет побыть она.
Однажды Алла заболела «по-женски» и не делилась подробностями болезни даже с мужем, рассказывая о своих интимных болячках только маме.
Сёстры мужа почувствовали тайну, только переступив порог их дома. Их чуйка была сродни способности вампиров чувствовать кровь. Они «кровожадно» набросились с вопросами на Аллу, но встретив глухое молчание, переключились на брата, рассчитывая у него выпытать подробности болезни жены. Но тот сам ничего не знал, а если бы и знал, то держал бы себя в руках, чтобы не сболтнуть лишнего.
Не добившись подробностей от брата, они стали ломиться в спальную Аллы, жаждав выведать, что у той случилось, и желая выплеснуть на неё всю их поддержку, тепло и заботу.
Женщины не могли уйти, не причинив Алле как можно больше добра. Они чувствовали своим долгом вытащить наружу её проблему и наполнить её своим участием, сопереживанием, и оханиями да аханиями.
И уходить, не выполнив этот долг, они не собирались.
- Мы за тебя переживаем, мы же тебе не чужие люди? Почему ты нам не доверяешь? Мы хотим помочь тебе, поддержать! Мы же видим, что тебе плохо, - поделись с нами, сразу станет легче! Поверь, это именно так и работает! – говорила старшая Катя.
- Пока ты отмалчиваешься, ты только хуже себе делаешь, разве не видишь? Мы же хотим помочь тебе как близкие люди! Ты же нам родная, как сестра! Откройся нам, доверься, расскажи, что у тебя случилось! – вторила ей младшая Лина.
Обычные отговорки Аллы «Я хочу побыть одна» и «Я не хочу говорить об этом» в этот раз на золовок не действовали. Они вцепились в неё бульдожьей хваткой и не желали уходить без «добычи».
Живот Аллы от такого напора разболелся ещё больше. К тому же, настойчивое желание золовок поддержать её и пожалеть было противно Аллиной натуре. Она терпеть не могла, когда её жалеют.
В этот момент она чувствовала себя жалкой, никчёмной, мелкой и беспомощной.
Её яростное сопротивление сочувствию сердобольных родственниц (в чьей доброте и отзывчивости она была уверена) вызвано ещё и желанием чувствовать себя сильной и способной справиться со своими проблемами самой. Она привыкла полагаться на себя, это давало ей уверенность, что она сможет со всем справиться. И когда они умоляли её отрыться их сердцами и объятиям, Алла буквально физически чувствовала, как золовки отбирают у неё эту самую уверенность в своих силах.
Этого она допустить никак не могла. Чем больше настаивали женщины и чем сахарнее становились их голоса, тем сильнее росли сопротивление и гнев у неё внутри. В какой-то момент женщины так передавили, что Аллу «прорвало».
Она обложила родственниц матом, величиной с небоскрёб.
Потрясены были все, даже сама Алла. Младшая сестра расплакалась, а старшая сказала сухо, что они извиняются, что побеспокоили, и сейчас уйдут.
Дима не знал к кому первой бросаться утешать. Лина плакала так горько и жалобно, что он сделал выбор в пользу сестры и обнял её вместе с Катей.
Так они и стояли втроём, крепко обнявшись, пока Лина не успокоилась.
Алла же продолжала мучиться теперь уже от угрызений совести. Она понимала, что никакого злого умысла у золовок не было. Наоборот, всё их поведение было продиктовано желанием помочь. И привычкой делиться своими чувствами с родными. Именно так они давали друг другу понять, что любят, ценят, дорожат. То, что Алле всё это чуждо и, в целом, не надо, они не могли ни понять, ни принять.
То, что она годами отвергала их поддержку и заботу, родственники мужа воспринимали как недоверие со стороны новой родственницы. Которое со временем и исключительно благодаря их усилиям и настойчивости должно превратиться в доверие и открытость. Надо просто «растопить лёд», считали они в унисон.
И когда это случится, Алла начнёт дружно болтать со всеми, обсуждать ничего не значащие детали своей и чуждой жизни, и станет настоящим членом их семьи.
Сейчас для сестёр мужа пропасть между ними и Аллой выглядела такой огромной, что никакое сближение больше не казалось возможным. Женщины поняли, что бесполезно пытаться налаживать связь с золовкой.
К вечеру уже все родственники знали о хамском поведении Аллы, и что она никогда не станет «своей». Нечего и пытаться.
С тех пор золовки больше не приглашали её в кафе, не интересовались её делами и душевными переживаниями. Они вежливо здоровались, как с соседкой, и садились пить чай и живо общаться со своим братом. Когда Алла уходила в свою комнату, чувствуя себя лишней, уже никто не стучался к ней.
Алле бы радоваться, но она грустила. Вроде, это то, чего она сама так долго хотела, но на душе всё равно скребли кошки. Равнодушие золовок и других родственников мучило сильнее навязчивости. Всё чаще сама себе она говорила: «Ничего страшного, я сильная, я справлюсь!»
Всё чаще она ловила сожалеющий взгляд мужа.
Хотя в тот вечер они поговорили по душам, и Алла постаралась объяснить, что именно творилось у неё в душе, а Дима, вроде, всё понял - в нём всё равно как будто что-то надломилось. И Алла не знала, как это исправить.
Притворяться, что полюбила общение, и скрывать отвращение, слушая сплетни его сестёр? Выворачивать душу, делясь подробностями своей жизни, а потом чувствовать себя истерзанной и вывернутой наизнанку? Нет и нет. Ни тот, ни другой вариант ей не подходили. А что же тогда?»