Новая Психология | В рассказах

— Слава, ну где ты? Поезд стоит уже полчаса, а всё тебя нет! — голос тёти Тамары прорвался сквозь треск телефона, полный упрёка и раздражения. Слава стоял на холодном, продуваемом ветром перроне пустого вокзала после бессонной ночи. Он сжимал в окоченевших пальцах единственную гвоздику — алую, с каплями росы, которую купил по пути, чтобы смягчить встречу. Второй час ночи, фонари отбрасывали желтоватые лужи света на потрескавшийся асфальт. Поезд дальнего следования опять задерживался — официально "из-за тумана", но Слава знал — это обычный хаос тёти Тамары...

— Тётя Галя, я хочу домой, — всхлипнула Соня, вцепившись в подол её куртки. — Потерпи немного, малышка, мама скоро придёт, — Галя поправила девочке курточку. Но в голосе дрогнула усталость — как долго ещё это “скоро”? Поздний вечер. Подъезд освещён жёлтым светом фонаря, капли дождя мерцают в лужах. На коленях у Гали спит маленькая Настя — тяжёлая, горячая. Ухо припухло, девочка стонет во сне. Телефон в руке вибрирует — очередное сообщение от Алёны. “Я уже, уже! Еду!” — опять без конкретики. Машины проносятся мимо, но Алёниного серебристого автомобиля среди них нет...

— Стой, Павел! Стой, я сказал! — Да ты совсем берега попутал, Антон?! Опусти ружьё, слышишь?! — Я сказал — убирайтесь отсюда. Немедленно. И больше не возвращайтесь. Павел пятился к машине. Руки мужчины инстинктивно поднялись вверх, глаза метались между стволом двуствольного ружья и лицом зятя. Антон стоял на крыльце деревянного дома — плечи расправлены, челюсть сжата так, что скулы проступили острыми углами. В утреннем свете его лицо казалось выточенным из серого камня. — Ты понимаешь, что творишь? — голос Павла дрожал, но в нём уже пробивалась злость...

— Мама, он снова не отвечает! Уже два дня! — Кира всхлипнула в телефонную трубку, балансируя между истерикой и гневом. — Ты понимаешь, два дня! У него, наверное, кто-то есть! — Конечно, есть, — невозмутимо ответила Тамара Львовна, на другом конце провода шелестнула газета. — У мужиков это в природе. Особенно у простых, вроде твоего Романа. Где ты видела, чтобы байкер был примерным семьянином? — Мама, не начинай... — А что начинать? Всё ясно как день. Он тебя обманывает. Я тебе ещё на свадьбе говорила — он не твоего круга...

— Ты это слышишь, Вик? Виктория открыла глаза и какое-то время пыталась понять, что за рычание стоит у неё в голове. Оказалось, рычание не в голове — где-то совсем рядом бетон натурально страдал под перфоратором. Она рывком села, и только тогда осознала вторую странность — это была не её кровать. Вика спала на раскладушке. На собственной, конечно, старой и купленной когда-то «на всякий случай» для гостей. Металлические ножки злорадно скрипнули, протестуя против попытки повернуться. Над её головой...

— Катя, привет, ты же всё равно на машине? — Рома, мы живём в одном дворе, я всегда «всё равно на машине», — вздохнула она, придерживая плечом телефон и пытаясь другой рукой застегнуть серьгу. — Что тебе нужно? — Отвези меня, по-быстрому, а? — в голосе кузена прозвенел тот самый знакомый тон, где просьба на полтона ниже приказа. — На рынок сгонять. Минут на двадцать. Ты даже не заметишь. — Я заметила бы, даже если бы была таксисткой, — пробормотала Катя себе под нос, но вслух сказала другое: — Я через полчаса выезжаю к маме...

— Ты когда‑нибудь видишь себя со стороны, Ника? — Смотря с какой, Оль. Настоящее или то, где у меня миллион подписчиц и безупречная кожа? — С той, где ты лжешь не тольно подписчицам, но и себе. Там, где всё — монтаж, ретушь и обман. Ольга стояла возле кухни в пальто с зажатым в руке термосом, словно собиралась уйти не только из квартиры. Но и из жизни, которую делила с сестрой с самого детства. Вероника в халате и с микрофоном‑петличкой на груди напоминала героиню кулинарного вебинара, случайно попавшую на допрос...

— Да я ж просто суп подогрел, чего ты завелась из-за этой ерунды? — Серёжа, это не ерунда. Ты опять оставил плиту включённой. У нас газ, между прочим. — Ну и что, никто ж не взорвался, — фыркнул он и ещё шире распахнул дверцу холодильника. — Ты можешь хотя бы дверцу не держать открытой по полчаса? — Светлана встала из-за стола, потянулась к выключателю на вытяжке. — Электричество само себя не оплатит. — Началось… — протянул он, ковыряясь в кастрюле с борщом. — Счета, счета… Я что, по-твоему, тут без дела живу? Я, между прочим, в тяжёлой жизненной ситуации...

— Это ещё кто? — Наталья замерла с чемоданом в руке, уткнувшись взглядом в чужую кожаную куртку, висящую на её крючке у двери. Коридор был залит тёплым электрическим светом, которого быть не должно — она точно выключала всё, уезжая десять дней назад в санаторий. На полу валялась чей-то мужской кроссовок, рядом блестела капля засохшего вина. Из глубины квартиры доносился смех. Чуть пьяный и заливистый, с визгами. Ещё запах крепкого парфюма — густого и сладкого, который резал ноздри. И басовитый мужской...

— Серёга, ты же меня любишь? — Смотря, для чего спрашиваешь, — Сергей убавил звук телевизора, прищурился и перевёл взгляд с вечерних новостей на телефон. — У меня твой голос в девять вечера просто так не звучит. — Ну, вот опять! — в трубке трагически вздохнули. — Я, между прочим, твоя единственная двоюродная сестра. — Живой, значит, пока, — буркнул он. — Говори уже. — Я переезжаю, — торжественно объявила Сима. — И мне очень нужна твоя помощь. Сергей медленно снял очки и тщательно протёр их краем домашней футболки, словно от этого разговор мог стать чётче и менее неприятным...

— Виточка! Только не падай в обморок! — голос бабушки выстрелил ещё в коридоре. — Что случилось? — Вика, едва вставив ключ, замерла на пороге. — Ничего страшного, — спокойно ответила Мария Петровна, обмахиваясь газетой. — Просто всё идёт полным ходом! Коридор был завален коробками, пыль стояла столбом, по полу текли ручейки обойного клея. В кухне двое мужчин мирно ели прямо с табуреток. На стене — половина фиолетового пятна, как след инопланетного визита. Один из мужчин поднял голову: — Здрасьте, хозяйка...

— Виктория, ну скажи хоть что-нибудь! — Уже сказала, мама, — Вика поднялась из-за стола, чувствуя, как стул отъезжает назад с предательским скрипом. — Я не обязана обсуждать свою личную жизнь по повестке дня. На столе между ними одиноким айсбергом белела тарелка с селёдкой под шубой. Вокруг — кружки с недопитым чаем, тарелочки с пирожками и маленькая розовая салфетница в виде лебедя. Всё это выглядело бы мило, если бы не напряжение, повисшее в воздухе, как тяжёлый тюль. Елена, её мать, сидела во главе стола, как председатель собрания...