Картошка. Сажали, окучивали, пололи, копали. Я помогала полоть и копать. Ну, как копать?.. Копала по малолетству неумело, разрезая клубни. А вот выбирала хорошо, стараясь углядеть самые мелкие, прямо игрушечные картошинки. Вёдра, запах ботвы и дыма, синее небо, потускневшее, неяркое Солнце, журавлиный клин в небе, прощальное курлыканье — осень на пороге.
Картины. Картины в деревне?.. Да, представьте себе. Скажем, на стене напротив печи (хотя печь в деревенской избе везде, значит, ближе к двери) висела картина «типа Айвазовский» — буря на море, волны до небес, грозное небо, хрупкий парусник на гребне девятого вала… Сладких снов она определённо не навевала, скорее, тревожила и немного пугала. Над столом красовались поделки пятидесятых годов — пышные, крупные розы, похожие на капусту. В спаленке за переборкой — репродукции какого-то, что ли, леса и гор. И там же, над моей кроватью, располагался многажды воспетый писателями гобелен с оленями. Его можно было рассматривать бесконечно — я этим занималась, когда меня пытались уложить спать днём. Над тумбочкой, возле древнего зеркала с потемневшей амальгамой, висела репродукция Маковского — «Дети, бегущие от грозы», про которую я потом написала стихотворение: «…и Алёнушка с кудрявым братцем». Кстати, была же и настоящая Алёнушка — грустно-сказочно-васнецовская.
Качели. Изначально — за забором, возле дома моей приятельницы, бывшей старше меня лет на шесть (то есть, по сути, никакой не приятельницы: по детским меркам, шесть лет — целая вечность). Но я к ним захаживала, и частенько мне разрешалось покачаться на самодельных, но совсем настоящих деревянных качелях. В моём отрочестве эти качели переместили за калитку, на край деревни (хозяевам их принадлежал крайний дом), вольготно расположив их между столбом и клёном. Рядом соорудили открытую веранду. Когда я, сразу по приезде в деревню или, наоборот, перед очередным отъездом в город, качалась на этих качелях… это была квинтэссенция деревенского покоя. Меня овевал ласковый ветерок, здесь было в меру тенисто (подклёново), в меру солнечно, никогда не жарко. Можно и не качаться, а просто сидеть на качелях, глядя на солнце, просвечивающее сквозь листья клёна, на поля, на соседние деревни за полями… Скрип-скрип — ветерок — волосы мягко отлетают с лица, подол отбрасывает назад, он обвивает ноги, — и снова вперёд, скрип-скрип, тише, хватит раскачиваться, замедляемся… замираем в пространстве и времени…
…И на качелях этих я убаюкивала днём свою десятимесячную дочь — в её первое, небывало жаркое лето две тысячи десятого года.
Кино... и немцы. Да, только тоже киношные. На поле, возле соседней деревни Капустино, снимался какой-то эпизод фильма Марлена Хуциева «Бесконечность». Мне было двенадцать, ситуация интересно напоминала аттракционы, цирк, зоопарк — короче, очень городские развлечения. А тут вдруг рядом с нашей деревней!.. Колбаски дымовых шашек пачкали нам карманы курток, а за горячими увесистыми гильзами мы бросались наперегонки, толкаясь и наступая друг другу на пальцы. Потом гильзы эти долго и бездельно валялись в ящике комода.
Кладбище. Сельский погост в Спасе — от нашей деревни километрах в четырёх-пяти. Летними днями ездили, а чаще ходили туда. Взрослые трудились, обихаживая могилки прадедушки и прабабушки, а я вертелась рядом, слонялась по заброшенной церкви, тогда ещё сохранившей фрески и не превратившейся в руину. Сейчас там даже пол провалился, зато появилась табличка про «памятник архитектуры XVII века, охраняется государством». Это было классическое деревенское кладбище со старыми деревьями, неприбранное, заросшее бурьяном, крапивой, лебедой и бог знает чем ещё. Всегда думалось: уж если лежать, то только на таком. А в юности я ездила туда на велосипеде, когда тоска накатывала, — сидела возле родных могилок, и становилось мне легче. Сейчас к этим двум прибавилась третья — тёти Таси, хотя у Спаса никого уже давно не хоронят.