Сергей с Александрой жили хорошо, дружно, уважительно. Сергей Андреевич в колхозе работал, никакой работы не чурался: когда на косилке, когда коров пас…
Да и в доме штаны не просиживал. Никто лучше его в деревне верши не делал, да валенки так ладно не подшивал. Всем подшивал: и дома, и родне, и на заказ. А ещё из старых овчинных шкур рукавицы шил, да ладненько так, сверху материальчиком каким покроет. Ну это, конечно, зимой, когда работы в колхозе поменьше было, в свободное время. А так, всё больше в колхозе работал, за трудодни. Он в колхозе всегда передовиком числился, старательный, добросовестный, надежный, на хорошем счету. Что ни поручат ему –всё в срок, да с душой сделает, на совесть. Уважали его в колхозе.
Александра, пока детей рожала, больше по дому хлопотала. Это уж потом, как старшенькие подросли, да по дому могли помочь, тоже в колхоз пошла работать, чаще летом, в полях. Нормы тогда были огроменные на трудодни-то. Тяжелые времена были…
Сразу после раскулачивания и коллективизации 1930 года государство издало закон, по которому все трудоспособное население обязано было отработать в колхозах (коллективное хозяйство сельскохозяйственного назначения) определенное минимальное количество дней в году –трудодни (один выход на работу –один трудодень). Зарплату в колхозах не платили. Вместо зарплаты –трудодни: натуральная оплата, чаще зерном, иногда сеном, овощами. А зерно надо было ещё и перемолоть.
Всё, что заработал колхоз –после сдачи мяса и зерна государству и после того, как оставляли часть зерна в семенном фонде, чтоб на будущий год сеять –весь оставшийся доход распределяли между колхозниками, в соответствии с тем, кто сколько отработал трудодней. И оплачивали работу не ежемесячно, а один раз в год, в самом его конце. В народе трудодни называли «палочки». Отработал трудодень –получи «палочку». Если уж больно тяжелой и трудной работа была, могли записать полторы палочки, редко две.
Не выполнил годовую норму –уголовная ответственность. Во время Великой Отечественной Войны нормы трудодней, которые и так были не маленькие, увеличили. А оплата за трудодни каждый раз разнилась. Хорошо, коли был урожай, тогда и с зерном, то есть с хлебом, колхозники были, а коли засуха или неурожай –беда – голодовали. Во время войны и вовсе беда. На один трудодень меньше килограмма муки выдавали, а то и того не было. Да и мука была, будто с землей перемешана, никак не схватывалась при замесе теста. Пыль, а не мука. Месишь тесто, месишь, а оно темное.
А чтоб колхозники не протестовали, да массово в город не сбегали, в 1932 году ввели паспортный режим, по которому колхозники права не имели уехать из села. В редких случаях, когда председатель колхоза или сельсовета разрешит, то отпускали молодежь на учебу в город. Да и то, старались отпускать так: выучился, а после окончания учебы обратно в колхоз.
Так и работали за палочки. По первой еще распределяли продукты за трудодни по количеству едоков в семье, поровну, а потом уж только на того, кто работал. На один трудодень давали три-четыре килограмма зерна, редко, когда больше, только если земля хорошо уродит, а так еще и меньше могло выйти. Отработать надо было не меньше ста дней в году, в войну и поболе того будет: 120, 150 дней. Да и детям нормы ставили: дней по пятьдесят надо было отработать в колхозе. Один работающий не мог прокормить всю семью, хоть и хозяйство свое небольшое имел. Детей тогда много рожали. Чтоб с голоду не помереть, приходилось идти работать за трудодни в колхоз, кроме кормильца-отца работали и жена, и дети.
Вот и Александра, как детки подрастать стали, тоже пошла в колхоз. Война как раз началась. Определили ее на поле овощеводом. Дали норму – двести лунок огурцов посадить, а затем вырастить: поливать ежедневно, пропалывать от сорняков. Поливать, конечно, вручную, ведрами таскали с озера.
Большущее озеро неподалеку от колхозных огородов было, холоднючее, родниковыми водами питалось. Вот мостки там мужики и приловчили, чтоб из глубины водицу почище набирать, да ноги не мочить и не студить. Оттуда и носили водичку. Когда девчонки, дочки, приходили Александре помогать: придут на озеро стирать, да заодно и мамке помогут. Скопом-то быстрей и веселей.
А еще ее обязанностью было замесить тесто на лапшу, порезать его меленько, да насушить на всех колхозников, что в поле работали. Понятно, что без помощи домашних не обходилось. Сама тесто замесит, а уж девчонкам поручит раскатывать тонко, резать лапшичку, да сушить.
При таких нормах не просидишь лишний раз. Да и свое хозяйство, хоть небольшое по тем временам, но было. И коровы, и овцы, и свинья, и птица разная –куры, гуси, индюки.
Денег в колхозе не платили. Прокормить-то можно, а как обуть-одеть. Вот и выучились все девчонки в семье пух обрабатывать, да платки вязать –копейку в дом приносить.
Сергей Андреевич вдобавок рыбачил – и зимой, и летом. Зимой верши ставил, ловил мелкую рыбешку: пескарей да сорочку. Александра рыбку ту сушила, да борщ из нее готовила ребятишкам. А крупную рыбу в копанках держали.
Копанки –это ямы такие, метра полтора глубиной, да метра два длиной. Рыли их по осени или по лету на заливных лугах, когда вода уходила. А уж весной копанки сами заполнялись водой. Сакмара разливалась тогда часто, почти каждый год, да и воды, подземные и талые, помогали наполняться копанкам доверху. Вот в них и держали рыбу: карасей да белорыбицу – подуса, щуку, жериха…
Так что рыба была круглый год. С мясом туго было, а рыба была. Мясо было редко, разве что зимой иногда. Но все же не голодали.
Копанка выручала водой и для огородов. Огороды тогда сажали Семынины не рядом с домом, уж больно участок маленький был, а дальше по улице, ближе к Сакмаре. Там многим огороды нарезали. Особенно тем, у кого участочки с домом небольшие были. Вот там, на огородах и сажали все овощи: картошку, капусту, помидоры, огурцы, фасоль, горох, морковь, свеклу. Но главной была после хлеба, конечно, картошка. Картошка всегда в доме была. С картошкой нормально всё было, вдоволь – это основная еда была после хлеба. И картошка жареная, и пюре, и «в мундире» (в кожуре), и вареники с картошкой – с сырой или с толчёной – и оладьи из картошки, и пашкет, если повезет, и будет баранина, то с мясом (пашкет –тушеная картошка с бараниной).
Сахара не было. С сахаром прям беда. Очень хотелось ребятишкам сахарку-то, а нету. Что до войны не было, что в войну, что после неё, проклятой. Может быть, поэтому в старости все они любили чай с сахаром пить, да столько клали, что не чай это был, а сироп прямо. Уж и чай выпит, а на дне сахар нерастворённый лежит! Не таял сахар – так крупинками на дне и лежал. Не смывали сахар, а по новой наливали чай, и по новой сахар сыпали столько, что ложка стоит…
Очень вкусно Александра Викторовна запекала тыкву. Разрежет на две части, семечки вынет, потом сложит обе части –и в русскую печь на несколько часов. Ух, и вкуснятина! Потом всей семьей ложками ели прямо из тыквы. Тут тебе и чашка, тут тебе и еда!
Супы да борщи, окрошка да салаты, галушки да вареники, лапша да картошка… А уж печиво!!! Хлеба, пироги, блинцы, курники, ватрушки, сдобнушки –вкуснотища неописуемая! Всё ж своё было: и молоко, и сметана, и масло. Хранили все молочные продукты в погребе. Зимой иль весной кидали в погреб снег, иногда и лёд с Сакмары привозили туда. Вот на этот снег да лёд всё и ставили.
Зерно в колхозе давали на трудодни, а хмеля в лесу –завались, да и по огородам тоже хмель рос. Вот с него и делали закваску для хлебов. Дело это муторное, долгое. Поэтому договаривались с соседями и по очереди ставили дрожжи.
Раньше у всех были свои дрожжи. Стареют они, дрожжи, быстро, нельзя долго хранить. Брали пучок хмеля, заваривали его в специальном чугунке и кипятили до тех пор, пока вода темной не станет. Потом хмель долой выбрасывали и заливали этим кипятком муку, хорошо все промешивая. Муки много не сыпали, чтоб жидковато было, как на оладьи. Давали остыть и заквашивали малым количеством старых дрожжей, если оставалось, а если нет – у соседей спрашивали. Вот это и есть опара. Все это «выиграться» должно, попыхтеть, а уж вечером надо соль добавить да подмесить мукой, теперь уж густо подмесить, не как на оладьи. Замесил –и в корытце деревянное, специальное. Вот там оно, тесто, и подходит.
С чем только пироги да пирожки не пекли! И с картошкой, и с капустой, и с тыквой, и с фасолью, и с горохом, и со свеклой, и с морковью, и с яблоками, и с грушами, и с ягодой разной –вишней, клубникой, смородиной, паслёном, черёмухой… а уж пампушки из толчёной черёмухи какие были!!! Мммм. Пальчики оближешь!
Бывало, Александра как напекёт гору пирогов или блинцов. Семья-то большая! И не только свои ели, но и кто приходил – угощали. Всем хотела угодить, всех накормить, думала, что голодные. Такие же голодные, как она в детстве. Бывало, ребятишки с друзьями домой прибегут, а она их за стол приглашает, кормит, да любуется, как они с аппетитом кашу уплетают! Особенно жалела одного соседского мальчишку, Лёшку, что с мачехой жил. Хоть и неплохая женщина была, мачеха –то, а всё ж жалела Саня Лешку –сироту. И его подкармливала особо. Всё норовила повкусней что-нибудь подсунуть. Придёт Лёшка домой и мачехе рассказывает:
- Ох, какая же вкусная у Семыниных каша!!!
А как не вкусная? Коли сядут в застолье гурьбой, да друг перед дружкой наперегонки. Да после улицы! Вот она и вкусная, каша-то. А может, ещё от того вкусная, что всю жалость, да любовь к детям Александра в еду-то и вкладывала. Чем могла, как говорится.
Она и в войну старалась накормить солдатиков. Неподалеку от их дома военная часть располагалась, при школе, так военных много было. Голодные. Мальчишки совсем. Сразу своих сынов, Сергея и Петеньку, вспоминала –как они там воюют-то? Так она то стакан молока, то хлеба кусочек даст, хоть и сами жили впроголодь в войну.
– Глядишь, и моих кто накормит да приголубит.
А уж коли совсем ей нечего было им дать, так хоть горстку семечек сунет. Семечки-то они сытные…
Сергей Андреевич любил, как Саня готовит. Ел да прихваливал. Что ни сготовит Саня –всё к месту, да к душе. Одна загвоздка была. Совсем не пил он молоко сырое, масло сливочное со сметаной не ел. На дух не переносил! Бывало, от запаха сметаны и масла даже настроение у него портилось. А вот топлёное молоко любил, да чтоб так вытоплено в русской печке было, чтоб цвет сменило почти на красный. Вот и приходилось ему, да средней дочери, Груне, отдельно мазать блины подсолнечным маслом, а всем остальным в доме –сливочным. Но это ничего. Это пусть. Главное, было б чем мазать.
Ели тогда все из одной чашки. В ходу были глиняные и эмалированные чашки. Семынины жили хоть и нище, но посправней других. Всё ж хозяин в доме есть. У каждого в семье была своя деревянная ложка. Не в каждой семье в деревне были ложки. Иной раз одна ложка на всю семью.
А так все жили одинаково, ровно. В каждой семье стол, лавки вместо стульев, сундук с барахлом. В семьях позажиточней - два либо три сундука; деревянные полки, прибитые прямо к стенам, на которых стояли чугунки, корытца для теста или для рубки капусты, бокальчики, ложки, чашки; рукомойник со стоящим под ним ведром – место для умывания. Воду таскали из общего колодца, что стоял на улице. Сообща этот колодец и чистили, всей улицей. Когда загрязнится или вода плохо набирается, нанимали человека, чтоб мусор выбрал, да очистил родники в колодце от каменьев и другого какого сора.
А как без колодца? Хоть и экономили воду, понапрасну не лили, но ведь и готовить, и стирать надо. А семья большая. Это летом на речке, да в озере стирали, а зимой – дома. Стирали, конечно, вручную. Мыло сами варили: из сметаны да каучука. А щёлок делали из золы с кипятком. Вот ими и стирали. Вода всегда нужна была. Как без неё?
Потом уже, после войны, во дворах свои колонки пробивали. Ну это в тех семьях, где мужики с фронта повозвращались. А одиноким бабам куда? Никак не справить колонку. Детей бы поднять в одиночку.
По соседству с Семыниными Варька Попова жила, трое ребятишек у неё было. Одна она осталась, мужа на войне убили. Как она, бедная, переживала –нельзя обсказать! Бедствовала. Не дай Бог никому. Сергей с Александрой чем могли –помогали. Бывало, зимой встанут – мороз трещит! Смотрят, а у Поповых дым с трубы не идёт. Пойдет Сергей в сарай, наберет кизяку, перекидает через плетень, да говорит младшей дочери:
- Иди, Мань, скажи Варьке Попихе, пущай заберет кизяк. (Дров тогда больно не было, кизяком топили.)
Сходит Маня, передаст папины слова, смотрят – дым пошел. Ну, затопилась! Слава Богу! Детвора будет на теплой печке лежать…
Долго потом Попиха вспоминала да благодарила их:
- Если бы не вы, нипочём мне ребятишек не поднять. Никогда вас не забуду. Чё б я делала-то без вас?!?!
Когда уж дети подросли, выучились, замуж повыходили да переженились, тут вздохнула она маленько; при любом удобном случае, то одно сунет, то другое. Благодарная была, Варька-то.
Знала она, что всем трудно живется, да и кизяк сделать нелегко. Долгий это процесс. Год собирается навоз из-под коровы, овец. Навоз должен перегореть. А летом кучу раскидывают и подводами возят воду в бочках. Воды нужно много, бочек десять. Вода перемешивается с навозом и месится лошадьми. Водят лошадь по кругу, она и месит ногами. Человеческие ноги не промесят, очень тяжело. Это уж потом, в самом конце, месят ногами.
Потом носят в ведрах всю эту смесь, руками выкладывают на доски и специальными станками на доске режут на кусочки, чуть побольше кирпичей. В сторонку откладывают, да сушат. Штук 6-7 таких кирпичиков положат в русскую печку, она долго тепло держит: хорошо на ней спать, да еду готовить.
Еда готовится медленно, томится в русской печи. А вот тепла в доме от русской печки мало. В лютые морозы топили голанки (голландка –печь). Голанка была поменьше русской печи, спать на ней было нельзя, но зато обогревала дом быстрее и тепло держала дольше. Здесь тоже кизяк выручал, потому что трудно было и с дровами, и с углем.
Знала это Варька, как кизяк трудно дается, без мужика не сделать, поэтому и благодарна была.
Вдовы тогда, в войну, да и после войны, много пережили. Ездили, бедные, на быках за соломой в поле. Туда ещё так-сяк, а оттуда кочерыжками замёрзшими приползали: и руки, и ноги обморозят.
Да, досталось всем: мужикам в войну, а женщинам, особенно вдовым –и в войну, и после войны: в колхозах, да на военных предприятиях.