Глава LXXX. Герцог д’Эпернон
На следующий день герцог д’Эпернон явился к Королю.
— Итак, герцог, вы в точности выполнили мой приказ? — спросил Король.
— Да, Ваше Величество, в точности, — ответил герцог.
— Надеюсь, что ваши гвардейцы не получили серьёзных ранений? — осведомился Людовик.
— Совершенно никаких ранений, Ваше Величество, — ответил герцог. — Ведь нам не пришлось вступать в бой.
— То есть как, не пришлось вступать в бой? — удивился Людовик. — Вы хотите сказать, что когда карета по возвращении обратно заехала на мост, они не бросили своего заключённого в воду?
— Карета вообще не заезжала на мост, Ваше Величество, — ответил д’Эпернон.
— Как же они вернулись обратно, если карета не пересекала Сену? — удивился Король.
— Они не возвращались обратно, — ответил герцог. — После того, как де Безмо вышел из Бастилии, карета вместе с сопровождающими её четырьмя всадниками поехала дальше по направлению к Венсенскому замку.
— И никого из кареты не высаживали? — спросил Король.
— Никого, Ваше Величество, — ответил герцог.
— Что было дальше? — спросил Людовик.
— Проехав около четверти мили, карета повернула налево, а всадники продолжали ехать прямо.
— За кем же из них вы последовали, герцог? — спросил Король.
— У меня было десять человек, шестерых я взял с собой для преследования кареты, а за всадниками отправил четверых, — ответил герцог.
— Разумно, — согласился Король. — Что было дальше?
— Заметив, что карета окружным путём возвращается в Париж, мы надеялись, что она пересечёт Сену и заедет на какой-нибудь мост.
— Так-так! — воскликнул Людовик. — Что же было дальше?
— Карета прибыла в дом де Безмо, для этого ей не потребовалось пересекать Сену, — ответил герцог. — Мы проследили за ней до самого дома. В карете никого не было, только один кучер, который поставил карету и отправился в дом для прислуги, вероятно спать.
— Чёртов иезуит! — воскликнул Король. — Он провёл меня! Что вы можете рассказать мне о всадниках?
— Они проехали вместе ещё около полмили, после чего вдруг как по команде разъехались в разные стороны и затерялись в темноте загородных узких и грязных улиц, — ответил герцог.
— Ваши люди не выследили и не задержали никого из них? — спросил Король.
— Ваше Величество, мы не получали такого приказа, — ответил д’Эпернон. — Был лишь приказ убить их всех, если они сбросят с моста в реку человека или просто если они заедут на мост. Такого не произошло. Я распорядился, чтобы за всадниками проследили насколько это возможно, на тот случай, если трое из них решат убить и сбросить в воду четвёртого. Но коль скоро они разъехались каждый по своим делам, я не имел причин нападать на них.
— Вы совершенно правы, герцог, — сказал Король. — Благодарю вас, я больше вас не задерживаю.
«В сущности, д’Эпернон прав, — подумал Людовик. — Я не предусмотрел такого поведения и не дал инструкций на этот случай. Да и что можно было сделать? По всей видимости, узник, которого Безмо должен был изъять из Бастилии, остался там. Это может означать лишь то, что Филипп туда не доставлен. А если так, убийство этих четверых ни в чём не повинных гвардейцев не имело бы никакого смысла. Благодарю тебя, Господи, что не дал свершиться злодеянию».
Глава LXXXI. Пробуждение
Когда Филипп проснулся, у изголовья его кровати сидел Арамис.
— Что случилось? — спросил Филипп. — Где я? И почему вы здесь?
— Если бы я не перехватил вас, монсеньор, вы проснулись бы в Бастилии, — сказал Арамис. — Вот, прочтите это.
С этими словами Арамис передал Филиппу распоряжения Короля, которые он получил от де Безмо.
— Что это? — спросил Филипп, с удивлением читая документы.
— Господину де Безмо, вашему тюремщику в прошлом, было приказано доставить вас спящего в Бастилию, где и оставить под именем Эсташа Доже, — ответил Арамис. — Сейчас там под этим именем находится преступник, заслуживший смертной казни за свои грабежи и насилия, мы поместили его в прошлый раз место вас, чтобы Людовик не разыскивал вас и вы получили возможность простой жизни как частное лицо. Как видите, ваш брат не успокоится до тех пор, пока вы вновь не окажитесь в Бастилии. Вся его болезнь – это всего лишь притворство для того, чтобы заманить вас и усыпить вашу бительность.
— Разве я покушался на его власть? — удивился Филипп. — Разве я угрожал его спокойствию? Ведь я добровольно удалился навсегда, предоставил ему его судьбу, а сам посвятил себя только своим маленьким радостям свободной жизни частного лица!
— Ваш брат не верил в ваш окончательный уход от политических амбиций, — ответил Арамис. — Своим преступлением против вас он доказал, что недостоин занимать то положение, которое занимает. Мы уберём его, а вы вновь займёте его место.
— Господин кардинал, вам не надоело жонглировать моей судьбой? — спросил Филипп в раздражении. — Два раза я уже занимал трон Франции под видом Людовика, моего брата. Мне это надоело. Это чрезвычайно шаткое положение меня не устраивает, я предпочитаю простую жизнь частного лица.
— Это ваше право, если таков ваш выбор, монсеньор, — согласился Арамис. — Как вы полагаете, оставит ли ваш брат вас в покое?
— Я надеюсь, что да, — сказал Филипп неуверенно.
— Хотел бы и я разделять вашу надежду, монсеньор, — проговорил задумчиво Арамис. — Во всяком случае, для нас теперь остаётся два пути. Либо мы тайком как преступники покидаем Францию навсегда, после чего вам надлежит постараться никогда не быть найденным никакими шпионами Людовика и Кольбера, мне же надлежит принять меры, чтобы моё положение в Европе послужило достаточной защитой от преследования Короля Франции. Это сложно, но это возможно, поверьте. Но за это, быть может, французский народ заплатит большую цену. Ведь это означает войну Франции с Орденом Иисуса, следовательно, быть может и с Италией и всем католическим союзом, и, как следствие, быть может, отлучение Короля от церкви. Второй путь состоит в том, чтобы Людовик покинул трон, который вместо него займёте вы, теперь уже окончательно, навсегда и бесповоротно.
— В таком случае объясните мне, господин д’Эрбле, почему вы выбрали Людовика в тот роковой час, когда ваш выбор мог повлиять на судьбы всех нас, и почему сейчас вы выбираете меня? — спросил Филипп.
— В ту минуту, когда вы сказали, что вы удалите Кольбера и вернёте Фуке, я понял, что ваше правление может стать гибельным для Франции, — ответил Арамис.
— Но ведь это именно то, чего вы сами добивались, не так ли? — спросил Филипп.
— Я был слеп, и я не знал в достаточной степени ни Кольбера, ни Фуке, — ответил Арамис. — В день, когда я предпринял роковые шаги по возвращению вам трона, отнятого у вас во младенчестве, Фуке был моим другом, а Кольбер – моим врагом.
— Что же произошло с тех пор? — спросил Филипп.
— Настоящий политик не должен иметь ни друзей, ни врагов, — ответил Арамис. — Я стал настоящим политиком.
— Ваши друзья в прошлом, господа д’Артаньян, граф де Ла Фер и барон дю Валон больше не ваши друзья? — спросил Филипп.
— О нет, этих людей нельзя называть таким расхожим словом, поскольку для меня они гораздо больше, чем друзья, — возразил Арамис. — Они – часть меня. Я скорее соглашусь потерять правую руку, чем нанесу зло кому-нибудь из них. Но я говорил о других друзьях. Фуке был тем человеком, который делал для меня благо из простого чувства доброжелательности и расположенности ко мне, и я считал необходимым отблагодарить его тем же, или даже больше. Кольбер препятствовал моим замыслам, поэтому я причислял его к врагам. Но я осознал, что Фуке обкрадывал страну и своего монарха, причём делал это с таким изяществом, что это казалось естественной услугой, оказываемой им государству. Кольбер же заботился об укреплении государства, но делал это столь неуклюже, что это выглядело насилием над страной. За те два года, пока вы оставались Королём и предоставили Кольберу свободу действий, пока Фуке находился в Бастилии, я имел возможность убедиться, как я ошибался.
— Кого же вы увидели в этом коварном министре, спасителя Франции? — спросил Филипп.
— Я увидел в нём продолжателя дела трёх великих деятелей Франции – вашего деда Генриха IV, кардинала Ришельё, и кардинала Мазарини, — ответил Арамис.
— Какой странный выбор! — удивился Филипп. — Мне казалось, что вы презирали Мазарини и боролись с Ришельё, тогда как вы поставили их на одну доску с моим дедом, Королём Генрихом IV!
— Мы боролись с Ришельё по той простой причине, что я выбрал сторону Королевы против Короля, — ответил Арамис. — Судьба распорядилась так, что и д’Артаньян выбрал эту сторону, а, следовательно, и Атос, и Портос присоединились к нам из чувства дружбы.
— Объясните мне, монсеньор, почему вы выбрали сторону Королевы, моей матери, и почему вы, таким образом, противоборствовали Королю, моему отцу? — спросил Филипп в недоумении.
— Вашему отцу? — переспросил Арамис. — Монсеньор, вы должны знать. Людовик XIII не был сыном Генриха IV, но вы являетесь внуком Короля Генриха IV, в том числе ещё и потому, что вы не являетесь сыном Людовика XIII.
— Вы сейчас обвинили мою мать и мою бабку в страшном преступлении! — воскликнул Филипп. — Чтобы я вам поверил, вы должны предъявить мне неопровержимые доказательства этих утверждений!
— Они есть у меня, монсеньор, — ответил Арамис. — И я предъявлю их вам.
— Если то, что вы говорите, правда, тогда чей же сын Людовик XIII, и чей я сын? — спросил Филипп.
— Вы всё узнаете, обещаю вам, — ответил Арамис. — Я открыл вам эту тайну лишь для того, чтобы объяснить, что попытки вашей матушки сместить Людовика XIII с трона были не пустой блажью женщины, рвущейся к власти. Если бы ваш дед, Генрих IV, был бы жив, он одобрил бы подобный переворот, поскольку он уничтожал бы последствия другого переворота, который осуществила мать Людовика XIII, Королева Мария Медичи, вместе со своим любовником маршалом д’Анкром, известным также как Кончино Кончини.
— Так значит, это он был отцом Людовика XIII? — спросил Филипп.
— Нет, его отцом был другой её любовник, имя которого вы узнаете из тех документов, которые я вам дам, — ответил Арамис. — Королева Мария Медичи имела от Короля законных детей, но к их числу не относятся Людовик XIII, как, впрочем, и его брат Гастон Орлеанский. Что касается Короля Генриха IV, он имел достаточное количество детей мужского пола, которые могли бы быть узаконены и занять трон Франции, если бы он довёл до конца все свои замыслы. К сожалению, Королева знала об этих планах своего супруга и позаботилась о том, чтобы они не сбылись. В этом ей содействовал отец нынешнего герцога д’Эпернона, который также звался герцогом д’Эперноном. Эти герцоги, как и герцоги Лотарингские, приносят одни лишь несчастья королевскому дому Франции.
— Для чего вы мне это рассказываете, господин д’Эрбле? — спросил Филипп. — У меня создаётся такое ощущение, что вам доставляет удовольствие копаться в грязном белье королевской династии. Но это отнюдь не способствует возникновению у меня желания занять французский трон!
— Поверьте, монсеньор, мне столь же неприятно говорить об этом, как и вам, но без знания тайных побудительных мотивов и тайных пружин государственной машины, вы обречены на то, что она сломает вас и измельчит как придорожный мусор, — ответил Арамис. — Мне многое стало понятным, когда я проник в эти тайны. И то, что руку убийцы Короля порой может направлять тот, кто стоит у самого трона, и то, что целые народы могут пойти войной друг на друга только потому, что одному влюблённому герцогу не удалось добиться адюльтера от высокопоставленной особы, или потому, что какой-то королевский бастард осознал, что его права на трон гораздо более основательны, чем права того, кто его в настоящее время занимает. Это – скрытые пружины монархии.
— Боже, мне противно слышать обо всём этом, — вздохнул Филипп.
— Признайтесь, однако, монсеньор, что я даю порой чрезвычайно полезные советы, — возразил Арамис.
— Что вы имеете в виду, кардинал? — спросил Филипп.
— Я посоветовал вам сказать Королю, что княгиня Монако умерла, — напомнил Арамис. — Это позволило вам избавить её от преследований со стороны шпионов Людовика и Кольбера, поскольку, можете не сомневаться, вы были чрезвычайно убедительны, и Людовик поверил вам. Если же вы сказали бы ему, что не можете принять его предложение, поскольку предпочитаете прожить остаток дней с вашей Катериной Шарлоттой, можете быть уверенными, что уже сегодня бы её разыскивали по всей Европе, и, быть может, завтра, она была бы уже мертва, или, по меньшей мере, заключена в какую-нибудь крепость, из которой её было бы чрезвычайно трудно освободить.
— Вы правы, монсеньор кардинал, но позвольте спросить, означает ли это, что вы заранее знали о том, что Людовик замышляет подлый обман? — спросил Филипп.
— Нет, монсеньор, я не знал этого, — ответил Арамис. — Но я допускал подобное и принял свои меры для того, чтобы в этом случае защитить вас и вашу любовь.
— Я чрезвычайно признателен вам за это, господин д’Эрбле! — воскликнул Филипп.
— Верите ли вы мне, монсеньор? — спросил Арамис. — Верите ли вы мне в том, что я не предложу вам ничего недостойного или опасного, и прежде, чем решиться уговорить вас на авантюру, подобную той, которую мы совершили во дворце Фуке, я тысячу раз взвешу все опасности, постараюсь устранить все подводные камни, и сделаю подобное предложение лишь в том случае, если буду уверен, что это будет лучше не только для Франции, но и для вас лично?
— Я вам верю, господин Арамис, — ответил Филипп. — Позвольте мне обнять вас в знак того, как я вам верю.
— Позвольте мне поцеловать вашу руку, монсеньор, — ответил Арамис. — Это будет более правильно.
Глава LXXXII. Людовик
Людовик был в отчаянии. Болезнь, которую он всего лишь изобразил для того, чтобы перехитрить Филиппа, возникла сама собой. Это были уже не нарисованные синяки на лице, а настоящие воспаления на всём теле. Самое ужасное было в том, что они увеличивались не по дням, а по часам, и даже по минутам! По-видимому, жить ему осталось недолго!
Король вспоминал свою жизнь, которая пронеслась, как один день. Он думал об ошибках, которые, по-видимому, он совершил, и о планах, которые не сбылись. Вспоминал он и свои мимолётные увлечения прекрасными дамами, как и свою искреннюю любовь к некоторым из них. Он признавался себе в том, что многие из его связей не заслуживали даже того, чтобы о них помнить, поэтому едва ли стоило их заводить.
Он думал также и о том, каких людей он приближал к себе, и каких удалял от себя, каких он осыпал милостями, а каких подвергал опале. Быть может, не всегда получаемые милости были заслуженными этими людьми в полной мере, и, тем более, быть может, не всегда те, кто подвергались наказанию, заслужили их в полной мере, в какой они на них обрушились. Но Людовик не сомневался в своей правоте. Он вспомнил документ, составленный приверженцами католической религии на заре раскола Европы на два противоборствующих лагеря, католиков и гугенотов. В этом документе было сказано, что гораздо более важно наказать всех виновных, нежели обеспечить, чтобы никто из невиновных не пострадал. К этому мнению примыкало политическое завещание кардинала Ришельё, первого министра Людовика XIII, который писал о том, что в отношении частных лиц и применительно к преступлениям против личности исключить наказание невиновных гораздо важнее, чем покарать всех виновных, и по этой причине в случае сомнения в вине подсудимого лучше его простить, поскольку доказательства вины недостаточны, нежели покарать несмотря на то, что вина не достаточно доказана. В отношении вины против частного лица лучше, чтобы виновный ушёл от наказания, нежели чтобы невиновный был наказан. Но в отношении вины против государства и государственного строя, против монархии или против одного из ключевых её столпов – религии, Ришельё предупреждал Короля и его потомков, что наказать виновного гораздо важней, чем избавить от наказания невиновного. В этом случае он говорил, что одного подозрения вполне достаточно для наказания, и по этой причине, Ришельё гораздо чаще выступал за казнь, нежели за помилование. Это его убеждение не подтверждалось лишь в отношении самых ближайших родственников Короля, таких, как брат Короля, Гастон Орлеанский, и супруга Короля, Королева Анна Австрийская. Ришельё не задумывался о том, чтобы наказать даже внебрачных детей Генриха IV и их потомков, в его глазах подобное родство, несомненное с биологической точки зрения, но не столь явное с точки зрения юридической, уже не защищало таких персон от карающей длани правосудия.
Людовик мучился сомнением, насколько были оправданы жестокие меры в отношении Луи-Филиппа, родного брата-близнеца, такого его собственного родственника, ближе которого и придумать невозможно. «По законам божьим брат-близнец, это второе я, — Думал Людовик. — Не получается ли, что я распорядился отправить в Бастилию самого себя, или часть самого себя?»
Луи-Филипп был законным сыном королевской четы со всеми вытекающими последствиями. Он был рождён в браке венценосной четы. Он был послан Богом, в этом Людовик не сомневался. Если уж Господь посылает всех детей, рождающихся в этом мире, то в отношении сыновей царственной четы в этом не может быть никаких сомнений. Никто не может поднять руку на сына царственной четы. Это закон охранял его самого, Людовика, но почему же это закон не был соблюдён в отношении его второго я, в отношении Луи-Филиппа?
Нравственные терзания Людовика наступили неспроста, поскольку наступило именно то время, когда любой человек задумывается о своей жизни, даёт оценку своим деяниям, и делает это беспристрастно, поскольку осознаёт, что если ранее он мог обманывать других и даже самого себя, то теперь уже нет никакого смысла лгать самому себе.
Людовик осознавал это. Он понимал, что его действия не всегда были безупречны с позиций человеческих, что в глазах Божьих он, вероятно, виновен. Тысячи жизней подданных не могли бы служить основанием для его нравственных терзаний, поскольку это были его подданные, власть над жизнью и смертью которых ему была дана по праву рождения и по праву наследования трона, но Луи-Филипп, родной брат-близнец, не входил в круг таких людей. Покуситься на его свободу – это было преступление, аналогов которому не было в истории Франции и даже в мировой истории. Во всяком случае, если бы они и были, Людовик таких примеров не знал. Вдобавок ко всему у него ужасно разболелась голова. Яркий свет свечей раздражал его. Он позвонил велел задуть лишние свечи, оставив только подсвечник с четырьмя свечами на его письменном столе, и велел оставить его одного. Пытаясь вспомнить что-то хорошее, светлое и радостное, чтобы поднять себе настроение, он не мог достичь безмятежности. Воспоминание о Луизе де Лавальер заставляло его вспомнить о Рауле де Бражелоне, о неприятном разговоре с графом де Ла Фер и о других неприятностях, последовавших за этой вспышкой искренней любви, которая оставила ему пятерых детей, из которых в живых оставались только двое. Мария Анна и Людовик, конечно, были его отрадой, но несчастные Шарль, проживший чуть более года, а также Филипп и Людовик, прожившие менее года, вероятно, своей краткой жизнью показывали ему, что Господь не одобряет эту внебрачную связь. После того, как всех троих их совместных детей прибрал Господь, Луиза решилась вновь родить в тот же самый роковой год, который забрал двух их последних совместных детей. Через год она родила мальчика и даже решилась дать ему то же имя, которое носил погибший старший сын. Простил ли их Господь? Дозволит ли он этим детям дожить до зрелого возраста? Искупила ли смерть первых трёх детей их с Луизой грех?
Людовик знал, что у Филиппа было дитя от Катерины Шарлотты, которое также погибло в возрасте полутора лет. «Господь даже наказывает нас одинаково за одинаковые грехи, — подумал Людовик. — А ведь Филиппа можно было бы и не наказывать, поскольку с того, кому больше дано, больше спрашивается! Зачем же Господь спросил с моего несчастного брата столь же строго, как и с меня? Или это правда, что братья-близнецы, это не два разных человека, а один в двух лицах? Сколь же в этом случае виноват я перед ним, то есть перед самим собой! И теперь уже трудно что-либо поправить, поскольку свершённое мной навсегда разлучило нас».
Людовик закрыл глаза и предался скорее чувствам, чем мыслям.
Внезапно он услышал, что двери его кабинета открылись и в них кто-то вошёл.
Людовик повернул голову и увидел самого себя. Не сразу он понял, что к нему пришёл его брат, Луи-Филипп.
Глава LXXXIII. Братья
— Брат мой, я пришёл, чтобы отдать себя на вашу волю, — сказал Филипп. — Я это делаю сознательно. Я не желаю быть игрушкой случайных людей и не желаю бояться случайных событий. Я понимаю все ваши опасения и признаю их основательными. Поэтому я признаю, что спокойствие и благополучие Франции и монархии зависит от тех обстоятельств, над которыми мы можем оказаться невластными. Я предпочитаю властвовать над этими обстоятельствами, поэтому отныне и навсегда предаю себя в ваши руки, в руки своего законного Короля, коронованного по всем правилам. Я признаю вашу власть надо мной, и всякого, кто будет пытаться содействовать моему побегу из того места, которое вы определите мне дальнейшим местом проживания, я буду считать не только вашим врагом, но и своим.
— Брат мой, Филипп! — воскликнул Людовик. — Простишь ли ты меня?
— Ваше Величество, я ещё не окончил, — продолжал Филипп. — Я хотел бы подтвердить сказанные мной ранее слова о том, что я прощаю вам все ваши действия в отношении меня как в прошлом, так и в настоящем и в будущем. Что бы вы не решили предпринять, я признаю это законным и необходимым для блага государства. Если вы прикажете мне выпить отраву, я это сделаю с душевным спокойствием и с благодарностью за то, что моя судьба, наконец, определилась. Если вы велите пребывать мне в Бастилии, я подчинюсь с такой же радостью. Если вы прикажете мне покинуть пределы Франции, я поеду туда, куда вы мне прикажете, в сопровождении той охраны, которую вы мне выделите. У меня нет для себя никаких условий. Я готов повиноваться любому вашему приказу.
После этих слов Филипп встал на колени и склонил голову перед Филиппом.
— Брат мой! — воскликнул Людовик. — Встаньте немедленно! Что заставляет вас так унижаться передо мной? Ведь мы равны! Мы с вами – одно целое!
— Я много раз слышал подобное, но я этого не понимаю, — холодно ответил Филипп, уступая настояниям Людовика и поднимаясь с колен. — У нас разные тела, разные души, разные пристрастия и разная жизнь. Вы – Король Франции, я – государственный преступник. До тех пор, пока я находился в Бастилии я был просто несчастным узником, но после того, как я согласился заменить вас на вашем месте, я стал причастен к заговору против своего Короля, поэтому если я заслуживаю смерти, я приму её с покорностью.
— Довольно, вы говорите вовсе не то, что я хотел бы услышать! — воскликнул в нетерпении Людовик. — Прошу вас, брат мой, забудьте то, что случилось с вами после того, как я отправил вас в эту спальню, предложив вам поужинать, отдохнуть и поспать. Я был не прав. Я поступил с вами подло, коварно, как не должен был поступать.
— Я уже сказал, что не осуждаю вас за это, — холодно ответил Филипп.
— Мне до этого нет дела, для меня главное, что я сам осуждаю себя за эту слабость! — воскликнул Людовик. — Я хотел бы получить ваше прощение, но я не могу его требовать. И вы не можете так скоро простить меня, ведь вы знаете, что я намеревался сделать с вами.
— Вы хотели сделать со мной то, что я сейчас желаю, чтобы вы сделали, — ответил Филипп. — Я должен спрятать своё лицо навсегда ото всех. Я мог бы оказаться в ситуации, при которой я был бы похоронен заживо в одной из тюрем вопреки своему желанию. Быть может, я страдал бы от этого. Я страдал бы от осознания собственной наивности и вашего коварства. Но я сдаюсь добровольно, поэтому я не буду страдать ни от своей наивности, ни от осознания вашего гнева. Ваш поступок не будет коварным, поскольку я предаю себя в ваши руки сознательно. И мои действия не будут наивными, поскольку я не обманут, а действую по зрелому размышлению.
— Что такое вам рассказал д’Эрбле, что вы решились на такой странный и страшный поступок, на преступление против самого себя? — спросил Людовик.
— Господин д’Эрбле считает себя другом мне, — ответил Филипп. — Это не по его просьбе я пришёл к вам, брат мой, а вопреки его желаниям и замыслам. Но вы правы, он рассказал мне кое-что, что заставило меня задуматься о нашей судьбе на этой грешной земле намного глубже, чем когда-либо раньше. Его признания всколыхнули все мои чувства. Я вдруг осознал, в какую жестокую и одновременно смешную игру мы все играем. Мы тщимся управлять событиями, тогда как события управляют нами. Мы считаем себя хозяевами жизни, но все мы – игрушки в руках Божьих. Судьба распоряжается нами по своему произволу, и мы зависим от её прихотей ничуть не меньше, чем сухая соломинка в песчаной пустыне зависит от прихотей ветра.
— Брат мой, довольно философии, я вас выслушал, выслушайте же и вы меня, — возразил Людовик. — Вы сказали о Судьбе или о Божественном промысле, быть может, то самое, что хотел сказать вам я. Верите ли вы мне после всего того обмана, который я совершил по отношению к вам?
— Я вам верю, мой брат и мой Король, — ответил Филипп. — Лучше я буду тысячу раз обманут, нежели лишусь веры тем, кому я должен верить больше всего. У нас не осталось ни отца, ни матери, мы не можем довериться нашим духовникам, так кому же мне ещё верить, как не вам? Я вам верю, что бы вы ни сказали.
— Тогда знайте, брат мой Филипп, что Судьба или Божий промысел гораздо более изощреннее, чем мы себе представляем, — торжественно произнёс Людовик. — Когда я сочинил для вас сказку о своей болезни, я не подозревал, насколько она может оказаться пророческой. Господь покарал меня за эту ложь! То, что я придумал ради того, чтобы заманить вас во Францию и навсегда оградить себя от опасности быть тайно похищенным, чтобы вы могли заменить меня, свершилось по воле Божьей, и я думаю, что не ошибусь, если предположу, что это – Божья кара за тот обман, который я свершил против вас.
— Вы говорите, что это свершилось? — обеспокоенно спросил Филипп. — Но вы утверждали, что вы смертельно больны!
— Именно это я утверждал вчера, и именно это произошло сегодня, — ответил Людовик. — Я говорил о двух приступах, и это была ложь, но сегодня были два таких сильных приступа, что я и без врачей могу с уверенностью сказать, что третьего такого приступа я не смогу пережить.
— Боже мой! — воскликнул Филипп в растерянности.
— Это – чистая правда, брат мой, — сказал Людовик. — Остальное же было правдой и без этой болезни. Я использовал правду чтобы обмануть вас и кардинала д’Эрбле, потому что правда – самый лучший способ обмана. С помощью тривиальной лжи никогда не удастся так ввести в заблуждение собеседника, как с помощью чистейшей правды, приправленной лишь одной крупицей вымысла. Так знайте же, правда в том, что политическая и военная ситуация в стране и в Европе, действительно, очень сложная, и в этой ситуации крайне нежелательна смена монарха во Франции. Это вызовет очередную гражданскую войну, а также этот вызовет нападение на Францию Испании, Голландии, Германии, Люксембурга. Мы потеряем Лотарингию, от нас отложится Савойя, мы даже можем потерять Монако. Моим наследникам не спасти государство, а у меня осталось очень мало времени. Всё это правда. То, ради чего вы были принесены в жертву кардиналом Ришельё, теперь требует принести в жертву меня.
— Я не могу поверить в это, — прошептал Филипп.
— Вы поверили в это, когда это было ложью, так поверьте же теперь, когда я говорю чистую правду, — ответил Людовик.
— Но можете ли вы с такой уверенностью говорит о своём здоровье и не обмануться при этом? — спросил Филипп.
— О да, поверьте, я себя знаю! — ответил Людовик. — Впрочем, если бы даже я обманулся, и болезнь моя оказалась бы не смертельной, я всё равно принял решение, и от него не отступлюсь. Обещайте мне лишь что вы позаботитесь о моих детях так, как если бы они были вашими детьми!
— Сир, я перед Богом обещаю вам это, — сказал Филипп и, преклонив колено, поцеловал руку Людовика.
— Я верю вам, брат! — ответил Людовик.
— Вы позволите мне удалиться в ту комнату, в которую вы отослали меня вчера? — спросил Филипп. — Там по-прежнему находятся ваши записи для меня?
— Да, брат мой, — ответил Людовик. — Ведь когда я писал их, я допускал, что они могут понадобиться всерьёз. Я много раз порывался оставить вам трон, и готовился к этому, но вчера на меня нашло затмение. Я побоялся расстаться со всем тем, что привязывало меня к жизни, и что составляло всю мою жизнь. Сегодня же всё изменилось. Жизнь покидает меня, и я хочу её отблагодарить мой народ за всё, я хочу оставить после себя сильную страну, и я хочу, чтобы мои дети были счастливы. Я не хочу раздора среди них, не хочу, чтобы из них делали разменные карты в борьбе за власть принцы, стоящие рядом с престолом. И я содрогаюсь при мысли, что корона Франции может перейти в руки Филиппа, нашего с вами младшего брата. Он не создан для этого, ему лучше пребывать в том положении, в котором он находится сейчас.
— Мне не верится, что это происходит не во сне, — сказал Филипп.
— Знаете ли вы, как болит сердце? — спросил Людовик.
— Оно ноет, отдаваясь глубочайшей тоской, — сказал Филипп.
— Так болит душа, — возразил Людовик. — Я говорю про другое. Уже многие годы меня мучают различные болезни, против которых врачи дают мне обезболивающие лекарства, но не дают мне лечения. Все эти болезни тяжёлые, но с ними можно жить. Сегодня я знаю, что нынешняя моя болезнь не такова. Она заберёт мою жизнь. Теперь мне пора думать о жизни загробной. Я хочу, чтобы мою душу не отягощал тот грех, который взяли на себя наши родители и кардинал. Я хочу освободиться от этого греха. Моё решение окончательное. Возьмите мои перстни, которыми я запечатываю свои письма, возьмите всё, возьмите мой дворец, мой трон, мою Францию. Всё это ваше по праву. Я добровольно и бесповоротно передаю всё это вам, мой брат. Возьмите также моё имя, ведь вас также назвали Луи-Филиппом. Отбросьте Филиппа и будьте просто Луи, Людовиком XIV. Отныне вы – это я, а я – это вы. Обнимите же меня, брат мой!
Филипп обнял Людовика. На секунду он подумал, что, быть может, у Людовика в рукаве спрятан кинжал, и быть может, это – последний миг в его жизни.
«Если бы даже и так! — подумал он. — Я сознательно иду на это!»
Он крепко по-братски обнял Людовика и закрыл глаза, готовясь получить удар в спину.
Но удара не последовало.
— Так я пойду в эту комнату? — спросил Филипп.
— Нет, Ваше Величество, — ответил Людовик. — С этой минуты вы – Король Франции Людовик Четырнадцатый, а я – ваш никому не известный брат-близнец, который скоро отойдёт в лучший мир. Теперь весь Лувр – это ваше жилище, а ту комнату оставьте мне. Вы заберёте оттуда мои записки, но оставите мне вашу кровать, которая стала для вас ловушкой. Простите же меня.
После этих слов Людовик неуклюже встал на колени и поцеловал руку Филиппа.
— В добрый час, Ваше Величество! — сказал Людовик Филиппу.
В ответ Филипп раскрыл свои объятия и крепко по-братски обнял Людовика.
— Я постараюсь оправдать ваши ожидания, брат! — прошептал он на ухо Людовику, поскольку ощущал, что голос его будет дрожать, если он попытается говорить вслух.
Вечером Филипп лёг спать в кровать Короля.
«Итак, теперь я – Король, — подумал он. — Как жаль Людовика! Что же это за внезапная болезнь, которая поразила его в один день?»
Филипп закрыл глаза и постарался уснуть. Перед его мысленным взором поплыли разнообразные образы, смутные и неясные. Он уже почти погрузился в сон, но вдруг вздрогнул и открыл глаза.
— Не может быть! — прошептал он в ночной тишине. — Неужели?.. Арамис? Нет, нет! Этого не может быть.
Филипп попытался заснуть, но ещё долго он переворачивался с боку на бок, а сон так и не приходил. Лишь на рассвете он заснул крепким сном. Так провёл эту ночь новый и вместе с тем прежний Король Франции – Филипп, называющийся Людовиком Четырнадцатым.
Через два дня Людовик, коронованный Король Франции, умер, вместо него Королём уже два дня был Луи-Филипп, новый Король, который носил то же имя.
Король умер – да здравствует Король!
Глава LXXXIV. Карл Лотарингский
Карл Лотарингский регулярно получал от Арамиса пилюли, которые принимал в те дни, какие были указаны в сопроводительных записках. Поэтому он чувствовал себя превосходно. Это навело его на мысль, что он совершенно здоров, а Арамис попросту разыграл его, воспользовавшись временным недугом, который, быть может, даже в действительности был вызван той случайной царапиной, полученной им от перстня вследствие какой-то отравы, действие которой давно уже нейтрализовано.
В качестве эксперимента он отложит приём лекарства сначала на сутки, затем следующую дозу он отложил на двое суток по отношению к указанной дате, и так далее. Таким образом, каждый раз растягивая период между приёмами снадобья ровно на один день, за год он накопил двенадцать дней форы.
«Подлый святоша попросту разыграл меня! — решил герцог Лотарингский. — Ну ничего же, я возьму реванш!»
Он решил вновь проявить неповиновение своему Королю.
В 1669 году он отказался выполнить предложение Людовика XIV по роспуску армии, и летом 1670 года французские войска снова заняли Лотарингию. Карл IV опять должен был бежать и снова поступил на императорскую службу, чтобы бороться против французов.
В конце июня 1675 года он получил письмо от Арамиса, которое неизвестно каким образом оказалось на его письменном столе в его походном штабе, где он его и обнаружил.
«Герцог, вы нарушили условия нашей договорённости и вступили на путь борьбы с Королём Франции. На этот раз я всего лишь предупреждаю вас о недопустимости таких действий и высылаю вам очередную дозу лекарственного снадобья. Вам надлежит немедленно сложить оружие и подчиниться Королю. Если вы этого не сделаете, тогда эта крупица лекарства будет последней, которую вы получите от меня. Таким образом, вы располагаете для выполнения моего распоряжения ровно один месяц, не более. Генерал»
— Пугай, пугай, я не боюсь тебя! — пробормотал Карл. — Я уже убедился, что строго соблюдать расписание приёма вовсе не обязательно! По твоим расчётам у меня только месяц. Но даже если это снадобье на что-нибудь влияет, то и в этом случае у меня на двенадцать дней больше, чем ты думаешь! А когда лекарство закончится… Ну тогда и посмотрим, нужно ли оно мне вообще!
Карл Лотарингский не выполнил требований Арамиса. Одиннадцатого августа вместе с Георгом Вильгельмом он победил маршала Франсуа де Креки в битве при Концер Брюкке. На следующий день он тяжело заболел и восемнадцатого сентября того же года умер в Алленбахе при Виршвайлере, между Биркенфельдом и Бернкастелем.
Глава LXXXV. Скрытый смысл и подводные течения Клио
Филипп заподозрил, что Арамис каким-то образом вмешался в события таким образом, что Король Людовик IV, его родной брат, так изумительно похожий на него самого, не случайно заболел смертельно опасной болезнью. Каким образом мог бы Арамис отравить Короля? Это казалось немыслимым. Он не давал ему никакой еды, никакого питья, даже не приближался к нему ближе, чем на три шага. Немыслимо!
Но даже если бы Арамис и осуществил это, тогда как мог бы он внушить Королю идею о возвращении Филиппа на трон Франции?
В случае смерти Короля его малолетний Дофин стал бы новым Королём, но править он, конечно, ещё не мог бы. Следовательно, регентом стал бы брат Короля, Филипп, принц Орлеанский. Разумеется, такое развитие событий было для Людовика крушением всех его дел, разворотом политики в направлении, противоположном тому, куда Францию последовательно вели его дед, Генрих IV, затем Ришельё, Мазарини и Кольбер, которые, были фактическими правителями страны. Позволить превратить страну в балаган? Даже на смертном одре Людовик не согласился бы на это, он сделал бы всё от него зависящее, чтобы этого не допустить.
Кроме того, Людовик, как и Филипп, знали страшную семейную тайну. Эта тайна состояла в том, что Король Людовик XIII, считавшийся отцом Людовика XIV, им в действительности не был, но он также и не был сыном Короля Генриха IV, каковым признавался официально.
Но при этом Людовик XIV всё-таки был внуком Генриха IV. Это означало, что и Луи-Филипп, брат-близнец Людовика, также был внуком Генриха IV, тогда как Филипп Орлеанский был братом Короля лишь по матери, так как он, действительно, был сыном Людовика XIII. Если бы власть хотя бы даже на время перешла к Филиппу, это на деле означало бы, что вместо потомков Бурбонов на троне появились потомки одного из тосканских любовников Марии Медичи.
Дофин Людовик родился совсем недавно, в 1661 году и был, таким образом, пока лишь единственной надеждой на истинное сохранение династии. Этот ребёнок мог умереть в раннем детстве, особенно с учётом того, насколько желательной была бы его смерть для Филиппа Орлеанского, который в этом случае становился бы Королём Франции.
«Да, — подумал Луи-Филипп, — мой брат не мог поступить иначе в этой ситуации. Он спасал своего сына, передавая трон мне».
Но если поступок Людовика предсказуем, тогда, быть может, и Арамис мог бы это предсказать? И в этом случае не повлиял ли он на здоровье Короля?
Что же всё-таки произошло с Людовиком? Действительно ли Арамис причастен к этой его неожиданной болезни? И умер ли он в конце концов?
Я мог бы написать третий том этой книги.
Быть может, я так и поступлю, но передо мной лежит объёмистый труд, который был написан тайнописью, и который расшифровали совсем недавно. Это – подарок мне от одного из легатов нынешнего Папы Римского, который просил не называть его имени.
Кое-что, как оказалось, было написано по-испански, кое-что по-итальянски, а кое-что по-французски. Некоторые главы написаны на латыни. Но все они были зашифрованы весьма замысловатым шифром. Результат расшифровки этого труда и перевод всех глав на французский язык лежит передо мной.
Не скрою, я использовал часть рукописи для написания этого романа, который я озаглавил «Д’Артаньян и Железная Маска или ещё два года спустя».
Но старинная рукопись, о которой я говорю, слишком объёмная, слишком подробная, мне оставалось лишь сократить некоторые её места, чтобы сделать из неё книгу, которую можно было бы представить на суд читателей.
Я мог бы приложить последнюю часть этой рукописи для того, чтобы читатели смогли узнать окончание этой истории.
Но кто я такой, чтобы расчленять мемуары свидетеля интереснейших и важнейших исторических событий? К тому же, он был не только свидетелем, но и творцом истории, вместе с друзьями – Атосом, Портосом и д’Артаньяном.
Я решил, что следует лишь слегка литературно обработать эту рукопись, изъяв лишь те моменты, которые будут непонятными современному читателю, добавить лишь самые необходимые комментарии, и опубликовать под новым названием «Мемуары Арамиса».
Конечно, последовательность изложения в этом случае нарушится, и лишь из последних книг читатели смогут узнать, что же в действительности произошло, отчего и когда умер Карл Лотарингский, в действительности ли погиб герцог де Бофор, а если погиб, то каким образом случилось то, что тела его не нашли. Они узнают, стал ли, наконец, Арамис, как он мечтал, Папой Римским?
Я не хочу забегать вперёд. Если уж я решил обработать эту рукопись и опубликовать её почти без изменений, вне зависимости от того, верю ли я всему, что в ней написано, или не верю. Было бы неправильно поступать иначе.
Из этих мемуаров, из того, что я уже прочитал, я вижу, что события не всегда имеют тот смысл, который мы в них усматриваем, далеко не всегда то, что кажется причиной, ею является. В человеческом обществе, в этом конгломерате людей, прилагающих различные усилия, направленные на совершенно различные цели, основными движущими силами порой оказываются вовсе не те силы, которые лишь излишне амбициозно и совершенно ошибочно полагают, что руководят ходом истории. Человеческое общество очень часто сравнивают с муравейником. О, как ошибаются эти люди! В муравейнике все действия отдельных муравьёв подчиняются главной цели, единой идеи, в кажущемся хаосе имеется невероятный порядок. Этот хаос родит гармонию. В человеческом обществе всё наоборот – из кажущегося порядка родится хаос. А может быть, это тоже порядок, но именно тот, которого добиваются те, кто в действительности управляют миропорядком?
Как знать! Могу лишь сказать, что если люди, управляющие историей, когда-то существовали, то одним из них был Арамис. Этот человек воистину был любимцем Клио, музы истории.
Итак, решено, я прекращаю работу над романом «Ещё два года спустя» и займусь редактированием «Мемуаров Арамиса».
Например, де Тревиль, который возглавлял этих же самых мушкетёров прежде д’Артаньяна, чрезвычайно приблизился к королю. Сама королева Анна Австрийская пыталась привлечь его к заговору Сен-Мара, направленном на уничтожение кардинала и свержение (и, убийство) самого короля, Людовика XIII, хотя эту вторую конечную цель не всем участникам заговора раскрывали. Де Тревиль благоразумно отказался от участия в этом заговоре, но он и не стал раскрывать этот заговор. За подобное же в точности «преступление», то есть за недоносительство, друг де Сен-Мара, де Ту, был обезглавлен. Отметим, что на момент заговора сам Сен-Мар был одним из могущественнейших людей Франции, его власть превосходила власть кардинала Ришельё, и могла сравниться только с властью самого короля. Также остаётся удивляться тому, зачем же де Сен-Мар задумал и участвовал в этом заговоре? Ему требовалось лишь немного подождать, через несколько месяцев Ришельё умер своей собственной смертью! Очень похоже на то, что сам Ришельё через тайные пружины подтолкнул к заговору де Сен-Мара и расправился с ним. Ведь если бы он этого не сделал, то после смерти Ришельё король, безусловно, стал бы полностью находиться под влиянием исключительно только лишь де Сен-Мара, что означало бы поворот всей политики Франции в сторону «святош», то есть это был бы курс на союз с Испанией и со Священной Римской Империей, с которыми сам Ришельё сражался изо всех сил ради обеспечения большей власти Франции и её независимости от этого католического блока, окружающего Францию со всех сторон. Итак, выгоднее всего этот заговор оказался тому, против кого он был направлен!
Де Тревиль в него не ввязался, но для нас более важно то, что его в этот заговор приглашали.
Почему же нас удивляет тот факт, что д’Артаньян был довольно близок к королю и имел достаточно высокое положение во французской армии? Это положение было ему обеспечено личной преданностью королю.
Подобная личная преданность монарху возвышала на предельно высокие воинские посты таких людей, как Григорий Лукьянович (Малюта) Скуратов (Скурлатов), Александр Данилович Меньшиков, Григорий Григорьевич Орлов, Григорий Александрович Потёмкин и многих других во многих странах.
В книге «Генрих IV» Александр Дюма упоминает месье де Преслена, который был у Генриха Четвертого капитаном охраны, а затем стал маршалом Франции. Это ведь полностью аналогичная карьера! Тем, кто до сих пор сомневается в возможности подобного карьерного взлёта, мы не будем приводить в примеры де Сен-Мара, же Люиня и тому подобных, а попросту напомним, что личный пилот Леонида Ильича Брежнева Борис Бугаев стал министром гражданской авиации. Так почему бы начальнику личных телохранителей Короля не стать маршалом Франции? Что здесь удивительного?
Полностью книгу «Д’Артаньян и Железная Маска» вы можете найти тут
Полностью книгу «Мемуары Арамиса» вы можете найти тут