Анни Виванти — дочь итальянского политического эмигранта, писавшая на трех европейских языках. В фашистской Германии из-за еврейского происхождения писательницы на ее книги был наложен запрет. И «умерла она в забвении» - так написано о ней в интернете, как о самой настоящей героине романа.
Анни Виванти, 1910
Был в жизни начинающей талантливой поэтессы Анни период, когда она перестала писать. Период длиной в десять лет. В это время она вышла замуж, родила и воспитывала дочь. Когда ее спросили, что вы делали все это время, она поэтически сказала:
- Слушала.
Этот ответ заставил меня напрячься и усилить внимание...
Да нет же! Надо быть честной. Он снова бросил в меня тоской. Зашевелил эту давнюю чесотку. Это сосание под ложечкой, как говорят писатели.
О боже, сколько совпадений в картине мира! Но я решила не поддаваться. Перспектива читать найденный в интернете роман с ятямя и «ея», «ясныя» и другими дореволюционными особенностями письма меня не очень привлекла.
Я автоматом убрала яти и попробовала почитать. В тексте много диалогов, он практически состоит из них. И я поняла, что просто так пробежаться и уловить ход суждений автора не получится. Надо читать. И вникать в разговоры. И исправлять попутно текст.
Я ужасно нетерпелива. На третьей странице я стала уже пролистывать текст и посмотрела, чем все кончается.
Кончалось тем, с чего началось.
И кончалось очень животрепещуще. Кончалось проблемой, об которую я споткнулась уже давно и из которой пытаюсь выбраться, заглушая совесть или что-то еще, что потихонечку травит.
Я проползла еще немного по тексту в обратном направлении: снизу вверх. И поняла, что надо сдаваться. Придется читать. Отложить все свои другие планы и возможности поработать за компьютером и читать «Поглотителей».
А потом писать о них.
С ятями обошлось просто, но вылезшие и другие несоответствия современному русскому написанию, которые мне сильно мешали воспринимать текст, пришлось убирать вручную.
На русском языке роман был опубликован в 1911 году в журнале «Современник».
А весной 1920-го его прочел Александр Степанович Грин, находясь в мобилизации.
«В 1919 году к всегдашнему отвращению ко всему обязательному присоединились еще плохие ночлеги, грязь, слабое здоровье. Служба даже в тылу оказалась ему не по силам. Александр Степанович очень скоро переутомился и затосковал. Служил в то время в телефонной команде, носил по деревням телефонограммы. Силы падали, и это пугало. Попросился в отпуск, хоть на неделю, — отказали. Еще тяжелее показалась ему походная жизнь, когда он, пользуясь свободными минутами, прочел роман Анны Виванти «Поглотители». «Роман захватил меня, — рассказывал Александр Степанович, — и очень понравился, но вместе с тем заставил еще пуще затосковать. Я остро почувствовал, что мне надо писать, а не влачить мучительное существование в тылу, в грязи и в холоде. Книжку я окончил читать в грязной солдатской чайной. Выйдя из нее, я сел на железнодорожную насыпь и впал в полное отчаяние». Это было в марте 1920 года. «Если еще так некоторое время промучаюсь, так умру», — думал я. И тут увидал на запасных путях белый санитарный поезд. Решил пойти наудачу к заведовавшему поездом врачу. Шел со страхом, вдруг тоже скажет, что никакой болезни у меня нет, и не отпустит».
- вспоминала Вера Калицкая. Врач помог. В каком-то смысле прочтение романа Виванти спасло Грину жизнь в буквальном смысле и вернула к творчеству.
В романе три книги и три главные героини соответственно: Валерия, Нанси и Анна-Мария. Бабушка, мать и дочь. Точнее сначала это просто Валерия. Молодая женщина, у которой родился ребенок. Нанси. Затем у Нанси рождается Анна-Мария. И у Анны-Марии — снова дитя.
«Дитя в люльке открыло глазки и криком заявило, что оно голодно...» -
- так заканчивается роман.
«Дитя в люльке открыло глазки и криком заявило, что оно голодно».
- это его начало.
А проблема в том, что все дети ужасно, сверхъестественно талантливы. Детьми-орлами называет их Виванти. Которые, фигурально выражаясь, разрывают своим талантом (своей орлиной природой) — поглощают (отсюда название романа) — свою мать. Но шутка в том, что и мать рождается орлицей, но затем почему-то превращается в курицу-наседку, которая вся уходит в жизнь своего ребенка-орла. Причем она делает это добровольно, с радостью. Ребенок заменяет ей весь остальной мир.
Почему так происходит?
С психологической точки зрения у героинь срабатывает механизм дихотомического мышления. И выражается он в том, что они всецело поглощаются чем-то одним, а потом переходят в всецело, не замечая ничего рядом с собой (не замечая всего остального мира), в другую крайность. Сначала они всецело поглощаются своим талантом. Нанси поглощается стихами, поэзией. Своей Книгой, которую она собирается писать. Больше для нее ничего не существует. Автор показывает это в сцене, когда Нанси узнает о смерти от туберкулеза своей подружки детства. С ней она была очень близка, буквально не расставалась ни на минуту. А когда подружка вынуждена была уехать и жить в специализированном санатории, Нанси забывает о ней. Книга стихов, которую она получает в этот же момент, когда узнает о смерти подруги, становится для нее стократ важнее.
Когда я читала книгу, конечно же я думала о том, что так зацепило в ней Грина. Это внутренний мир Нанси, ее одержимость творчеством, Книгой, поэзией, ее поэтический взгляд на мир. В некоторые моменты я думала, что читаю Грина.
Анни Виванти с дочерью
О Нанси-ребенке:
«Она перестала любить фейерверк с тех пор, как увидала его в коробке, завернутым в бумажку. Вот тебе раз! Так это, значит, вовсе не детки звезд?»
«Так ведь значит, если пойти на край света, что ни есть на самый край, туда, где земля начинает заворачиваться, то можно, нагнувшись (и захватившись, например, за дерево, чтобы не упасть!), заглянуть вниз в небо и увидеть там другие звезды, подземные!»
«Очевидно, в поэзии есть волшебник, который держит все мысли запертыми в темной комнате, а все платья мыслей, т.е. слова, — в другой. И вся суть в том, чтобы найти подходящие платья для мыслей... Иногда из темной комнаты выходит красивая мысль, высокая, ясная, как архангел! Начинаешь искать ей одежду и находить одни тряпки, совсем ей неподходящие. А другой раз мысль является несуразная, незначительная, лягушенка, а не мысль! и вдруг для нее оказывается нарядное платье с серебряным трэном. Когда я буду великим поэтом, — вздохнула Нанси, — я ни за что не буду одевать ничтожные мысли в серебряные одежды...»
«Нанси узнала, что закрытый сад, в который она едва заглянула, был и единственным садом в мире, в который она желала войти. Узнала, что слова, которые Альдо не произносил, были единственные, желанные для нее. Научилась думать, что за чудесной красотою его несомненно стоят совершенная доброта и суровая прямота, подобные мраморным львам на подъезде дворца».
«Меня просто ужасает баснословное Ничто за безграничным Пространством — вечное Никогда за беспредельною Вечностью. Я желала бы, чтобы вокруг вселенной была стена, оплот, который хранил бы всех целыми и невредимыми, вдали от ужасной бесконечности!»
«Уж не вместе ли они вернулись туда, за пределы существования, за пределы воспоминаний, отчалив во мрак прошлого, к далекому Острову Того, чего больше Нет...»
Ничто, Никогда, Никуда, Небывшее — все это волнует и Грина.
Итак, вернусь к дихотомическому мышлению. К нему и неумению держать рамки, границы для чего-то.
Я думаю, что Грин обратил внимание на специфику мира героинь романа Виванти. Это некое сообщество талантливых амазонок, которые живут без мужчин и вполне это могут делать, имея на вооружении свой талант. Они воспринимают мужчин как объекты. Которые им помогут дать ресурс, помочь. Наиболее это выражено у Нанси — именно она в романе главная героиня. Вначале она поглощена Книгой. Выходит замуж. Но мужа она своего не видит. Какой он на самом деле — она просто не интересуется, не заставляет свой мозг на это отвлечься. Ей хочется иметь опору в виде мужа для того, чтобы вдохновляться им и писать Книгу. Альдо, ее муж, на самом деле вовсе не может стать для нее такой опорой, стражем с ружьем.
«Совершенно неожиданно представилось Нанси, насколько было бы лучше быть запертою в надежном месте, в большой светлой комнате, со множеством книг и чернильницею; и знать, что там за стеною, между нею и миром, между нею и мраком, между нею и пустотою, которая ее удручала, ходит страж верный и надежный, с ружьем за плечами...»
Альдо сам человек, который нуждается в опоре. А примечательно то, что Нанси не обращает внимания на мужа. Сначала она увлечена Книгой, а после рождения дочери — всецело переключает внимание на Анну-Марию. И после того, как у Анны-Марии обнаруживается талант к игре на скрипке, Нанси просто тонет и растворяется в дочери и ее призвании.
Показателен один эпизод, когда Альдо возвращается домой и движим позывом поговорить с приехавшей к нему женой.
«Через полчаса Альдо явился в отель и вошел в комнату Нанси, вооруженный дипломатическими и убедительными объяснениями. Но Нанси стояла на коленях возле кровати Анны-Марии с головой, спрятанной под пологом, и даже не двинулась при его приходе.
— Да ну же, Нанси, что с тобой?
— Пожалуйста, не разбуди малютку! — сказала она тихонько.— Да мне надо сказать тебе...
— Тише! — сказала Нанси, приложив палец к губам и устремив глаза на спящую фигурку.
— Поди в мою комнату, мне надо с тобой поговорить, — сказал Альдо.
— Нет.
—... Да надо же мне объяснить тебе...
— Тише! — повторила Нанси.Затем она присела на кровать возле девочки и снова спрятала голову под полог.
Альдо несколько времени стоял и смотрел на нее, затем стал бродить по комнате. Позвал ее два-три раза, но она не шелохнулась. Тогда Альдо, глубоко оскорбленный, ушел на свой чердак».
Затем Нанси точно так же игнорирует появившегося в ее жизни сначала незнакомца по переписке, а затем живого человека, мужчину, который предложил ей сначала материальную помощь, чтобы она смогла написать свою Книгу, а затем и разделить жизнь друг друга и быть вместе. И таких встреч, ситуаций и эпизодов в книге немало.
Сначала кажется, что действительно мешает ребенок. Так Валерия из-за своих материнских обязанностей по отношению к дочери теряет молодого человека, с которым встретилась и с которым возникла симпатия, пробежала искра. Но затем на примере Нанси Анни Виванти разворачивает и субъективную картину, которая мешает женщинам, героиням романа, жить полноценной жизнью.
Отталкивает своего блудного и вернувшегося отца и Анна-Мария. Обратите внимание, как описывает его чувства и действия в этом эпизоде писательница: все это остается неведомо для девочки.
«— Папа! Альдо повернулся, колеблясь, не смея верить, не смея надеяться. И снова раздался нежный детский зов:
— Папа! Альдо вернулся и взбежал по лестнице. Он ослеп, с ума сошел от счастья. Шатаясь и дрожа, шел он по коридору к открытой двери. На пороге, вся облитая светом, ждала его девочка.
— Папа, — сказала Анна-Мария (и снова и слово это и детский голос сдавили ему горло счастливым рыданием).
— Не будешь ты так добр?
— Да! — сказал Альдо бледный и торжественный.
— Тогда... прежде чем уйти, достань мне мой шар! Ты высокий, тебе легко!
Альдо достал шар. Потом ушел. Из комнаты — из жизни — из рассказа».
Если вернуться в Грину, то хочется сказать, что писатель тоже (ну а если точнее, то скорее мы вслед за писателем) заметил это. И его феерия «Алые паруса» посвящена ответу как раз на этот вопрос. А где же Грей? Тот самый ненадежный Альдо, на которого нельзя положиться и который сбегает, бросает Нанси с дочерью, не в силах больше так жить, той в том числе и семейной жизнью, которой живет — этот неверный Альдо превращается у Грина в Грея. Через сказочника Эгля Грин буквально заражает, заставляет свою героиню, свою литературную дочь, Ассоль обратить на него внимание.
Давайте вспомним ранние произведения Грина и тему чайльд-фри в них, на его писательские атаки на деторождение (рассказы «Телеграфист из Медянского бора» - анализ 20, «Рай» - анализ 22; «Зимняя сказка» - анализ 57). Вот они — поглотители.Не могу не вспомнить здесь и идеи философа Владимира Соловьева о ценности и особом (продуктивном) духовном смысле именно межполовой, не материнской (в ограниченном восприятии — репродуктивной = воспроизведение самой себя) любви (о Грине и Соловьеве см. рассказ «Слова» - анализ 48).
Что сделает Грин? В обдумываемой им в мобилизации феерии «Алые паруса» он первым делом благородно «усыпит» (умертвит), освободит от бремени материнства, воспитания мать. И оставит дочь с отцом. Отдаст ее на воспитание мужчине.
А что же в «Поглотителях»? В романе возникает другая крайность: после того, как у героини рождается дочь, она забывает о своем признании (о Книге или скрипке, о мечтах написать большую оперу и дать миру новую музыку, а заодно и равнозначно — о себе) и сосредотачивает все свои душевные силы на ребенке. Сначала просто на ребенке. А затем как на вундеркинде и гении. Как на некоем повторении себя.
Мне показалось, что Нанси просто не смогла написать свою Книгу. Мне стало интересно, как он будет писать книгу, если отказалась от того, чтобы познавать жизнь и собственно жить полноценной жизнью: проникать в разные ее сферы, сущности.
«— Что делать, это жизнь, дорогая моя, — говорил Альдо, пожимая плечами своим обычным неаполитанским жестом. — Как же ты хочешь писать книги, когда ты не знаешь жизни!
Но она и не хотела знать жизни! Она могла писать книги, и не зная ее. И как бы она желала, чтобы и Альдо ее не знал! И ради бога, уйдем, уедем, — так хочется забыть все это и никогда больше не вспоминать, никогда, никогда».
Если решила ограничиться своей клеткой — своей фантазией и собственным внутренним миром.
В результате ей не о чем было писать. Ее замысел скукожился, изжил сам себя. Невольно для самой себя, не ища его, она нашла его в своем ребенке: вот он живой. Его жизнь, его живое существование заразили ее гораздо больше, чем мертвый пока еще мир собственных идей. И она искренне жила жизнью другого человека. А два мира: жизнь другого человека и свой внутренний мир ей так и не удалось соединить.
Эх, дихотомическое мышление. Будь оно не ладно....(
Автор: Орлова Ольга Анатольевна
Психолог, КПТ
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru