На территории Первой градской больницы есть сквер, в котором установлен скульптурный бюст. Не помню, кому из светил медицины принадлежит изваяние, но студенты Второго меда всегда утверждали, что это памятник Первому Градскому. Так с подачи юных лепил повелось употреблять фамилию «Градский» с неизменным определением «первый».
«Я могу все, я гений», – сказал Градский Кончаловскому, когда тот поинтересовался у 23-летнего волосатика, сможет ли он написать музыку для фильма «Романс о влюбленных». Певец говорил это в порядке стеба, но почти не погрешил против истины: если не гением, то кем-то близким к этому он действительно был.
Градский обладал редким оперным голосом – тенором-альтино. Это разновидность тенора с хорошо развитым верхним регистром, позволяющим петь до уровня ми второй октавы. Более того, у него был нехарактерный для теноров-альтино широкий диапазон – внизу он уверенно брал ля большой октавы.
У певцов есть понятие «полетный вокал», т. е. слышимость пения на расстоянии. И зависит она не от силы голоса, а, главным образом, от наличия в нем высоких обертонов. Некоторые выдающиеся певцы имели с этим проблему – например, Магомаев и Марио Ланца из-за отсутствия полетного вокала не могли петь в опере. Градский же, когда выступал без микрофона, был идеально слышен в последних рядах.
Верди делил певцов на три категории: имеющих голос, но не умеющих петь; не имеющих голоса, но умеющих петь; не имеющих голоса и не умеющих петь. Но это точно не про Градского: у него было и то, и другое.
Таков его феномен – незаурядный голос с богатым тембром, диапазон в две с половиной октавы, полетный вокал, четкая фразировка, безупречное интонирование. Плюс высокая музыкальная культура, позволявшая ему быть органичным в роке, джазе, эстраде, опере. Когда Светланов позвал Градского на роль Звездочета в «Золотой петушок», это было не из симпатии к певцу и не из желания поэкспериментировать: в Большом театре не было ни одного тенора, который мог бы справиться с этой сложнейшей партией. А он смог.
Как композитор Градский был не так силен, но и в этом качестве он создал несколько превосходных песен – В полях под снегом и дождем, Песню о птицах и ряд других. Часто он сам писал слова и, даже не будучи поэтом, точно и образно попадал в настроение времени. Как, например, в Песне без названия – «мы не сладили с эпохою, потому что все нам по**ю» – весьма актуально не только для восьмидесятых, но и сейчас.
Единственный вопрос, который мог возникнуть к Градскому как к певцу – всегда ли он понимал, что поет. В «Шлягерах уходящего века» с симфоническим оркестром под управлением Светланова он исполнил Yesterday. Стены дрожали в Большом зале консерватории от мощного фортиссимо. И неважно, что это глубоко личная вещь, а не гимн СССР и даже не первый тайм, который уже отыграли. Светланову простительно, он в этой музыке не разбирается, но дедушка русского рока явно перестарался.
Градский всегда был склонен к сарказму, эпатажу, стебу с элементами абсурдизма. Не зря он был поклонником Олейникова, даже написал песню на его стихи. Характером обладал прямолинейным, за словом в карман не лез.
В 2013 году певец представлял книгу о себе в магазине «Библио-Глобус». Рассказывал истории, отвечал на вопросы собравшихся бабушек.
– Александр Борисович, как вы оцениваете свою поездку в Швецию, где вы были наставником российской участницы конкурса «Евровидение»? – поинтересовалась одна из них.
– Прекрасно оцениваю. Я купил там тапочки – удобные, мягкие, здесь таких не найти.
Пауза.
– Может быть, вы жалеете о чем-то в связи с этой поездкой? – не унималась пенсионерка.
– Да, жалею. О том, что не купил вторую пару.
* * *
И о злодействе. Характер у Градского был нордический, а вот в связях, порочащих его, замечен был. Например, помог известной квартирной аферистке Гайдай (к Леониду Иовичу, слава богу, отношения не имеет) отжать квартиру у художницы Кичановой. Пасынок последней писатель Лев Лосев пишет об этом в книге своих воспоминаний «Меандр» (М., Новое издательство, 2010).
Ирина Кичанова после смерти мужа, писателя-сатирика Владимира Лифшица (он же Евгений Сазонов с 16-й страницы «Литературной газеты») жила одна в трехкомнатной квартире в писательском доме на «Аэропорте». Когда возраст художницы приблизился к восьмидесяти и здоровье стало ухудшаться, к ней в доверие втерлась Гайдай, жившая в этом же доме в двухкомнатной квартире. Она предложила обменяться жилплощадью в обмен на постоянный уход и заботу. Кичанова согласилась, но вскоре пожалела об этом.
Ухода практически не было, зато из квартиры стали исчезать ценные вещи. Потом оказалось, что вместо договора мены полуслепая художница подписала генеральную доверенность, в результате чего осталась вообще без собственности. Она забила тревогу, из Америки срочно прилетел ее пасынок (других родственников у Кичановой не было), но Гайдай не пустила его в квартиру, как не пускала туда и других близких людей художницы, полностью изолировав ее.
Лосев, не имея возможности убедиться, что жизни и здоровью его мачехи ничто не угрожает, обратился в милицию с заявлением об удержании заложника. Пока он излагал суть дела, в кабинет следователя без стука вошел человек в черной куртке, назвался представителем Гайдай, хорошо поставленным голосом произнес речь, дискредитирующую Лосева, и удалился. Увы, но это был Градский. Милиционеры смотрели на него с почтением, чувствовалось, что в этом отделении он свой человек.
Увидеться с Кичановой Лосеву так и не удалось, а через несколько месяцев она скончалась. Гайдай позже не раз проворачивала подобные схемы, на нее подавали в суд, о ее деяниях писали газеты, но всегда ей удавалось выйти сухой из воды.
Первый Градский. В профессии – безусловно, первый. А вот в жизни – не всегда.