В огромном магазине у колбасных рядов он встретил старика Винокура. Тот стоял, задумавшись о чём-то своём, а стоило завести с ним беседу, поделился воспоминанием из молодости. Дело было в июле сорок первого года. Именно тогда ему довелось впервые попробовать колбасу. Почему же это воспоминание так крепко врезалось в его память?
Читайте рассказ Бориса Майнаева «А потом пришла кровь», в котором нет правых и виноватых.
В огромном ангаре магазина «Реал», у бесконечных рядов с колбасой, я встретил старика Винокура. Он стоял, глядя перед собой в пространство, а река покупателей струилась мимо него. На лице мужчины замерла горькая улыбка, а в глазах трепетали чёрные флажки боли. Он не шевелился, и мне показалось, что его морщинистое ухо прислушивается к неровной сердечной дроби.
— Вам нехорошо?! — я заглянул в его глаза. — Что-нибудь случилось? Сердце?!
— А? — он по-прежнему видел что-то своё, потом негромко произнёс: — Здравствуй.
Похоже, он узнал меня, но молчал, то ли собираясь с силами, то ли раздумывая, продолжать разговор со мной или нет.
— К старости все мы становимся немного философами, — сказал он, когда мы наконец отошли чуть в сторону от рядов с продуктами. — Вот и я стоял тут и думал: что лучше для человека — много колбасы и чужбина или полуголодная, но родина?
Я поднял брови и промолчал, понимая, что за этим кроется что-то другое, и сейчас он либо расскажет мне что-то интересное, либо замкнётся в себе.
— А если честно, — старик заговорил другим голосом, — то я, глядя на это изобилие, неожиданно для себя вспомнил, как первый раз в жизни пробовал колбасу. И, поверь, она была в тысячу раз вкуснее всего этого многообразия.
Мы смотрели на людей, бредущих мимо груд колбасы, ветчины, буженины и множества других мясных деликатесов. На их лицах была маска пресыщенного безразличия. Кто-то снял что-то с крючка и опустил в тележку, кто-то, поковырявшись, отошёл в сторону.
— Это был жаркий июль сорок первого, — Винокур смотрел перед собой, отстранённо, словно видел что-то другое, — уже вторую неделю шла война, и наш полк перебрасывали по железной дороге к фронту. Ближе к полудню наш эшелон остановили на маленькой лесной станции. Мы выпрыгнули из теплушек. Где-то неподалёку грохотали орудия. На платформе что-то горело, и в воздухе носились хлопья жирной копоти. Офицеры убежали в сторону домика начальника станции, а эшелон пошёл назад. Едва вагоны отъехали, как перед нашими глазами предстали огромные, не поверишь, чуть ли не до самого неба штабеля ящиков с продуктами, бочек с маслом, мешков с мукой, сахаром или с крупами, там было трудно это определить.
Даже в кино, которое изредка появлялось в нашей деревне, я не видел такого количества еды. Более того, — в голосе рассказчика звучало не прошедшее по сию пору удивление, — я не мог даже представить себе, что где-то может быть собрано столько продуктов. Естественно, мы, как один человек, шагнули через рельсы к этим штабелям. Метрах в десяти от них нас остановил вооружённый солдат, охранявший это богатство.
— Назад! — рявкнул часовой, и я разглядел на нём петлицы НКВД. — Стрелять буду!
Я посмотрел по сторонам, надеясь увидеть нашего командира. Это был добрый и справедливый офицер, и мне хотелось, чтобы он приказал часовому пропустить нас. Командира не было видно, но метрах в ста от нас два солдата поливали чем-то продукты. Один из них чиркнул спичкой, и жёлтое пламя жадно захрустело картонными коробками, из которых посыпались макароны.
— Эй, — крикнул кто-то из наших, — да они продукты уничтожают!
— Лучше бы людям раздали, — проговорил чей-то знакомый голос, — мы уже два дня на сухарях сидим.
— Я ничего не знаю, — лицо часового покраснело от ярости и обиды, — мне приказано охранять. А жгут, чтобы врагу не досталось.
Он перехватил поудобнее карабин, который держал у бедра. Я увидел, как его палец лёг на спусковой крючок.
— Колбаса, — раздалось откуда-то сбоку. И мы все кинулись на голос.
В этом штабеле лежали тёмно-коричневые батоны, связанные толстым шпагатом. До этого дня я раза два в своей жизни ел домашнюю колбасу. По виду она была совсем другой, поэтому я спросил:
— Разве это колбаса?
— И ещё какая, — причмокнул губами кто-то из городских, — такую только начальство получает: колбаса твёрдого копчения.
Подталкивая друг друга, мы незаметно приблизились к штабелю. Я уже почувствовал какой-то незнакомый запах, отдавшийся болью в желудке.
— Назад, — перед нами снова вырос часовой. Он передёрнул затвор, и я понял, что он сейчас будет стрелять...
— Разойдись, разойдись, — как сухой валежник пару раз треснул за моей спиной чей-то незнакомый, командный голос. Я оглянулся и увидел, что сквозь толпу наших солдат пробивается сержант-пограничник. Его левая рука была обмотана почерневшим бинтом и лежала на незнакомом автомате с плоским магазином, висевшем на жёлтой от пыли шее. Пограничник вышел вперёд, поднял голову, и короткая очередь опрокинула часового.
Мы подались назад и ахнули от ужаса. Это была первая смерть, которую я увидел так близко.
Сержант подошёл к штабелю, и я услышал, как коротко треснул шпагат, перерезанный его ножом. Пограничник сунул в вещмешок, висевший у него за спиной, несколько палок колбасы. Он повернулся, и мы расступились, но в его руке был не автомат, а кусок колбасы, которую он жевал. Сержант прошёл совсем близко от меня, по его горлу прокатился кадык. Я увидел его глаза. В них была пустота, а лицо ничем не отличалось от того, что было, когда он прошёл к штабелю.
— Третья рота, становись! — донёсся до нас крик командира. И все мы, вместо того, чтобы бежать к нему, кинулись к колбасе. Через несколько минут, я шагал в батальонной колонне по лесной дороге и первый раз в жизни ел настоящую колбасу. Твёрдая, солоноватая, она была восхитительна, как мечта, и упоительна, как запретный плод. Я до сих пор помню её вкус и запах. Она пахла пылью и дымом...
— А кровью?
Он посмотрел на меня. В его глазах мерцали сполохи сорок первого.
— Нет. Она пришла потом, когда на рассвете следующего дня мы приняли первый бой.
Мы двинулись вдоль рядов с едой, каждый выбирая себе, что-то понравившееся. Я шёл и думал о его рассказе. Мне, с детства выросшему среди солдат, было понятно, что часовой до конца выполнял свой долг. Даже перед лицом десятков разъярённых, испуганных мальчишек, одетых в военную форму, часовой остался верен присяге.
Но и пограничника, скорее всего воевавшего с первых минут той страшной войны и потерявшего всех своих товарищей, понять было можно.
И снова я стоял на перепутье. Мальчишество, всё ещё жившее во мне, было на стороне сержанта, но разум солдата, сержанта, офицера — а я прошёл все эти стадии армейской службы, — говорил, что у часового была своя правда, он выполнял приказ…
Так и не решив, на чьей стороне была правда, я уехал из «Реала». Кровь! Единственная реальность заслонила всё в этом споре с самим собой.
Редактор Анна Волкова
Корректор Вера Вересиянова
Другая современная литература: chtivo.spb.ru