Победа будет за нами !

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ВМЕСТО «СКОРОЙ ПОМОЩИ». «СРЕДНИЙ» СТЕНОКАРДИК ГУДЗЕНКО...
После того, как у подопечных Натальи Степановны стали прекращаться и ночные приступы, обе ее учебные
группы примерно выровнялись по результатам. Пошли фактически стандартно. Примерно так, как и было
предусмотрено методикой.
Успокоилась, обрела большую веру в себя и сама преподавательница. Безусловно, поддержка главного врача,
оказываемая ей буквально на каждом шагу, играла колоссальную, просто неоценимую роль.
Чего стоило одно только прилежание участковых терапевтов, присутствующих на ее занятиях. Верили или не
верили они в метод в глубине своей души, но перенимали знания бутенковской сотрудницы самым
надлежащим образом.
А ведь им было нелегко! Почти все то, чему их учили в медицинском институте, шло насмарку. Открытие

Бутенко заставляло смотреть на большинство вроде бы давным-давно им известных вещей совершенно по-
новому.

И, конечно, если бы не твердая положительная установка главного врача на создание для эксперимента
Вороновой максимально благоприятных условий, вряд ли бы участковые терапевты получили возможность
стать со временем ее активными сторонниками.
Необычность сообщаемой нетитулованной методисткой информации плюс злая воля непосредственного
начальства, наверняка, могли бы свести на нет любые потуги Натальи Степановны.
Попросту белое называли бы черным. А явные успехи - временным стечением случайных обстоятельств,
ничего общего не имеющих с настоящей наукой. Людям же ведь так намного легче. Не нужно ломать никаких
привычных, годами складывавшихся устоев.
Достаточно произнести короткое (тем более с нетерпением ожидаемое от них начальством) словечко
«шарлатанство», и все встанет на свои места.
о этого не происходило. Феоктистов (несмотря на возможные последующие кары со стороны профессора
Чугунова) сознательно освобождал действительно перегруженных терапевтов на то время, которое им
требовалось для присутствия на занятиях Вороновой. Охотно шел на связанное с этим изменение расписания
их приемных часов, хотя кое-кому в клинике это было явно не по нутру.
Особенно сблизилась Наталья Степановна с участковым врачом Ивана Егоровича Курочкина - терапевтом
Буяновой и ее коллегой и соседкой на занятиях Эммой Дмитриевной Кузнецовой.
Поскольку обе они занимались безупречно, самым тщательным образом следили за тем, что и как именно
проделывает Воронова с больными, записывали (без преувеличения) фактически каждое сказанное слово,
движения старались даже зарисовывать, Наталья Степановна быстро смекнула, что из них могут получиться
неплохие помощницы.
Уже с третьего занятия подруги по собственной инициативе стали растолковывать больным непонятные им
или случайно кем-то пропущенные фрагменты из уже изложенного на прошлых тренировках Вороновой.
Под ее руководством начали пробовать снимать возникающие приступы отдельным пациентам. И так как
Наталье Степановне, помимо групповых занятий, все равно приходилось с некоторыми (хуже усваивающими
метод) своими слушательницами дополнительно заниматься индивидуально, кое-кого из них она стала
постепенно прикреплять к Буячовой и Кузнецовой..
Терапевты от души радовались оказываемому им доверию и старались не ударить в грязь лицом. К середине
обучения у них уже у самих образовались небольшие подшефные групки, что не только не вызвало у Натальи
Степановны никакой
профессиональной ревности, а напротив, она испытывала глубокое удовольствие от того, что число
бутенковцев начинает к исподволь расти и в чугуновской епархии.
Больным же от этих добровольных помощников была лишь двойная польза. Они проходили общий
цикл занятий у Вороновой и вторично отрабатывали неясные или трудно дававшиеся моменты уже под
руководством своих ленинградских терапевтов.
Очень большое внимание Наталья Степановна уделяла индивидуальной работе с каждым больным: метод-то
вроде бы один и тот же, но давался он разным людям по-разному...
Приходилось постоянно учитывать волевые качества, психическое состояние конкретного больного. От
одного, скажем, достаточно волевого, но с прохладцей относящегося к занятиям пациента, можно и нужно
было сразу строго потребовать неукоснительного исполнения всех указаний методиста. А другого, ;
неуравновешенного, явно сомневающегося в своих силах, как например та же учительница русского языка,
которой трудно давалось расслабление, следовало прежде всего поддержать обычным теплым человеческим
словом.
Не то что бы уговаривать его заниматься упорнее. Нет, не только это. Главное, вовремя отметить даже самую
маленькую удачу такого отстающего. К месту и без опоздания сказанное: «молодец, вот здесь у тебя хорошо
получилось. Значит, ты можешь! И дальше так давай!» способно зачастую оказать на больного куда больше
влияния, чем любая подстегивающая накачка.
Поэтому Воронова весьма тщательно следила за поведением и успехами своих пациентов. Кому-то она

предлагала прийти к ней для дополнительной тренировки еще за полчаса до начала занятий всей группы. Кого-
то оставляла после их окончания.

Каждому больному в соответствии с его самочувствием Наталья Степановна практически ежедневно старалась
видоизменять домашнее задание.

Уменьшилось, допустим, у пациента количество приступов за сутки - и нагрузочку ему тренировочную можно
дать поменьше. И наоборот. Скрупулезно учитывала насколько именно сократилось количество приступов. Как
ведут себя при этом пульс и контрольная пауза.
Вместе с пациентом решала, отменить ли ему еще четвертинку дозы обычных лекарств или пока воздержаться.
Это была громадная, изматывающая работа. И помощь новообращенных в бутенковскую веру терапевтов
оказалась как нельзя кстати. Их небольшие подшефные группы вбирали в
себя часть больных, и, следовательно, у Вороновой появилась дополнительная возможность более глубокой
индивидуальной проработки метода с наиболее трудными пациентами.
Вообще, в идеале, Константин Павлович советовал заниматься с группой не превышающей пятнадцати
человек. Лабораторная практика показала, что это наиболее оптимальный вариант для занятий, как правило,
дающий максимально высокие результаты. Но идеалы, увы, всегда были и оставались идеалами, а суровая
проза жизни диктовала свои условия. Приток больных в малюсенькую лабораторию настолько превышал их
ограниченные возможности, что иногда о группах в десять-пятнадцать человек приходилось лишь мечтать.
Больному ведь не скажешь: «Извините, нас, методистов ВЛГД, пока еще очень мало, приезжайте-ка лет эдак
через десять...» Ему лечиться нужно сегодня, а через десять лет могут понадобиться только уже цветы...
И даже здесь, в Ленинграде, хотя это вроде бы в какой-то степени зависело от нее (сама приехала, сама
набирает группу) Воронова не могла позволить себе роскошь занятий с десятью больными.
Во-первых, желающих было во много раз больше. Давали-таки знать себя более ранние визиты Бутенко!
Люди уже кое-что о методе слышали. А во-вторых, профессор Чугунов никогда бы не признал эффективность
метода, проверенного лишь на пяти-семи больных...
Пусть даже они бы и расцвели после проведенного курса, словно незабудки. Бутенко это учитывал. Понимала,
что к чему, и Наталья Степановна. Так что две группы по восемнадцать человек, хочешь не хочешь, а нужно
было вытягивать. Вытягивать, не считаясь ни с чем и, прежде всего, с собственным здоровьем.
Ведь это были не просто лечебные группы. Там, у себя в лаборатории, она еще могла как-то в особых случаях
допустить, что кто-то из плохо занимающихся больных не исправит дыхания, а значит, и не получит должного
оздоровительного эффекта. Такому пациенту (и, конечно же, они бывали) можно в конце концов объяснить,
что метод - не таблетки. Сам не приложишь усилий, манны небесной не жди.
Но здесь шла апробация! Пусть не совсем официальная, без минздравовского благословения. Пусть
предварительная. Однако, если ей не удастся показать почти стопроцентный положительный результат, то той
последующей, уже полностью официальной и санкционированной всеми высшими приказами, может и не
быть...
А это значило, что независимо от того, занимается ли по-настоящему Петров или Сидоров или нет, она обязана
их тянуть! Хоть за уши, но тянуть навстречу их давно потерянному здоровью.
И путь здесь возможен лишь один - взамен приобретаемого ими утрачивать свое. Делиться с пациентами
собственной жизненной энергией, нервными клетками, крепостью духа.
Поэтому помощь обученных ею же участковых терапевтов никак нельзя было назвать лишней. Они помогали
больным и ей самой одновременно. И Наталья Степановна высоко ценила эту помощь.
Помимо основных занятий с группами в поликлинике, Вороновой иногда приходилось работать и попросту в
виде скорой помощи. Это, естественно, совсем не входило в ее обязанности. Никоим образом не
предусматривалось рамками проводимой апробации.
Но куда денешься, если где-то в соседнем квартале погибает дома от астматического приступа блокадная
инвалидка, а врачи со скорой ей уже ничем не могут помочь?..
Так в середине второй недели своего пребывания в Ленинграде она очутилась в квартире Анны Семеновны
Гладилиной.
Потерявшая в страшную блокадную пору всех до единого своих родственников, синяя от удушья инвалидка
корчилась в судорогах на жесткой постели в дальней комнатушке большого коммунального загона.
Единственный (на шесть хозяев) телефон в коридоре, до которого еще нужно суметь добраться, служил ей
последней спасительной ниточкой.
Гладилиной Наталья Степановна успела помочь. Но скольким еще, запертым по жилым норам этого огромного
города великомученикам требовалась подобная помощь?!..
- ...Вот до того уже душит,- покачивая неестественно полной морщинистой ручкой, рассказывала Вороновой
после снятия приступа Анна Семеновна,- что сил никаких просто нет! Голод, блокаду, смерть близких
пережила - вытерпела. А тут думаю, сейчас выбью окно - и выскочу из него! Надышусь напоследок,- ее
покрасневшие, глубоко посаженные глаза затянулись мутноватой пленкой.

Все понимаю! Что четвертый этаж. На улице зима, мороз. И что форточка-то ведь открыта, понимаю!
Значит, воздуха мне вроде от выбивания окна не прибавится... Но так и тянет туда- она кивнула на большое,
усыпанное зимними узорами двустворчатое окно. Прямо головой в него. Головой! Трахнуться, и наружу... Вот
так-то, милая. Спасибо тебе! Попробую теперь дышать по-вашему. Может, и выйдет из меня эта придурь с
окошком...
Ох, и заломило же от этого нехитрого рассказа сердце у Вороновой. Сколько она уже вроде их наслушалась. А
все никак не привыкнет. Страшная беда терзает миллионы людей, а чугуновы пичкают их «сложными
порошками».
И это в то время, когда прошло почти полтора десятка лет со дня Открытия доктора Бутенко! Бог ты мой, как
коварны, как изощренны ученые мужи в своей страшной борьбе за власть!.. Они лучше миллионы таких
Гладилиных в могилу уложат. Позволят им вешаться, давиться, травиться, прыгать с четвертого этажа, но
своего места под солнцем никакому Бутенко не уступят. Ни за что и никогда!
Мрачная сила. Великая сила.
- ...Нынче ведь доктора как лечат,- придерживая Воронову за полу халата, словно боясь опять остаться в
одиночестве, досказывала Гладилина Наталье Степановне свою горькую историю.- Сначала, это еще лет
пятнадцать назад было, пришла к ним с энтими самыми приступами, легкие они у меня еще были. Говорят:
«Это вы, женщина, где-то простыли. Попейте аспиринчику с малинкой. Ножки в тазике попарьте. Все и
пройдет. Вот вам бюллетень на три дня». Через месяц прихожу,- Анна Степановна поправила теплый вязаный
чулок на ноге,- мне еще хуже. Температура уже высокая. Опять советуют: «Погрейте пятки с горчицей, попейте
вот этих-то и этих таблеток». И еще раз больничный.
Ну, а на третий-то раз уж не скрываясь смотрят, как на контру. Ты, мол, видать, подруга, просто от работы
отлыниваешь...
Гладилина пригорюнилась:
- Пришлось крепиться. Пореже я в больницу стала ходить. А кашель треклятый дерет и дерет. Ночью на горле,
словно кто удавку сдавливает. Дыхать нечем,- она поднесла к выцветшим глазам кружевной платочек.-
Крепилась, крепилась - до скорой помощи дело дошло. А те уже сразу в лоб: «Никакие у вас, милая, не
бронхиты, а самая настоящая астма». Дак ведь астма-то почти не лечится! - подергала старушка Наталью
Степановну за халат.- Теперь-то я знаю. За пятнадцать лет нагляделась...
И в запущенном виде, добавляют. А кто же ее, спрашивается, запустил? Пойди спроси,- бабуля развела
руками.- Нет никого виновных. Сам себе получаешься виноватый.
Скажи ты мне, Христа ради, голубушка, зачем же такие доктора институты-то кончают? Ноги в тазике погреть,-
она вытянула вперед укутанную теплым чулком ногу,- любой коновал подсказать догадается. А вот к ответу
после призвать некого. Лежи себе. Помирай. Да помалкивай в тряпочку.
Призовут, бабуся. Когда-нибудь призовут...- осторожно освободившись от ее удерживающей руки,
приподнялась со стула Наталья Степановна.- Ноги парить я вам не буду советовать. А вот дышать неглубоко
очень рекомендую.
Вы за пятнадцать лет не видели ни одного вылеченного астматика, а я их за полтора года вдосталь
насмотрелась. В лаборатории Бутенко. Метод Константина Павловича расправляется с астмой, как бог с
черепахой.
А заодно и с букетом сопутствующих заболеваний. Только мало еще кто об этом знает,- она потопталась у
двери.- В том-то вся и беда. Но вы-то теперь знаете! - Воронова украдкой взглянула на светлый провал окна.-
Так что, гоните прочь все черные мысли и за работу. Работа, как говорится, многие раны лечит. А метод ВЛГД
- это работа. Да еще какая! И поверьте, тогда вам никогда не понадобится разбивать ваше окно...
Вот так, день за днем, в самом напряженном ритме и пролетали трудовые ленинградские будни Вороновой. А в
новосибирском Академгородке ждали. Ждали и надеялись. Ведь успех апробации означал для их лаборатории
выход на совершенно новые горизонты. Если уж сам Чугунов даст добро, то метод бойко зашагает по стране.
Если даст?.. Эта мысль преследовала Бутенко все эти дни. В действенности метода он не сомневался. Но
мерзопакостности крупных лжеученых не было предела. И пойди угадай, куда они направят удар в последний
момент.
Дела у Натальи Степановны вроде бы шли неплохо. Она звонила. Похвасталась. Учебные группы набирают
темп и, по всему видать, придут к финишу без опоздания.
«...У них не только астма проходит на методе. Все их огромные букеты сопутствующих заболеваний, в том
числе и нажитые уже в таком возрасте гипертония и стенокардия разваливаются буквально на глазах...» -
припомнил Константин Павлович каким довольным голосом кричала в трубку Воронова.

Распадающимся букетам он совершенно не удивлялся. Ведь они апробируют воздействие метода именно на
астму не от хорошей жизни.
Просто невозможно сразу, официально заявить, сколько на самом деле заболеваний устраняется волевой
ликвидацией глубокого дыхания. Если за одну астму ему приходится негласно ходить почти в шизиках, то за
полный список может воспоследовать более суровая и решительная кара со стороны высокопоставленных"
коллег.:.
И потом уж никогда не увидят белого света ни астматики, ни гипертоники, ни стенокардикп, ни многие и
многие другие страдальцы от этой столь порочной, поставленной с ног на голову западной медицины.
Начать пришлось с астматиков. Им повезло. Слишком наглядная модель. Остальным придется еще долго
томиться... Однако долго все же лучше, чем бесконечно.
Его-то лабораторные сотрудники знают секретный перечень. К ним ведь сюда едут с такими диагнозами, от
которых Чугунова кондрашка бы хватанула, услышь он, что и подобные заболевания берет метод.
А его сотрудники ничего... Всех принимают, в обморок не падают. И какие, бывает, одерживают победы!
Просто диву даешься...

Действие гипервентиляции

1. Уменьшение С02 в альвеолах и в крови.
2. Нарушение обмена веществ.
3. Сужение (спазм) бронхов.
4. Сужение (спазм) сосудов.
5. Спазм гладкой мускулатуры.
6. Понижение артериального давления (гипотония).
7. Повышение артериального давления (гипертония).
8. Более прочное связывание кислорода 02 с гемоглобином крови (эффект Вериго-Бора).
9. Накопление в клетках недоокисленных продуктов обмена веществ,
10. Рост содержания холестерина в клетках и крови.
11. Ожирение всех степеней.
12. Поражение тканей (кислородная недостаточность сердца, почек, печени, головного мозга ...).
Наталья сказала, что главный врач ее поликлиники намерен в конце апробации провести научно-практическую
конференцию. По всем правилам. Предоставить возможность ей и помогавшим ей местным врачам
продемонстрировать получивших явное облегчение на методе больных. Тех самых, которым годами ничто не
помогало. В том числе и чугуновские порошки...
В глубине души доктор не очень верил, что профессор Чугунов не попытается спутать Вороновой все карты.
Такому «специалисту», как Федор Степанович, ничего не стоило превратить в шестерки любые ее тузы вместе с
козырным.
И уж, конечно, в любом (пусть даже самом благоприятном) случае речь будет идти только об астме. А как бы
хотелось, чтобы с ленинградской трибуны было вслух сказано (и что самое главное - всеми по-настоящему
услышано) и о поражении ишемической болезни сердца, и об отступлении гипертонии.

Ведь любой медик понимает, что чистых астматиков в природе не бывает. У них, как впрочем и у других
тяжелых больных, - куча сопутствующих всевозможных побочных заболеваний. Зачастую не менее серьезных,
чем то, которое значится в диагнозе основным.
Но, Чугунов, конечно, будет делать вид, что у них лечатся только «химически чистые» астматики. О большем
нельзя даже и мечтать.
А жаль! Наталье есть о чем порассказать ленинградским коллегам. И на примере их местных, проходящих
сейчас апробацию метода пациентов. И из личной лабораторной практики.
Чего только стоит один ее однорукий бывший фронтовик с Украины. Гудзенко, кажется, его фамилия...
Константин Павлович напряг память.
Да, да. Похоже, он не ошибается. Гудзенко Григорий Кузьмич. Колоритная, черт побери, фигура! Немало ведь
их через лабораторию проходит. Однако такого не враз-то забудешь. Хотя и другие и вылечиваются, и
благодарят. И письма пишут.
Но, чтобы человек от радости овладения методом кричал на занятиях, как ребенок, случалось все-таки редко.
Он пришел в лабораторию в начищенных яловых сапогах, галифе и зеленом, полувоенном (под Сталина)
кителе. Среднего роста. Крепко и ладно сбитый. Армейская фуражка с темно-зеленой кокардой прикрывала
абсолютно лысую (как выяснилось позже) голову. Пустой левый рукав кителя был заткнут за широкий с
медной бляшкой солдатский ремень.
Григорий Кузьмич никогда в жизни не страдал астмой. А вот сердчишко у прошедшего от Москвы до Берлина
пожилого
фронтовика побаливало давненько. Ишемическая болезнь сердца, стенокардия, значилось в выписке, которую
он привез с собой. Это был не очень тяжелый случай. У Григория Кузьмича еще не было ни одного инфаркта.
Не приходилось ему попадать и в реанимационную палату.
Средняя тяжесть в общем-то довольно распространенного заболевания. Но вот эта-то осредненная
закабаленность недугом и гнула его изо дня в день к земле похлеще некоторых инфарктников!
- ...Постоянные боли в области сердца при ходьбе, при любой другой нагрузке,- перечислял свои беды Гудзенко
занявшейся им Вороновой.- Ночью, бывает, лежишь, ничего. А то вдруг, повернешься неловко - и поехало! До
утра не уснешь. Так ломит. Так ломит! Чище зубной боли.
Присутствовавший при этом разговоре Бутенко с сочувствием посматривал на алый орден Красной Звезды,
одиноко притулившийся на левом лацкане полувоенного френча Гудзенко.
- ...Обратился в Белгороде к лечащим врачам,- Григорий Кузьмич, сняв фуражку, обнажил розоватую, кое-где
покрытую легким, белым пушком лысину.- Стали давать разные таблетки. Раз даже на четыре дня в больницу
уложили. В кардиологию. Пичкали по четыре пилюли в день. Толку почти никакого. Потом, правда, подобрали
лекарство - временно боли снимало. Но ненадолго его хватило. Скоро все опять по-старому пошло....
Да и страшно всю жизнь сидеть на таблетках. Поехал в Москву, в медицинский институт,- Гудзенко отвел в
сторону свои живые, карие глаза.- Врач там со мной такой толстый разговаривал. Кандидат наук. «Мы,-
говорит,- простую стенокардию не лечим. Лечим только после инфарктов, когда уже с рубцами...» - в этом
месте Григорий Кузьмич ненадолго прервался.
Ну а мне, скажите на милость, куда податься? Если она мне без рубцов житья не дает! И болит, и болит, и
болит. Простая стенокардия... Лучше бы уж разом прихлопнуло!
Трудно было медикам слушать подобный рассказ. В самом деле, кто из врачей по-настоящему оценил
страдания вот такого вот «среднего» стенокардика.?!..
Не дошло, мол, до инфаркта и слава Богу. А постоянные боли в сердце - ну, так что тут поделаешь. Не
молоденький, чай, уже. Снашиваются шестеренки...
Видел Бутенко людей, хорошо идущих на методе. Но чтобы так быстро и ловко схватить самую суть и
буквально уже на второй день чуть ли не визжать от восторга во время тренировки - бывало не очень часто.
У астматиков попроще. Те в первую же минуту занятий могут почувствовать облегчение. Приступ-то
купирован! Стенокардия все же требовала несколько более длительной осады.
Но перед ним и Вороновой фактически на следующий день сидел их пациент, без всякого понуждения
утверждавший, что минувшей ночью он впервые (!) самостоятельно подавил годами мучавшую его боль в
загрудинноп области.
Да с каким чувством!! С каким темпераментом Гудзенко свою победу описывал! Тут уж ему и впрямь не было
равных. На занятиях он прилагал такие усилия, что вся группа смотрела на него завороженными завистливыми
глазами.

Наташа пояснила больным, что характерным признаком того, что вы действительно находитесь в методе,
является обычно ощущение разливающейся по телу теплоты, сопровождаемое вначале легкими, приятными
мурашками по коже.
Так Гудзенко настолько старательно расслаблялся, настолько уменьшал глубину дыхания, что уже через
несколько минут после начала тренировки его розоватая лысина покрывалась крупными каплями самого
настоящего пота.
- ...Хорошо! Ой, как мне хорошо!..- самым натуральным образом принимался выкрикивать он в этот момент.
Похоже, что даже в парной он давно не испытывал подобного блаженства. Там он боялся за сердце. А здесь
утверждал, будто вовсе не чувствует его.
- ...Никаких! Ну, совершенно никаких болей! - каждый раз изумленно восклицал Григорий Кузьмич.
Сидевшая неподалеку от него пятидесятилетняя, но все еще наманикюренная женщина, обиженно кривила
накрашенные губы - у нее расслабление получалось гораздо хуже, и восторг фронтовика, который она, выходя
после в коридор, грубовато сравнивала с любовным экстазом (орет, как на бабе!..), похоже, изрядно бесил ее.
Эту детскую восхищенность методом Гудзенко пронес через все занятия. Уехал в свой родной Белгород, почти
утроив (с 8-ми до 20 секунд) необыкновенно полюбившуюся ему контрольную паузу. А перед отъездом закатил
им хотя и довольно краткую, но исполненную такой искренней благодарности речь, что даже привыкшие к
лестным отзывам со стороны больных бутенковские сотрудники были чрезвычайно тронуты.
Григорий Кузьмич не сказал ничего особенного. Оратор из бывшего солдата, до сих пор не расставшегося с
сапогами, получился бы не ахти какой.
Но здесь, опять же, главную роль играло то, каким тоном, с каким выражением были сказаны нехитрые, в
общем-то, слова.
- Ну и что же вы, поверили в метод? С какими достижениями уезжаете? - видя, что фронтовик долго мнется у
двери, явно желая как-то выразить свое признание, подбодрил его тогда слегка Бутенко.
- Я...- Григорий Кузьмич взволнованно поправил правой рукой чуть выбившийся из-под ремня пустой левый
рукав кителя.- Я, Константин Павлович, если о достижениях, то...- он снял с головы фуражку, - боли.
Понимаете, боли у меня СТАЛИ УХОДИТЬ! - Гудзенко по-военному повернулся к Вороновой.- А самое
И так он это сказал. С таким чувством, что стоявший неподалеку лаборант Коля даже выронил из рук толстый
журнал.
- ...Легкость в теле появилась,- понемногу раскочегаривался Гудзенко.- Вроде вставь перо - полетишь,- его
наманикюренная согруппница, тоже зашедшая попрощаться, тихохонько хихикнула.- И ясность головы,- он
дотронулся согнутыми пальцами до голой макушки,- необыкновенная. СТИХИ теперь, наверно, писать буду. А
раньше дважды два уже подсчитать не мог... Все гудело, плыло, как в тумане. Не приведи Бог никому
столкнуться с этой заразой!
- В общем, сердечное всем вам спасибо и низкий земной поклон,- Григорий Кузьмич молодцевато щелкнул
каблуками. Крепко пожал каждому из присутствующих руку и, четко, по-уставному повернувшись, направился
к выходу.
Через два месяца он позвонил. Потом еще и еще. И каждый раз передавал самые горячие приветы своему
методисту. Желал долгих лет жизни Константину Павловичу. И так и не переставал восхищаться раз, но
навсегда поразившим его методом.
Сообщал, как активно вербует в бутенковскую веру своих многочисленных знакомых. Как учит свою старуху
спать по-Бутенко, на животе, перетянувшись ремешком, чтобы не раз-дышиваться.
Как заклеивает на всякий случай на ночь и себе, и ей рот полоской лейкопластыря. И всякий раз в конце
разговора добавлял: «Неважно, сколько я еще проживу. Но сколько проживу - столько молиться за метод
буду!»
Такой вот был у них с Вороновой необычный пациент. Послушали бы о нем там, на предстоящей конференции
в Ленинграде. А заодно и о своих родненьких. О том же Курочкине, например. Наталья сказала по телефону,
что вместе с астмой приглохла и гипертония у этого старика, которого ей
пришлось ставить на метод исключительно на собственный страх и риск.
Э... да что толку о подобном мечтать - кольнуло сердце у доктора. Пусть излечение от астмы признают. Хотя
бы только от нее! Дальше легче будет. Сейчас вся надежда на Воронову. Только на нее. Сумеет обойти
Чугунова на крутых поворотах или нет. Должна суметь! Во всяком случае, попытаться. Ведь у них сейчас
просто нет другого выхода.