Если бы я поставил перед собой задачу дать отзыв на это произведение в актуальном ныне телеграфном стиле, то написал бы: «Война, дружба, любовь, алкоголь и трагедия, почти все в равных пропорциях, но с преобладанием алкоголя и трагедии, – оружие Эрнеста Хемингуэя. С этим оружием он никогда не прощался».
Но я такой задачи перед собой не ставил, потому что телеграфный стиль мне претит. Надеюсь, что и моим возможным читателям тоже. Перехожу к сути.
С непрерывным принятием внутрь горячительных напитков героями романа (главный герой, от лица которого ведется повествование, тут вне конкуренции) я еще могу примириться – и сам был когда-то молод. Непонятно только, зачем надо столь заботливо и обстоятельно сообщать читателям о том, сколько и чего было выпито, и при каких обстоятельствах, и по какому поводу, или вовсе без повода. И с какой закуской. Вот, просто для примера. «Я вошел и остановился у оцинкованной стойки, и старик буфетчик подал мне стакан белого вина и бриошь. Бриошь была вчерашняя. Я макал ее в вино и потом выпил еще чашку кофе». Множеством подобных эпизодов наполнено все повествование, напитки варьируются от пива до коньяка, так же и снедь. Для чего? Для придания большей житейской достоверности течению изображенных автором событий? Ну, хорошо, допустим.
При сем надо отдать автору справедливость, что вся эта алкогольно-закусочная детализация каким-то образом настраивает читателя. Меня, в частности, настроила. То есть какой-то эффект достигнут, но какой, я так и не понял.
Нет, все-таки понял: если автор так достоверен и детален в мелочах, то, значит, и в главном он нас, читателей, не обманет.
Вообще, надо отметить, что автор крайне скрупулезно фиксирует все детали происходящего и, как мне кажется, в своем объективистском рвении несколько перегибает палку. Думаю, натуральная картина родов с применением кесарева сечения не всем придется по вкусу. Впрочем, я, кажется сильно забежал вперед.
Что касается легкого, но не исчезающего ни на минуту, флера трагизма, наброшенного рукою автора на все, что происходит в романе; смутного, но не преходящего ощущения неизбежной катастрофы на фоне любви, то вот с этим я примириться не могу. Это похоже на мелкий и редкий июньский дождик, сыплющийся с ясного неба: его как бы и нет, его можно и не замечать, но он идет себе и идет… И никак не может прекратиться. Но зато может превратиться в настоящую грозу с громом, молнией и ливнем. Для этого достаточно набежать с северо-востока небольшому, прозрачному и легкому облачку, которое в четверть часа на ваших глазах обернется огромной, черной и тяжелой тучей с целым озером влаги внутри. Тревожно за судьбы героев.
Словом, оптимизма не хватает. Его, можно сказать, вообще нет. Очевидно, «потерянное поколение» настолько удручено полученными на войне травмами и своей бессмысленной поствоенной жизнью, что гибель всего этого поколения, или отдельных его представителей, благодаря литературным талантам современников и соучастников, представляется логичной и неизбежной. Даже вне связи с замаячившей где-то далеко на горизонте Второй Мировой.
Когда главные герои романа, американский лейтенант-доброволец и английская медсестра-доброволка, рассказывают друг другу о своей любви, появляется чувство, что все это ненадежно, непрочно и ненадолго. Чем больше и чаще они говорят о любви, тем сильнее это чувство. Кажется, они потому так много рассказывают друг другу о своей любви, что сами не верят в ее силу и постоянство, и в то, что она каким-то образом уцелеет. И не потому, что герои такие, или их любовь какая-то неправильная, нет! А потому, что мир такой и потому, что жизнь так устроена.
«Когда люди столько мужества приносят в этот мир, мир должен убить их, чтобы сломить, и поэтому он их и убивает. Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе. Но тех, кто не хочет сломиться, он убивает. Он убивает самых добрых, и самых нежных, и самых храбрых без разбора. А если ты ни то, ни другое, ни третье, можешь быть уверен, что и тебя убьют, только без особой спешки».
Вот такая философия. Нет хорошей перспективы.
Наши герои, вне всякого сомнения, относятся к первой категории. И до читателя прежде времени начинает доходить, что, если мир суров, а любовь не может быть вечной, значит она обязательно прервется гибелью одного из влюбленных. Нетрудно угадать, которого, или, прямо скажем, которой, ибо повествование ведется от первого лица и, стало быть, понятно, что рассказчик уцелел. Таков неизбежный взнос за принадлежность к категории добрых, нежных и храбрых.
Но все же им удавалось время от времени обманывать этот жестокий и безразличный мир, и урывать от него редкие и непродолжительные часы для любви и счастья. Особенно повезло мистеру Генри (так зовут главного героя) с ранением: он остался жив, не стал инвалидом, и даже был отправлен в тыл на излечение, да потом еще и отпуск получил по ранению.
Несложно догадаться, кто занимался его излечением, и кто разделил с ним отпуск. Это время, лечение и отпуск, стали самыми счастливыми днями в их жизни. Они беззаботно занимались любовью, сначала в больничной палате, потом, после выздоровления, в отелях (медсестра, как и следовало ожидать, забеременела), много пили, особенно, конечно, мистер Генри, и много ели, потому что всегда были голодны. Голод их был так силен, особенно по утрам, после пробуждения, что они нередко ели в постели.
Между строк. Я не пуританин, но завтраки в постели всегда казались мне отвратительными и внушали антипатию к завтракающим. Завтракать, не умывшись и не почистив зубы, – фи! А умывшись и почистив зубы, как-то глупо залезать в покинутую постель, чтобы принять пищу. Когда можно принять ее с большим комфортом в более привычных условиях. Или это непременный атрибут всех любовных историй и, вообще, «сладкой» жизни? Ну, тогда ладно.
С алкоголем, трагизмом и любовью мы более или менее разобрались. Остались война и дружба. Но и тут не все благополучно.