Ананта Прамудья Тур. Том 1-й. Мир человеческий. Главы 1-20

Тут нет ничего нового, Ханс.

По этой тропинке часто ходили,

И лишь сейчас она – проторенный путь

с расставленными вехами

1

Люди зовут меня Минке. Моё же настоящее имя… Пока нет нужды упоминать его. И не потому, что я схожу с ума от всего таинственного. Я всё взвесил, и пока нет необходимости открывать людям, кто я такой.

Я начал писать эти короткие заметки в скорбное время: она покинула меня, и кто знает: на время ли, или навсегда. (Тогда я ещё не знал, как всё это закончится). Будущее! Оно всегда искушает. Это тайна. Каждый человек неизбежно придёт туда всем телом и душой. И слишком уж часто оно оказывается беспощадным тираном. Вот и я тоже, в конце концов, приду туда. Но будет ли оно щедрым богом или варваром, это, на самом деле, только его дело: людям свойственно слишком часто смотреть на вещи только с одной стороны…

Я перечитал эти записки тринадцать лет спустя и заново изучил их, соединив с мечтами и фантазиями. Они и впрямь стали отличаться от оригинала. Но, впрочем, вот, что у меня вышло.

2

В моём возрасте, в котором, говорят, только кукуруза поспевает, я уже смог ощутить то безгранично замечательное благословение, которое подарила мне наука.

Однажды директор нашей школы заявил, стоя перед классом: те общие знания, что господа учителя передают нам, являются достаточно обширными, даже намного более обширными, чем то, что получают наши сверстники во многих странах самой Европы. И, разумеется, грудь моя раздулась от гордости. Я ещё никогда не бывал в Европе. Верны ли, нет ли слова господина директора, мне не известно. Но это было приятно, так что я был склонен верить ему, ведь все мои учителя родились там, и там же получили образование. Думаю, не хорошо это – не верить своим учителям. Мои родители вверяли меня им. В обществе образованных европейцев и индо они считались лучшими и самыми высококлассными во всей Нидерландской Индии, так что я был обязан верить им.

Наука и знания, полученные мной в школе, проявление которых я видел в реальной жизни, заставили мою личность несколько выделяться среди своих соотечественников в целом. Перестал ли я из-за этого быть яванцем, или нет, не знаю. Но мой недолгий опыт пребывания по-европейски образованным яванцем привил мне желание делать эти заметки. И когда-нибудь мне это пригодится, как и сейчас.

Одним из продуктов, данных наукой, которым я не переставал восхищаться, была печать, и особенно цинкография. Попробуйте только представить себе: можно с одного портретного снимка сделать до нескольких десятков отпечатков за день! Фотографии пейзажей, выдающихся и важных персон, новых машин, американских небоскрёбов я мог увидеть теперь воочию, причём из разных стран мира на отпечатанных листах газетной бумаги. Сколько же, в самом деле, потеряло предшествующее мне поколение, довольствовавшееся тем, что часто мерило шагами закоулки родных сёл-кампунгов. До чего же я благодарен всем и каждому, что без устали трудился ради появления этого нового чуда. Пять лет назад не вошли ещё в мою жизнь печатные изображения. На самом деле, имелись только резные деревянные и каменные оттиски для печати, но они пока были не в состоянии отобразить подлинную реальность.

Новости из Европы и Америки сообщали о многочисленных открытиях. По своему великолепию они могли соперничать с магической силой богов и рыцарей, о чём говорилось в историях ваянга, сохранившихся от наших предков. Поезда – эти вагоны, приводимые в движение без лошадей, коров или буйволов, мои соотечественники могли видеть уже почти двадцать лет. И в их сердцах до сих пор имеется место изумлению. Расстояние между Батавией и Сурабайей теперь можно покрыть всего за три дня. Предсказывают, что вскоре это можно будет сделать и за сутки. Всего за сутки! Вереницы длинных вагонов величиной с дом, гружёных древесным углём и людьми, тянутся вперёд одной только силой водного пара! Если мне доведётся в этой жизни встретиться со Стефенсоном, то я вручу ему букет цветов, полностью состоящий из орхидей. Железнодорожная сеть разделила вдоль и поперёк мой родной остров Ява. Клубы его дыма нарисовали в небесах моей родины чёрные линии, которые постепенно тускнели, чтобы раствориться в небытии. И, кажется, что в мире больше нет расстояний – их отменил телеграф. Монополией на силу теперь обладают не одни только слоны и носороги, которым на смену пришли мелкие рукотворные предметы: поршни, винты и гайки.

А между тем, в Европе уже начали создавать машины меньшего размера, но с большей мощностью, или, по крайней мере, с такой же, как у паровозов. Да и работают они не на пару, а на нефти. В новостях чуть ли не сообщают, что один немец даже создал повозку, что приводится в движение электричеством. О Аллах, а я-то ещё никак не мог взять в толк, что такое электричество!

Человек стал преобразовывать силы природы, заставляя их служить себе. Он даже планировал летать, подобно Гхатоткаче* или Икару.

* Гхатоткача (санкскрит, дословно – «Плешивый, как кувшин») – Герой древнеиндийского эпоса «Махабхарата», сын Бхимы и Хидимби. Ещё во время скитаний Пандавов в лесу могучий Гхатоткача являлся, стоило только подумать о нём, и неоднократно оказывал Пандавам услуги: защищал их от опасностей, переносил на своих плечах. (Здесь и далее примечания переводчика).

Один мой учитель сказал: скоро, уже совсем немного осталось, и человечеству больше не придётся надрываться, работая до седьмого пота, ради ничтожных результатов. Машины заменят любой труд. Человеку же останется лишь наслаждаться жизнью. Счастливы вы, ученики, – говорил он, – ибо вы сможете стать свидетелями того, как здесь, в Нидерландской Индии, наступит век модерна. Модерн! Само это слово прошлось волной по Европе и как бактерия размножилось там. (Так, по крайней мере, говорят люди). Так что позвольте уж и мне использовать это слово, хотя я пока ещё не полностью понял его значение.

Короче говоря, в наш век модерна из одного портрета можно за день сделать десятки тысяч отпечатков. Скажу вам одну важную вещь: был среди них один, на который я глядел чаще всего: это портрет девушки – красивой, богатой, могущественной, блистательной, обладающей всем, что душа пожелает, любимицы богов.

Среди моих одноклассников шли пересуды вполголоса: мол, даже у банкиров, самых богатых в этом мире, – и у тех не было шанса соблазнить её. Молодцеватые вельможи, статные красавцы сбились с ног, только ради того, чтобы привлечь её внимание. Одно только внимание, не больше!

Когда я бездельничаю в свободное от работы время, я часто смотрю на её лицо и задаюсь вопросом: какая же она, какая, какая? Как же высоко она вознеслась! Она далеко от меня: в одиннадцати или двенадцати тысячах морских миль от Сурабайи, где я живу. Это нужно плыть на корабле целый месяц, пересечь два океана, пять проливов и один канал. Но и тогда ещё не известно встретишься с ней, или нет. Я не решаюсь выразить свои чувства никому. Люди просто посмеются надо мной и назовут безумцем.

Доходят также слухи, что в почтовых конторах время от времени получают письма с предложением руки и сердца, адресованные этой деве там, такой далёкой и недоступной. Ни одно не доходило до неё. Если, предположим, я тоже сошёл бы с ума и осмелился рискнуть, то и моё письмо постигла бы та же участь: служащий почты просто удержал бы его у себя, не дав дальнейшего ходу.

Эта прекрасная божественная дева моя ровесница: ей восемнадцать лет. Мы оба рождены в одном и том же году: 1880-м. Только одна цифра там имеет форму палочки, остальные же три – как плохо отполированные шарики для игры. День и месяц тоже одинаковые: 31 августа. Если и есть разница, то в часе рождения и поле. Мои родители не сделали запись о часе моего рождения. Её же час рождения мне был неизвестен. Гендерное отличие? Я – мужчина, она – женщина. Сопоставлять же разницу во времени было и вовсе головной болью. По крайней мере, когда мой остров окутан ночной тьмой, её страна залита солнечным светом. Когда её землю окутывает чернота ночи, мой остров сверкает в лучах экваториального солнца.

Наша учительница, Магда Петерс, запрещает нам верить в астрологию. Всё это чушь, говорит она. Фома Аквинский, добавила она, однажды увидел двух людей, которые родились в один и тот же год, один и тот же месяц, один и тот же день и один и тот же час. Совпадало даже место их рождения. Тут она подняла указательный палец и с вызовом бросила нам: вот ведь какая астрологическая шутка – участь их обоих как раз одинаковой не была. Один стал крупным помещиком, а другой – его рабом!

Да я и на самом деле в это не верю. Как в это можно верить? Она никогда не служила руководством для науки и знаний человечества на пути к прогрессу. Если бы она была права, то нам было бы достаточно подчиняться ей, а всё остальное можно было бы бросить свиньям. Астрологии никогда не удастся предсказать, кто эта дева, и где она находится. Никогда. Однажды я решил для забавы получить предсказание: гороскоп мой крутили и так, и сяк. Наконец предсказательница открыла рот, показав два золотых зуба, и вымолвила: если господин будет терпелив, то непременно, увидит её… Так что я больше доверяю собственному разуму. Даже обладая терпением всего человечества, никогда мне не встретить её. Я больше верю науке, разуму. По крайней мере, у неё есть определённость, на которую можно положиться.

***

Без стука в комнату, которую я снимал, вошёл Роберт Сюрхоф – здесь я не буду использовать его настоящего имени – и застал меня за рассматриванием портрета той девы, любимицы богов. Он разразился хохотом, так, что у меня сразу слёзы из глаз потекли. Он ещё более дерзко воскликнул: - Эй, женолюб, бабник ты наш, подкрадывающийся тихонько крокодил-пожиратель женщин! Ты по какой это такой луне вздыхаешь?!

Я вполне имел право выставить его вон. Однако вместо этого только фыркнул в ответ:

- Как знать?

- Наш астролог знает обо всём, кроме самого себя,– добавил он, как всегда, с ухмылкой на губах.

Позвольте мне рассказать его историю: он мой одноклассник по HBS*, что на улице HBS, в Сурабайе, выше меня ростом. В жилах его течёт местная кровь – уж не знаю, сколько там капель или сгустков.

- Да нет, нет, не та, – со вздохом принялся он уговаривать меня. – В нашей Сурабайе есть другая богиня. Она несравненная красавица, не хуже, чем на картинке.

- Что ты имеешь в виду под красотой?

- Что? А разве ты сам не сформулировал это? Правильные пропорции и форма костей, покрытые надлежащим слоем плоти.

- Верно, – продолжил я, когда моя неловкость исчезла. – А ещё что?

- Что ещё? Нежная и мягкая кожа, сияющие глаза и умеющие шептать губы.

- Ты сам добавил сейчас про «умеющие шептать» – этого у меня не было.

- Так, значит, эти губы должны уметь только вопить и проклинать тебя?

- Тссс. Тссс, – цыкнул я на него, заставив замолчать.

- Короче говоря, если ты настоящий мужчина и женолюб, то позволь мне отвезти тебя в одно место. Мне хочется посмотреть, как ты себя там поведёшь, и такой ли ты мужчина на деле, как на словах.

- У меня ещё много работы.

- Ты сник прежде, чем успел выйти на поле боя, – бросил он.

Я был задет. Мне было хорошо известно, что в голове этого Роберта Сюрхофа – всё то, что вдалбливает нам в мозги школа HBS. Там только и умеют, что издеваться, унижать, подхалимничать и причинять людям зло. Он полагал, что знает мою слабость: в теле моём не было ни капли европейской крови. Наверняка замышляет против меня что-то дурное.

- Идёт! – ответил я.

Всё это происходило несколько недель назад, в начале нового учебного года.

Сейчас же на всей Яве, если не всей Нидерландской Индии, отмечали праздник. Повсюду весело развевался триколор: та дева, богиня красоты и любимица богов восходила на престол. Теперь она была моей королевой, а я – её подданным. Точь-в-точь как в историях юфрау Магды Петерс о Фоме Аквинском. Эта девушка – Её Величество Королева Вильгельмина. Дата, месяц и год рождения дали астрологам возможность вознести её на трон в качестве королевы, а меня – сделать её подданным. Но моей королеве даже неизвестно, что я вообще существую на этой земле. Предположим, родись она на сто-двести лет раньше или позже меня, то, несомненно, сердце моё не страдало бы так сейчас.

Сегодня 7 сентября 1898 года, пятница, леги. Но это тут, в Нидерландской Индии. Там же, в Нидерландах, сегодня ещё 6 сентября 1898 года, четверг, кливон**.

* HBS – аббревиатура от голландского Hogere Burger School, то есть «Высшая гражданская школа». Это престижная средняя школа для мальчиков – детей колониальных властей на Яве, где преподавание велось только на голландском языке.

** Леги, клевон – дни яванской пятидневной недели.

Ученики в школе словно с ума посходили, отмечая эту коронацию: соревнования, выступления, фестивали выставки навыков и умений, которым они научились у европейцев – футбол, станден, касти*. Но мне всё это не по душе. Спорт меня не интересует.

Весь мир вокруг меня оживлён. Грохочут пушки. Проходят парады и гремят торжественные песнопения. Но сердце моё всё ещё ныло, так что я отправился, как обычно, к своему ближайшему соседу, одноногому французу Жану Марэ.

- Аллилуйя, Минке. Ну, что нового сегодня? – поприветствовал он меня, заставляя говорить на его языке.

- Есть для тебя работа, Жан. Один гарнитур мебели для комнаты – я передал ему рисунок, где изобразил, что хотел заказчик.

Он некоторое время изучал его, затем довольно улыбнулся.

- Хорошо, я подсчитаю стоимость. Это будет с резьбой в джепарском** стиле, Минке.

- Молодой господин Минке! – позвала меня квартирная хозяйка снаружи.

Выглянув в окно, я увидел, как мефрау Телинга машет мне рукой.

- Жан, я пойду. Эта зануда Телинга, вероятно, хочет угостить меня пирожными. Не откладывай в долгий ящик этот заказ, Жан.

Но пирожных дома не было. Был только Роберт Сюрхоф.

- Давай? – сказал он. – Поедем прямо сейчас.

У ворот нас поджидала рессорная двуколка последней модели. Мы поднялись в неё, и кучер – старый яванец – начал подгонять лошадь.

- Это явно будет дороже любой другой повозки, – сказал я по-голландски.

- И не шути, Минке. Это не какая-нибудь там простенькая повозка или трескучая тарантайка. Это двуколка с пружинами – рессорами. Может, она первая в этом столетии. И её рессоры, вероятно, стоят даже дороже, чем вся повозка.

- Верю, Роб. А кстати, Роб, куда мы направляемся?

- Туда, куда мечтают получить приглашение все молодые люди. Из-за ангела, живущего там, Минке. Слушай, мне ещё повезло получить это приглашение. Никого туда ещё ни разу не приглашали, кроме вот этого, – он ткнул себя в грудь большим пальцем. – Слушай, её брата по чистой случайности тоже зовут Роберт.

- Столько этих Робертов сейчас развелось повсюду…

Он не обратил на это внимания и продолжал:

- Мы случайно встретились с ним на футболе. Просто у них дома родилось несколько лишних бычков. Для меня в этом-то всё дело.

- Бычки? – спросил я, всё ещё не понимая.

- Телятина на завтрак. Вот что я имею в виду. Это для меня важнее всего. А для тебя, – тут он причмокнул и

* Станден и Касти – игры наподобие лапты.

** Джепара – город на севере Центральной Явы, который славится своими мастерами-краснодеревщиками.

пристально посмотрел мне в глаза, – младшая сестра Роберта. Я хочу увидеть, насколько далеко зайдёт твоё мужское начало, женолюб.

Железные обода колёс нашей двуколки прогромыхали по булыжникам улицы Кранган, через Блауран по направлению к Вонокромо.

- Ну-ка спой Veni, Vidi, Vici, «Пришёл, увидел, победил» – предложил он мне под грохот колёс по мостовой. - Ха-ха. Ты что-то сейчас побледнел. Не уверен больше в своём мужском начале? Ха-ха.

- Почему бы тебе не взять всё себе – и телятину на завтрак и ту богиню?

- Себе? Ха-ха. Богиня для меня – это чистокровная европейка!

Видимо, та богиня, к которой мы едем в гости, это – девушка-индо, со смешанной, наполовину туземной кровью. Роберт Сюрхоф, – напомню ещё раз – я не использую его настоящее имя, тоже индо. Когда его мать, – по видимости,– она была индо, собиралась рожать, его отец, – тоже индо, – доставил её в порт Танджонг Перак и поднял на пришвартованный корабль «Ван Хеемскерк», где она и родила, так что он не только стал голландским подданным, но и получил гражданство Голландии. Так, по крайней мере, он сам полагал, хотя позже я узнал, что никаких юридических последствий рождение на голландском корабле не вызывало. Возможно, когда-то именно так поступали иудеи, чтобы получить римское гражданство. Он считает, что выделяется среди своих братьев и сестёр, а сам он – не индо. Родись он в километре от того корабля, скажем, на пристани Перак или на мадурской лодке, и получи он мадурское гражданство, то и вёл бы он себя, должно быть, иначе. Я хотя бы начал понимать, почему ему нравилось проявлять своё пренебрежение к девушкам-индо. Предполагая, что он принадлежит Голландии, он ведёт себя так, словно голландский подданный в интересах своих будущих детей и внуков. По крайней мере, отсюда всё его хвастовство и показуха. Он надеется, что его будущее положение и жалованье будут намного выше, чем у туземцев.

То утро было и правда замечательное. Небо голубое, ни единого облачка. Жизнь в юности дышит одними удовольствиями. Мне удавалось всё, за что я брался. С учёбой не было никаких трудностей. И на сердце у меня светло, никаких комплексов. А та, что взошла на трон, – да ну её! Пусть ради неё украшают здания и триумфальные арки, и устраивают официальные приёмы! Любимица богов, живущая в обители богов! Сейчас же Сюрхофу захотелось подшутить надо мной в присутствии той, земной девушки, которую мне следовало покорить, как он того желал.

Я даже не обращал внимания на крестьян, пешком шедших в город. Дорога, вымощенная жёлтым камнем, вела прямиком в Вонокромо. Дома, неорошаемые и заливные поля, деревья у дороги, огороженные бамбуковыми корзинками, участки леса, омытые серебряными лучами солнца – всё это весело пролетало мимо. Там, вдали, смутно виднелись горы, стоявшие в своём тихом величии подобно прилёгшим и окаменевшим отшельникам.

- Значит, в таком виде мы явимся в гости?

- Нет, я ведь говорил тебе: я еду завтракать, а ты – покорять.

- Куда мы едем?

- Точно к цели.

- Роб! – я ткнул его из чувства любопытства в плечо. – Да говори уже!

Но ему не хотелось говорить.

- Откуда такой кислый вид? Не куксись. Если ты настоящий мужчина, – он причмокнул – я буду уважать тебя больше, чем собственного учителя. Если же нет, то берегись – тогда всю свою жизнь будешь объектом моих насмешек. Запомни это, Минке.

- Ты шутишь надо мной, Роб.

- Совсем нет. Однажды ты станешь бупати, Минке. Возможно, ты получишь какой-нибудь бедный, бесплодный кабупатен, но я буду молиться, чтобы тебе достался плодородный участок. И если эта богиня будет рядом с тобой в качестве твоей раден-айю, тогда – боже мой! – все бупати Явы будут трястись от тифозной лихорадки от зависти.

- Кто сказал, что я буду бупати?

- Я сказал. А я продолжу учёбу в Нидерландах. Я стану инженером. Вот тогда мы снова встретимся. Мы с женой навестим вас. И знаешь, какой первый вопрос я тебе задам?

- Это всё твои мечты. Я не стану бупати.

- Послушай-ка сначала. Я спрошу: эй, женолюб, бабник, пожиратель женщин, а где же твой гарем?

- По всей видимости, ты всё ещё считаешь меня нецивилизованным яванцем?

- А разве бывают яванцы, да ещё и бупати, которые не были бы пожирателями женщин?

- Бупати я не стану.

Он презрительно усмехнулся.

Двуколка всё ехала, не останавливаясь, всё дальше и дальше удаляясь от Сурабайи. По правде говоря, я даже довольно-таки обиделся. Меня легко задеть, но Робу это было неважно. Он как-то сказал: единственное доказательство того, что яванский сановник не собирается заводить себе гарем, это обзавестись женой-европейкой, чистокровной китаянкой или индо. Только так он не станет брать себе вторую жену.

Рессорная повозка въезжала в район Вонокромо.

- Посмотри налево, – предложил Роберт.

Дом в китайском стиле с просторной ухоженной площадкой, с живой изгородью. Передние окна и дверь закрыты. Всё выкрашено в красный цвет. Это оскорбляет моё чувство прекрасного. Кому же неизвестно, что это за дом, и кому он принадлежит? Дом удовольствий, публичный дом бабаха А Чжуна.

Но двуколка продолжала ехать дальше.

- Продолжаем смотреть налево.

Примерно в ста или ста пятидесяти метрах слева от дома удовольствий располагался пустырь, где не было ни единого дома. Затем появилось деревянное двухэтажное здание, также с просторным двором. За деревянной оградой его имелся большой дощатый щит с надписью: Boerderij Buitenzorg*.

Полагаю, любой в Сурабайе и Вонокромо хорошо знал, что этот дом принадлежит крупному богачу, господину Меллеме – Герману Меллеме. Люди считали этот дом его частным дворцом, несмотря на то, что он из тикового дерева. Я ещё издали заметил его серую деревянную крышу. Входная дверь и окна его были распахнуты настежь, что контрастировало с домом удовольствий А Чжуна. Веранды тут не имелось: её заменяло достаточно широкое, обширное крыльцо, выдававшееся над деревянной и тоже широкой лестницей – она была намного шире входной двери. Людям было известно только его имя – Герман Меллема, но самого его никогда не видели, а если и видели, то от силы раз или два. Зато его наложница была хорошо известна людям: ньяи Онтосорох. Его любовницей восхищались: красивая, в возрасте за тридцать. Она управляла всем этим огромным крестьянским хозяйством. Её и называли, переиначив Бёйтензорг по-явански, – Онтосорох.

Люди говорил, что за безопасность семейства и предприятия отвечал некий мадурский вояка, Дарсам, и его

* Boerderij Buitenzorg (голланд.) – Ферма «Беззаботная».

люди. Так что никто не осмеливался даже от безделья зайти в этот деревянный дворец.

Поражённый, я откинулся назад. И тут двуколка внезапно свернула и проехала через ограду, миновав щит с надписью Boerderij Buitenzorg, и направилась вперёд, к парадной лестнице дома. Я вздрогнул, когда в голове у меня возник образ этого Дарсама, видеть которого никогда прежде не доводилось: огромные усы, кулаки и мадурский нож-клурит. Ни разу не попадались истории о том, чтобы кто-либо получал приглашение из этого населённого духами дворца.

- Нам сюда?

Он только засопел в ответ.

Юноша с видом наполовину европейца, наполовину индо, открыл стеклянную дверь, спустившись с лестницы, и поприветствовал Сюрхофа. На вид ему было столько же лет, что и мне. Лицо – европейское, но кожа – как у туземца. Высокий, крепкий, хорошо сложенный.

- Эй, Роб!

- О-хо, Роб! – вторил ему Сюрхоф. – Я привёз своего друга, Роб. Ведь ты не против, а?

Юноша не стал со мной – молодым туземцем – здороваться, лишь пронзил едким взглядом. Я начинал уже волноваться, поняв, что начался первый акт игры. Если он откажется принимать меня в своём доме, Сюрхоф тут же разразится смехом, ожидая, как я поползу обратно на четвереньках к дороге, преследуемый Дарсамом. Однако он не отказался и не выгнал меня. Стоит губам его хоть раз зашевелиться и прогнать меня – боже! – где же мне тогда спрятать лицо своё от позора? Однако нет, он внезапно улыбнулся и протянул мне руку.

- Роберт Меллема, – представился он.

- Минке, – ответил я.

Он всё ещё тряс мою руку, ожидая, когда я назову свою фамилию. Но её у меня не было, и я ничего не сказал. Он нахмурил брови, и я понял: возможно, он считает меня незаконнорожденным, которым отец не успел или не захотел признать своим сыном через суд, а индо без фамилии – самый презренный, то же самое что туземец. А я и есть туземец. Но нет, он не стал требовать, чтобы я назвал свою фамилию.

- Рад встрече с вами. Проходите.

Мы поднялись по лестнице. На сердце у меня по-прежнему было неспокойно, особенно, когда он украдкой бросал на меня колючий взгляд. Что он за парень такой, этот Роберт Меллема? Но тут всю мою подозрительность как рукой сняло, а атмосфера мгновенно сменилась: перед нами предстала белокожая девушка с нежным, европейским лицом. Лишь её волосы и глаза были как у туземки. И глаза эти сверкали, подобно паре утренних звёзд. Губы её улыбались, отвлекая от веры в бога. Если именно эту девушку имел в виду Сюрхоф, то он оказался прав: она не только могла соперничать с королевой, но и превосходила её по красоте. И она была живая, из плоти и крови, а не просто картинкой.

- Аннелис Меллема, – и она протянула руку мне, а потом Сюрхофу.

Голос, исходивший из этих губ, произвёл на меня впечатление, которое я не смогу забыть всю свою жизнь. Мы вчетвером сели на ротанговые кресла. Роберт Сюрхоф и Роберт Меллема тут же увлеклись разговором о футболе, матчи по которому им довелось видеть в Сурабайе. Мне было неловко вмешиваться в их разговор, так как футбол мне никогда не нравился. Мои глаза принялись блуждать по просторной гостиной: мебель, потолок, свисающие хрустальные люстры со свечами, висящие на стенах газовые лампы с медными проводами (я даже не знал, где же та централь, откуда по ним поступает газ), потрет ныне уже отрёкшейся от престола королевы Эммы, установленный в тяжёлую деревянную раму. В который раз мой взгляд остановился на Аннелис. Как продавец мебели, я с ходу смог определить, что все вещи здесь сплошь дорогие, изготовленные мастерами своего дела. На ковре под креслами был выткан такой узор, которого мне не доводилось прежде встречать. Видимо, особый заказ. На полу – деревянный паркет, натёртый до блеска полиролью.

- Почему вы молчите? – мягко упрекнула меня Аннелис на просторечном голландском.

Я снова взглянул ей в лицо, почти не осмеливаясь смотреть ей в глаза. Разве не испытывает она отвращение ко мне, бесфамильному, да ещё и туземцу? Я смог ответить ей только улыбкой – сладкой улыбкой, разумеется, и снова перевёл взгляд на мебель.

- Здесь так замечательно.

- Вам здесь нравится?

- Очень нравится, – и я опять посмотрел на неё.

Её красота и впрямь одурманивала. Посреди всей этой роскоши она казалась ещё более величественной, превосходящей всю самую прекрасную и пышную обстановку.

- Почему вы скрываете свою фамилию? – спросила она.

- Я ничего не скрываю, – ответил я и снова встревожился. – Мне действительно нужно называть её? – и покосился на Роберта Сюрхофа.

Но его мой взгляд не задел: он был увлечён разговором о футболе с Робертом Меллемой. И прежде чем я успел отвести глаза, он сам внезапно бросил на меня быстрый взгляд.

- Конечно, – продолжила Аннелис, – а не то кто-нибудь будет думать, что ваш отец не признал вас.

- У меня нет фамилии. На самом деле нет, – настойчиво ответил я.

- О! – тихо воскликнула она. – Извините меня. – Она некоторое время молчала. – Но даже если и нет, ладно.

- Я не индо, – добавил я таким тоном, словно в свою защиту.

- О! – снова воскликнула она. – Не индо?

У меня было такое чувство, будто в груди у меня гремит барабанная дробь. Вот она и узнала: я туземец. Меня могут выгнать в любой момент. Даже не глядя на Роберта Сюрхофа, я чувствовал на себе его оценивающий взгляд, скользящий по коже на неприкрытых одеждой частях тела. Да, его взгляд был подобен взгляду ворона на потенциальную добычу. Когда я поднял глаза, я заметил, что Роберт Меллема пронзил свою сестру взглядом. В тот же момент он обернулся ко мне; губы его вытянулись в одну тонкую линию. Господи боже, что со мной сейчас будет? Неужели меня вышвырнут как собаку из этого роскошного дома под раскаты хохота Роберта Сюрхофа? Никогда ещё не чувствовал я такого беспокойства, как сейчас. Взгляд Сюрхофа полоснул меня по шее, а молодой Меллема также не отрывал от меня глаз; он даже ни разу не моргнул. Аннелис посмотрела на Роберта Сюрхофа, потом на старшего брата, а потом снова на меня. На мгновение у меня перед глазами возникла туманная дымка. Всё, что я видел, – это длинное белое платье Аннелис, ни её лицо, ни руки. Это платье без рукавов сверкало при каждом её движении.

Теперь я начал понимать замысел Сюрхофа: он собирался унизить меня в чужом доме. И теперь мне остаётся только ждать, когда всё, наконец, грохнет, и произойдёт моё изгнание. Сейчас позовут того вояку, Дарсама, и прикажут вышвырнуть меня вон, на дорогу.

И тут вдруг безумно колотившееся сердце умолкло под звук пронзительного смеха Аннелис. Я медленно поднял на неё глаза. Зубы её сверкали даже прекраснее всех виденных мною на свете жемчужин. Ах, женолюб ты этакий: даже в такой ситуации находишь возможность любоваться красотой и восхвалять её!

- Почему вы побледнели? – спросила Аннелис, словно решив помиловать меня в этот момент. – Туземцем быть тоже хорошо, – она всё ещё смеялась.

Теперь взгляд Роберта Меллемы был устремлён на сестру, а она бросала ему вызов, открыто глядя на него. Тогда брат отвёл взгляд.

Что это было за представление? Роберт Сюрхоф ничего не говорил. Роберт Меллема тоже. Сговорились ли оба этих молодых людей, чтобы заставить меня извиняться только за то, то я бесфамильный и туземец? Вот ещё! Зачем мне это делать? Ну уж нет!

- Быть туземцем тоже хорошо, – серьёзным тоном повторила Аннелис. – Моя мать тоже туземка, яванка. А ты мой гость, Минке. – Голос её звучал по-командирски.

Только тогда я вздохнул с облегчением.

- Спасибо.

- Похоже, футбол тебя не увлекает. Да и меня тоже. Давай присядем где-нибудь в другом месте – она поднялась, протянув мне руку, и игриво попросила следовать рядом.

Я встал, кивнув её брату и Сюрхофу, словно извиняясь. Они проследили за нами взглядом. Аннелис обернулась, одарив гостя извиняющейся улыбкой за то, что она покидает его. Мы прошли через всю гостиную. Чувствуя, как взгляды тех двоих пронзают мне спину, я не мог идти твёрдой походкой. Мы оказались в ещё более роскошной зале позади гостиной. Стены и здесь были полностью отделаны отполированным и обработанным светло-коричневым лаком тиковым деревом. В углу стоял обеденный стол с шестью стульями, а рядом располагалась лестница, ведущая на второй этаж. В трёх остальных углах комнаты стояли маленькие столики, а на них – европейской работы керамические вазочки с цветами. Цветы, выглядывающие из них, были гармонично подобраны. Аннелис проследила за моим взглядом и сказала:

- Я сама подбирала их.

- А кто тебя научил?

- Мама, только мама.

- Замечательно.

Заметив, что мой взгляд прикован к стеклянному шкафу-витрине, она подвела меня к нему. Шкаф стоял у стены, напротив обеденного стола. Внутри были расставлены произведения искусства, подобных которым я раньше никогда не видел.

- Я не захватила с собой ключ, – сказала Аннелис. – Вот это мне нравится больше всего. – Она указала на маленькую бронзовую статуэтку. – Мама говорит, что это жена египетского фараона.

Она на миг задумалась.

- Если не ошибаюсь, её зовут Нефертити. Она была очень красивой.

Как бы там ни называлась та статуэтка, меня удивило то, что туземке, к тому же наложнице, было известно имя жены фараона.

В витрине также стояла резная балийская статуэтка Эрланги*, сидящего на спине птицы-гаруды. В отличие от других статуэток, эта была изготовлена не из традиционной древесины саподиллы, а из другого дерева, незнакомого мне. На нижней полочке лежали в ряд маленькие керамические маски, изображающие всевозможные звериные морды.

*Эрланга (1001-1049) – махараджа средневекового государства Матарам на Яве. Вступил на престол Матарама в 1019 году, и в 1022 году унаследовал от отца остров Бали, к 1037 году объединил большую часть Восточной и значительную часть Центра Явы, был светским и духовным главой государства.

- Это маски из истории Си-ю Цзы*, – пояснила она. – Читал когда-нибудь?

- Ещё нет.

- Я как-нибудь расскажу тебе эту историю. Хочешь?

Её вопрос прозвучал так по-дружески, так гостеприимно, что заглушил всю эту роскошь, что нас разделяла.

- С удовольствием.

- Если так, то ты будешь рад приехать сюда снова.

Под ножками столиков здесь не было украшений – морских раковин, как принято в домах бупати, в которых я бывал. Зато на низком столике на колёсиках стоял фонограф. Нижняя его часть использовалась для хранения музыкальных записей. Сам столик был очень уж искусно украшен: видно было, что он сделан на заказ. Всё было прекрасно. Но самой прекрасной всё же оставалась сама Аннелис.

- Почему ты всё молчишь? – снова спросила она. – Ты учишься в школе?

- Я одноклассник Роберта Сюрхофа.

- Видимо, мой брат гордится тем, что дружит с ним, учеником HBS. А теперь и у меня самой появился друг – ученик HBS – и это – ты.

Вдруг она посмотрела на заднюю дверь и воскликнула:

- Мама! Мама, иди сюда! У нас гость!

И тут же появилась туземка в юбке-каине и блузке-кебайе белого цвета, украшенных дорогим кружевом, возможно, произведённых в голландском Нардене, о котором нам рассказывали прежде в ELS.** На ногах её были чёрные туфли из бархата, расшитые серебряной нитью. Внешность её была впечатляющей благодаря аккуратной одежде, ясному лицу, материнской улыбке и совсем незамысловатым украшениям. Кожа её была золотисто-жёлтой, и сама она выглядела очень приятно и молодо. Однако больше всего меня поразил её голландский – говорила она правильно, и ставила ударения точно так, как учат в школах.

- Да, Аннелис. Кто твой гость?

- Вот он, мама. Его зовут Минке. Он яванец, мама.

Она подошла ко мне по-простому. Видимо, это и была та самая ньяи Онтосорох, которая была у всех на устах в Вонокромо и Сурабайе, правительница фермы Бёйтензорг.

* Чанчунь Си-Ю Цзы – Путевой дневник путешествия, совершённого даосским монахом Чанчунем и группой его учеников в 1221 году из Китая в ставку Чингисхана. Маршрут путешествия проходил через Северный Китай, Монголию, Тянь-Шань и Среднюю Азию в Балх. В Си-Ю Цзы содержатся подробные сведения о климате, физической и экономической географии местностей, пройденных путешественниками, нравах населяющих их народов. Также в произведении отмечены памятники старины, которые путешественники видели в пути, описаны следы недавних завоевательных походов монголов. Важную часть сочинения составляет изложение бесед Чанчуня с Чингисханом, что делает его уникальным источником.

** ELS – аббревиатура от голландского Europeesche Lagere School – Европейская начальная школа, созданная на территории Голландской Индии во время колониального правления. Школы были предназначены в первую очередь для европейцев. Осуществление базового образования в то время было дифференцировано между базовым образованием для европейских детей и детей туземцев. Предметы, преподаваемые на уровне базового образования, включали чтение, письмо, счёт, голландский язык, историю Нидерландов и Ост-Индии, науки о Земле, естественные знания, пение, рисование и спорт. На продвинутом уровне изучаются следующие предметы: французский, английский, общая история, точные науки, сельскохозяйственный чертёж, спорт и рукоделие для девушек. Вопросы, связанные с надзором за образованием, контролировались комиссией европейских школ, в то время как технические вопросы решались директором по образованию правительства Голландской Индии.

- Он ученик HBS, мама.

- Да?! Это правда?! – спросила она меня.

Я колебался: протянуть ли ей руку как европейке или обращаться с ней как с туземкой, то есть, игнорировать? Однако она сама первой протянула мне руку. Я был ошарашен и неуклюже ответил на её рукопожатие. У туземцев так не принято, это европейский обычай! Если у них так тут делают, то и мне следовало протянуть руку первому.

- Гость Аннелис – и мой гость, – произнесла она бегло по-голландски. – Как мне звать тебя? Туан? Синьо? Но ведь ты не индо.

- Да, я не индо.

А как мне звать её саму? Ньяи или мефрау?

- Ты на самом деле ученик HBS? – спросила она с дружеской улыбкой.

- Верно.

- Меня называют ньяи Онтосорох. Произносить Бёйтензорг им трудно. Кажется, синьо, что и ты тоже не решаешься так звать меня. Однако все так меня зовут. Не робей.

Я не ответил. Вроде бы она простила меня за мою неловкость.

- Если ты, синьо, учишься в HBS, то ты, непременно, являешься сыном бупати, главы округа. Бупати какого округа твой отец, ньо?

- Эээ. Нет. Нет.

- Ты стесняешься меня, синьо? Если ты сомневаешься и не решаешься звать меня ньяи, то называй мамой, как делает Аннелис.

- Да, Минке, – подтвердила девушка. – Мама права. Зови её просто мама.

- Я не сын никакого бупати, мама. – После того, как я стал использовать это новое для себя обращение, вся моя неловкость, и вообще различие между мной и ею, вся отстранённость, вмиг исчезли.

- Если так, то ты наверняка сын заместителя бупати – патиха, – продолжила ньяи Онтосорох.

Она по-прежнему стояла передо мной.

- Прошу тебя, присаживайся. Зачем же стоять?

- Я не сын патиха, мама.

- Ладно, как бы то ни было, я рада, что и у Аннелис тоже есть друг. Эй, Анн, займись-ка своим гостем!

- Конечно, мама, – радостно ответила она, словно получив материнское благословение.

Ньяи Онтосорох снова ушла через заднюю дверь. Я по-прежнему находился под чарами этой коренной яванки, и не только потому, что она так хорошо владела голландским, а скорее потому, что у неё не было никаких сложностей в общении с гостями мужского пола. Где ещё встретишь подобную женщину? В какую школу она ходила? И почему она только ньяи, наложница? Кто научил её быть такой раскованной, словно европейка? Этот деревянный дворец, населённый чуть ли не привидениями, стал для меня загадкой.

- Я так рада, что у меня гость, – Аннелис развеселилась ещё больше, зная, что её мать возражать не станет. – Ко мне ведь никто никогда не приходит. Все боятся являться сюда. Так же было и с моими школьными друзьями прежде.

- В какую школу ты ходила?

- В ELS, но не закончила, доучилась только до четвёртого класса.

- А почему не продолжила?

Тут Аннелис прикусила палец и поглядела на меня:

- Произошло кое-что неприятное, – ответила она и не стала продолжать.

Внезапно она спросила:

- А ты мусульманин?

- А почему ты спрашиваешь?

- Чтобы не подавать тебе свинину на обед.

- Да. Спасибо.

Служанка подала нам какао и пирожные. Вошла она не так, как делают в домах знатных яванцев – ползком, вместо этого поглядела на меня с удивлением. У туземного хозяина такого и случиться не могло: ей полагалось смотреть только вниз, опустив глаза, и кланяться. До чего же прекрасна жизнь, когда не раболепствуешь перед другими на четвереньках!

- Мой гость – мусульманин, – сказала Аннелис служанке по-явански. – Скажи там, на кухне, чтобы не подавали свинину.

Затем она быстро повернулась ко мне и спросила:

- Почему ты всё ещё молчишь?

- Восхищаюсь этим домом, – ответил я. – Всё здесь прекрасно.

- Тебе действительно нравится здесь?

- Да, конечно.

- Ты побледнел. Почему?

Она была очаровательно гостеприимна, что вселяло в меня смелость.

- Почему? А ты не знаешь? – переспросил я. – Потому что мне никогда и в голову не приходило, что я могу столкнуться со столь прекрасной богиней.

Она молчала, лишь глядя на меня своими глазами, похожими на утренние звёзды. Я тут же пожалел о том, что сказал это. Она робко и медленно спросила:

- Кого это ты назвал богиней?

- Тебя, – выдохнул я таким же неуверенным тоном.

Она отвернулась. Выражение её лица изменилось. Глаза расширились.

- Я? Ты сказал, что я красива?

Снова осмелев, я заявил:

- Бесподобно!

- Мама! – закричала Аннелис и повернулась в сторону задней двери.

Вот беда! – закричал я про себя в ответ.

Девушка подошла к задней двери. Сейчас она пожалуется на меня ньяи. Вот сумасшедшая! А ведь такая красавица. Она признается, что я вёл себя по-хамски. Да, вот уже действительно, дом бед! Нет, нет, это не беда. Если что-то и случится, то только по моей вине.

В дверях появилась ньяи. Аннелис взяла её за руку, и вдвоём они подошли ко мне.

Сердце моё вновь тревожно заколотилось. Возможно, я и впрямь допустил ошибку. Накажите этого дерзкого нахала, только не позорьте перед Робертом Сюрхофом.

- Что такое опять, Анн? Это она затеяла спор, ньо?

- Нет, не было никакого спора, – налетела девушка и тоном избалованного ребёнка пожаловалась, указав на меня рукой, – Мама, представляешь, Минке сказал, что я красивая?!

Ньяи посмотрела на меня, слегка склонив голову. Затем глянула на дочь. И положив обе руки на плечи Аннелис, низким голосом произнесла:

- А разве я не говорила тебе много раз, что ты и правда красивая? Невероятно красивая. Ты на самом деле красивая, и Минке не ошибся.

- О, мама! – воскликнула Аннелис, ущипнув мать за руку.

Лицо её зарделось, а в глазах, смотрящих на меня, появились сияющие искорки. И все мои тревоги как рукой сняло. Ньяи тут же села за стол напротив меня и быстро сказала:

- Вот поэтому я и рада твоему приходу, ньо. Тебя ведь Минке зовут, синьо? Она ведь никогда не общалась с другим детьми-индо, как полагается. Вот и не стала она настоящей индо, ньо.

- Никакая я не индо, – возразила девушка. – Не хочу я быть индо. Я просто хочу быть похожей на маму.

Я поразился ещё больше: что за жизнь такая у этого семейства?

- Вот, ньо, ты сам слышал: она предпочитает быть туземкой. А почему ты, синьо, всё время молчишь? Неужто обиделся, что я всё время говорю тебе «ты» и зову синьо, без титула?

- Нет, мама, нет, – поспешил ответить я.

- Что-то ты кажешься сбитым с толку.

А кого не смутит подобная ситуация? Даже она сама, эта ньяи Онтосорох, вела себя со мной так, будто была моей старой, хорошей знакомой, которую я просто забыл. Эта женщина, казалось, сама родила меня и была мне ближе, чем родная матушка, хоть и выглядела моложе той. Я ждал, что вот-вот грянет гнев ньяи из-за этого комплемента, однако она не рассердилась – точь-в-точь как матушка, – та тоже никогда на меня не сердилась. Тут внутри себя я услышал предостерегающий голос: будь осторожен, не сравнивай её с матушкой. Она всего-навсего ньяи, содержанка, не состоящая в признанном браке, родившая незаконнорожденных детей. Это человек низкого морального уровня, продавший свою честь ради жизни в удовольствиях и роскоши. Но сказать, что она глупа, я не мог. Она довольно бегло и правильно говорила по-голландски, к детям проявляла нежность, мудрый и открытый подход, в отличие от матерей-яванок, и её поведение не отличалось от того, как ведут себя образованные европейские женщины. Она напоминала одну из тех мудрых учительниц, принадлежащих к новому потоку. Некоторые из моих школьных учителей, что одержимы словом «модерн», часто приводят примеры нового человека нашей современной эпохи. А могли бы они и ньяи отнести к образцу такого нового человека?

- Вот ты, Анн, – добавила она – не общаешься ни с кем и хочешь быть только подле мамы. Ты уже большая, а всё ведёшь себя как ребёнок.

И тут же, необычайно быстро, она обратилась ко мне:

- Ньо, а ты привык делать комплименты девушкам?

Этот вопрос поразил меня как гром с молнией, но в то же время я видел в нём добрую примету: он поощрял парировать так же быстро и вежливо:

- Если девушка и впрямь красива, что же плохого в комплиментах?

- Европейская девушка или местная?

- Да как же можно сделать комплимент местной девушке? К ней и приблизиться-то трудно, мама. Конечно, европейке.

- И ты, синьо, осмеливаешься так поступать?

- Нас учат честно выражать то, что лежит на сердце.

- И ты осмеливаешься хватить красоту европейских девушек в их же присутствии, открыто?

- Да, мама: наши учителя обучают нас вести себя сообразно европейскому этикету.

- И как же поступает девушка, когда ты делаешь ей комплимент? Ругает тебя?

- Нет, мама. Нет такой девушки, которой бы не нравились комплименты. Так говорят мои учителя. Если из-за похвалы человек чувствует себя оскорблённым, говорят они, то это признак неискренности.

- Так как же ответит на похвалу европейская девушка?

- Она ответит, мама, так: спа-си-бо.

- Так значит, так же, как в книгах пишут?

Так эта ньяи ещё и европейские книги читает?! Что за человек такой она?

- Да, верно, мама, прямо как в романах.

- Ну, Анн, скажи: спа-си-бо.

Аннелис как настоящая яванка только покраснела и продолжила молчать.

- А как насчёт девушек-индо? – спросила ньяи.

- Если они получили хорошее европейское образование, то отвечают точно так же, мама.

- А если нет?

- А если нет, то и разозлиться могут, и даже обругать.

- И часто они ругают тебя, синьо?

Тут я осознал, что краснею. Она повернулась к дочери и сказала:

- Вот, теперь ты сама слышала, Анн. Где же твоё «спасибо»? Давай. Хм, ладно, чуть позже. Ньо, а не мог бы ты повторить свой комплимент, чтобы и я тоже послушала?

Теперь и мне стало неловко. Что за человек такой передо мной? Мне показалось, что она сумела и очаровать, и взять меня на мушку.

- Мне не дозволено это слышать? – спросила она и поглядела мне прямо в лицо. – Ладно.

Она ушла, а мы с Аннелис глядели ей вслед, пока она не скрылась за дверью. Затем мы переглянулись как напуганные дети. Я невольно засмеялся, а она закусила губу и отвернулась.

Что за семья такая у них? Роберт Меллема с его зловещим, пронизывающим насквозь взглядом. Аннелис Меллема, ведущая себя по-детски непосредственно. Ньяи Онтосорох, умеющая очаровывать и владеть людскими сердцами настолько, что даже забываешь о том, что она всего-лишь наложница. А как же насчёт Германа Меллемы, владельца всего этого огромного состояния?

- Где твой отец? – спросил я, пытаясь уклониться от продолжения предыдущей темы разговора.

Аннелис нахмурила лоб, и безоблачность сошла с её лица.

- Тебе не следует это знать. Зачем тебе? У меня и самой нет никакого желания это знать. И у мамы тоже.

- Почему? – спросил я.

- Ты хотел бы послушать музыку?

- Не сейчас.

Так наш разговор продолжался до самого обеда. Роберт Меллема, Роберт Сюрхоф, Аннелис и я сели за стол. Молодая служанка стояла у дверей, ожидая распоряжений. Сюрхоф уселся рядом со своим другом и то и дело украдкой кидал взгляд то на меня, то на Аннелис. Мама села во главе стола. Угощение было даже скорее чрезмерным. Главным блюдом была телятина, которую я пробовал впервые в жизни. Аннелис сидела рядом со мной и всячески ухаживала за мной, словно я был каким-нибудь европейским господином или весьма уважаемым индо.

Ньяи ела спокойно, как истинная европейка, учившаяся в закрытом английском пансионе. Я внимательно наблюдал за тем, где были расположены ложки и вилки, как использовались половник и ножи, вилки для мяса, а также к самому сервизу на пять персон. Всё было безупречно. А белые стальные ножи вообще выглядели так, как будто оттачивали их не на камне, а на шлифовальном круге, так как царапин на них не было. Даже то, как были разложены салфетки и мисочки для полоскания рук, стаканы в серебряных подстаканниках, было безупречным. Роберт Сюрхоф ел так, как будто все три дня до этого голодал. Я колебался, хотя и испытывал голод. Аннелис практически не прикасалась к еде, ибо была занята тем, что уделяла внимание и обслуживала меня одного. Когда ньяи закончила есть, я, естественно, тоже, как и Аннелис. Роберт Сюрхоф продолжал есть: казалось, он даже игнорирует ньяи. За всё это время не было слышно ни слова, которое она сказала бы сыну.

- Минке, – обратилась она ко мне, – а это правда, что люди научились изготавливать лёд? Лёд на самом деле такой холодный, как об этом пишут в книгах? Как тот, что бывает в Европе зимой?

- Правда, мама. По крайней мере, так пишут в газетах.

Сюрхоф сглотнул, посмотрев на меня.

- Я просто хотела бы узнать, правду ли пишут в газетах.

- Кажется, что люди всё могут научиться делать, мама, – ответил я, но про себя удивился, как может человек сомневаться в том, что пишут газеты.

- Всему? Это невозможно, – возразила она.

Тут разговор резко оборвали: Роберт Меллема пригласил своего друга выйти. Они встали и вышли, даже не поблагодарив ньяи – туземную хозяйку дома.

- Простите моего друга, мама.

Она улыбнулась, кивнула мне, поднялась и тоже вышла. Служанка убрала со стола.

- Мама продолжит свою работу в конторе, – пояснила Аннелис. – После обеда мне тоже предстоит работа. Это на заднем дворе.

- Ты тоже работаешь?

- Пойдём.

- А как же мой друг?

- Нет нужды беспокоиться. Мой старший брат наверняка предложит ему прогуляться. Обычно после обеда он ходит охотиться со своим духовым ружьём на птиц и тупай.

- Почему после обеда?

- Просто птицы и тупайи после обеда тоже насыщаются, и их клонит ко сну, и они уже не такие подвижные. Пойдём же, если ты, конечно, не возражаешь.

Как ребёнок, следующий за матерью, я отправился вслед за ней. Могло бы всё это случиться, не будь она настолько красивой и привлекательной? Ох, женолюб!

Через заднюю дверь мы прошли в помещения, где стояли деревянные бочки, стянутые железными обручами. На самой большой из них стояла маслобойка. В помещении пахло коровьим молоком. Люди работали молча, словно немые. Время от времени они вытирались куском ткани. У каждого на голове была белая повязка, закрывавшая волосы. Также на каждом был белый халат, рукава – сантиметров на десять закатаны выше локтя. Не все здесь мужчины. Были и женщины – это я заметил по батиковому каину из-под халата. Женщины работают на предприятии! И в одних только халатах из миткаля! Деревенские женщины работают здесь в халатах! И не только на кухне! А может, под этими миткалёвыми халатами у них и нагрудные повязки имеются?

Я разглядывал их одного за другим. Они же лишь мельком поглядывали на меня. Аннелис подходила к одному за другим, и они молча, одним только кивком, приветствовали её. Я впервые узнал, что эта девушка-красавица – почти ребёнок, – оказывается, была начальницей над этими работниками – взрослыми мужчинами и женщинами, к которой им следовало относиться с уважением. Я поражённо наблюдал за тем, как эти женщины, оставившие собственный семейный очаг, зарабатывают себе на жизнь вне дома, и в этих белых халатах трудятся бок о бок с мужчинами! Неужто это тоже примета современности в Ост-Индии?

- Ты удивлён, что видишь здесь работающих женщин?

Я кивнул. Она поглядела на меня так, словно хотела увидеть на моём лице изумление.

- Замечательно, не правда ли? Все в белых халатах. Мы просто следуем тому, как заведено в Нидерландах. Хотя тут достаточно надеть халат из миткаля, не изо льна. Таково было распоряжение городского правления.

Она потянула меня за руку наружу, и мы вышли на открытую площадку, где сушился урожай. Несколько человек были заняты тем, что перемешивали лопатами соевые бобы, очищенную кукурузу, стручковую фасоль и арахис. Как только мы подошли к ним, они прервали работу и учтиво поприветствовали нас, кивнув и подняв руку. Все они были в бамбуковых шляпах.

Аннелис хлопнула в ладоши и показала какому-то человеку два пальца. И мгновение спустя к нам подошёл юный работник с двумя бамбуковыми шляпами. Одну из них она надела мне на голову, другую – себе. Мы прошли ещё несколько сот метров по выложенной гравием дорожке.

- Сейчас ведь большое торжество, – сказал я. – Почему им не предоставили выходной?

- Они вправе взять выходной по своему желанию. Они подённые работники. Мы же с мамой не имеем выходных.

На дороге, на довольно приличном расстоянии от нас стояли оба Роберта, и у обоих через плечо было перекинуто ружьё.

- В чём заключается твоя работа на самом деле?

- Я делаю всё, кроме работы в конторе: мама занимается ею сама.

Значит, ньяи Онтосорох выполняла конторскую работу. Какую же именно работу в конторе она могла взять на себя?

- Административную работу? – попытался угадать я.

- Всю: бухгалтерию, торговлю, переписку, банковские счета.

Я замедлил шаг. Аннелис тоже остановилась. Я недоверчиво поглядел на неё, а она потянула меня за руку, и мы снова пошли, пока не приблизились к рядам стойл – коровнику. Запах коровьего навоза ударил мне в нос ещё издали. Я не сбежал оттуда только потому, что меня вела такая красивая девушка, и даже зашёл внутрь. И это был первый раз в жизни, когда я очутился в таком месте. Правда.

Ряд стойл был весьма длинным, а внутри работали люди: кто был занят кормом, кто – питьём для дойных коров. От запаха навоза и чахлой травы у меня спёрло дыхание, и я с трудом подавил рвоту.

- Часто сюда заходит с визитом ветеринарный врач? – спросил я.

- Если нужно, мы зовём его. В прошлом году он приходил чуть ли не каждый день, господин Домсхоор. Мама всё никак не хотела выдать ему рецепт снадобья для страдающих маститом, что готовит местная знахарка.

- А что такое мастит?

Она не ответила. Приподняв подол своего атласного платья, Аннелис подошла к паре коров, потрепала их по лбу промеж рогов, что-то прошептала им и даже засмеялась. Я же наблюдал за ней издали. Такая она была ловкая: даже в хлев вошла, и так приветливо обращалась с коровами, и это в таком-то платье!

Здесь тоже работали женщины, только уже не в халатах. Они здоровались с нами обоими, кланяясь и поднимая руку в знак приветствия. А я сам ходил туда-сюда, подбираясь к свежему воздуху.

Аннелис обернулась ко мне и подозвала к себе жестом. Я сделал вид, что не понял её, и вместо этого принялся оглядывать работниц, которые, казалось, были удивлены моему присутствию здесь. Они подметали, заливали водой пол коровника, скребли его щётками с очень длинными ручками. Всё здесь делали женщины.

Аннелис шла вдоль рядов яслей, а я – за ней, пытаясь идти нога в ногу. Она остановилась, и я заметил, что она заговорила с какой-то работницей. Аннелис качала головой и время от времени искала меня глазами. Возможно, в этот момент они как раз обсуждали меня. Рядом со мной бочком прошла девушка, несущая два пустых цинковых ведра. Лицо её было милым и симпатичным. Одета она была в юбку-каин и нагрудную повязку, как и другие работницы, но шла босиком: ноги были грязные и мокрые, с оттопыренными пальцами. Грудь её была твёрдой и сама по себе сразу же бросалась в глаза. Она склонила голову, стрельнула в меня глазами исподлобья и призывно улыбнулась.

- Здравствуйте, синьо! – обратилась она ко мне в вольной, мягкой и соблазнительной манере.

Никогда ещё мне не попадались настолько раскованные туземные женщины, способные поприветствовать совершенно незнакомого мужчину.

Она остановилась прямо передо мной и спросила по-малайски:

- Это проверка, ньо?

- Да, – ответил я.

- Да, да, Минем, – сказала вдруг появившаяся у меня за спиной Аннелис, – Сколько у тебя вёдер получается надоить каждый день?

На этот раз она говорила уже по-явански.

- Всё столько же, нон, – отвечала Минем на вежливом яванском.

- Как же ты станешь главной дояркой здесь?

- Если вы того захотите, нон.

- Если надой у тебя не больше, чем у остальных, ты не сможешь подавать хороший пример. И главной дояркой стать тоже не сможешь.

- Так у нас и нет тут главной, – возразила ей Минем.

- А я разве не главная тут?

Аннелис взяла меня за руку, и мы пошли вдвоём мимо стойл с коровами.

- Ты у них за главную? – спросил я.

- У меня самой надои всегда больше, – ответила она. – Кажется, коровы тебе не по душе. Если хочешь, пойдём на конюшню. Или на поле.

На поле я тоже ещё никогда не бывал. Что такого интересного на поле? Однако я последовал за ней снова.

- Ты, может, любишь больше ездить верхом?

- Ездить верхом? – воскликнул я. – Ты умеешь ездить верхом?

Эта девушка, почти ребёнок, что даже начальную школу не закончила, вдруг предстала передо мной в необычайном свете: она не только умеет справляться с таким количеством работы, но и на лошади ездит верхом, и молока может надоить куда больше остальных доярок.

- Конечно. А как иначе следить за столь обширными наделами, как не объезжая их на лошади?

Мы вышли на просторное, уже убранное поле. Там рос арахис. Тут и там на земле можно было заметить сложенный урожай, а также кучки ботвы, которую приготовили на корм скоту.

- Земля здесь просто замечательная: с неё можно снимать по три урожая сухого арахиса с каждого гектара. Если не докажешь этого собственным примером, никто и не поверит, – объяснила Аннелис. – Хорошая почва, первоклассная. Это выгодно. Да и ботва годится – как на удобрения, так и на корм скоту.

Казалось, она способна была читать мои мысли: какая разница – два ли, пять ли тонн с гектара?

Тут снова послышался её голос:

- Видно, что поле тебе не интересно. Давай тогда покатаемся на лошадях. Согласен?

Прежде чем я успел ответить, она потянула меня за руку и увлекла на бегу за собой, так что я даже почувствовал её прерывистое дыхание. Она привела меня в просторную, большую постройку, оказавшуюся ангаром для колясок, повозок, телег и крытых двуколок. На стенах висели сбруя, различные виды упряжи и стремян. Большая часть помещения пустовала. Заметив моё изумление при виде настолько просторного каретного ангара, как целое здание окружной администрации, она рассмеялась, а затем указала рукой на двуколку, полностью украшенную блестящей латунью и с карбидной лампой.

- Ты когда-нибудь видел такую красивую двуколку?

Раньше я как-то не обращал внимания на красоту экипажей, кому бы они ни принадлежали. Но сейчас, поскольку она сама указала мне, я внезапно прозрел и разглядел эту красоту – то ли из-за её предложения, то ли потому, что она и впрямь была так хороша.

- Нет, никогда, – ответил я, приближаясь к двуколке.

Аннелис снова потянула меня. Мы вошли в широкую и длинную конюшню. Там было всего три лошади. Теперь в ноздри мне ударил запах конского навоза, наполнявшего всё помещение. Она приблизилась к серой лошади, обняла её за шею и что-то прошептала ей на ухо. Животное слегка заржало, словно смеясь в ответ, а затем оскалило свои мощные зубы, когда его похлопали по морде. Аннелис засмеялась весёлым, звенящим смехом.

- Нет, Бавук, – сказала она по-голландски своей ржущей собеседнице. – Сегодня вечером мы не поедем на прогулку. – Затем полушёпотом, но так, чтобы было слышно, сказала, обнимая шею Бавук и бросая на меня взгляд украдкой. – У меня сейчас гость. Да, вот он. По имени Минке. Это псевдоним, да? Он мусульманин, Бавук, мусульманин. Вот только имя у него не яванское и не мусульманское. Полагаю, даже не христианское. Это псевдоним. Ты веришь, что его зовут Минке?

Девушка погладила гриву Бавук, и та снова заржала в ответ.

- Ну вот, – сказала она, на этот раз уже мне, – она тоже говорит, что твоё имя – не настоящее, а псевдоним.

Кажется, они строили заговор, и я был мишенью. Тут заржали и две другие лошади, глядя на меня большими, не мигающими глазами, словно обвиняя меня.

- Пойдём отсюда, – предложил я.

- Минуту, – ответила она и подошла к двум другим лошадям, погладила каждую по спине, а потом сказала мне, – давай.

- От тебя пахнет лошадьми, – осудил я её.

Но она только засмеялась.

- Кажется, тебя это не особо смущает.

- Нет, – прямо ответила она. – Бавук привыкла к такому обращению сызмальства. Мама бы рассердилась, если бы я не любила её. Она говорит: «Ты должна быть благодарна всему, что даёт тебе жизнь, даже если это всего лишь лошадь».

Я больше не стал надоедать ей своими жалобами на вонь конского навоза.

- Почему ты не веришь, что меня зовут Минке?

В глазах её светилось недоверие, и осуждение, словно она обвиняла меня, и мне пришлось защищаться…

Но имя Минке мне дали не по моей воле. Я и сам был поначалу не менее поражён. Вся эта история довольно запутанная. Она началась с того момента, как я поступил в школу ELS, тогда ещё не зная ни слова по-голландски. Мой первый учитель – менеер Роосенбоом – всегда на меня раздражался. Я никогда не мог ответить на его вопросы, и лишь плакал и выл. Однако слуга всё равно ежедневно привозил меня в эту ненавистную школу.

В первом классе меня оставили на второй год. Менеер Роосенбоом всё так же был зол на меня, а я всё так же испытывал к нему неподдельный страх. В новом учебном году я уже мог довольно сносно понимать по-голландски. Мои одноклассники перешли уже во второй класс, я же остался в первом. Меня посадили между двумя надоедливыми голландскими девочками, которые только и делали, что вредили мне. Одна из них по имени Вера, что сидела рядом со мной, в знак нашего знакомства так ущипнула меня за бедро, что я закричал от боли. Тогда менеер Роосенбоом пугающе выкатил глаза и закричал:

- Заткнись, ты, Монк… Минке!

С тех пор весь класс, который только-только познакомился со мной, стал звать меня Минке. Я был там единственным туземцем. За учениками последовали и учителя. Затем мои друзья из других классов. И все остальные друзья за пределами школы.

Я как-то спросил старшего брата, что значит это имя, но он не знал и даже велел обратиться к самому менееру Роосенбоому с вопросом об этом. Но конечно, я не осмелился. Мой дед же не только не умел писать по-голландски, но и вообще не разбирал латинских букв. Он знал только письменную и устную яванскую речь. Он же и посоветовал мне взять это прозвище в качестве постоянного имени, как честь, оказанную мне мудрым и добрым учителем. Так что моё настоящее имя почти исчезло.

До самого окончания ELS я почти был уверен, что в этом имени было что-то неприятное. Когда мой учитель, менеер Роосенбоом произнёс его впервые, его глаза округлились, как у коровы, а брови полезли вверх, словно готовясь соскочить с его широкого лица. А линейка выпала из его рук на стол. В нём совершенно не было доброты. До мудрости ему тоже было весьма далеко. В голландском словаре я таких слов не нашёл.

Затем я поступил в школу HBS в Сурабайе. Но и тамошние учителя не знали ни значения, ни этимологии этого имени. Да и оснований гадать об этом, руководствуясь только своими чувствами, у них не было. Они даже сами спрашивали у меня его значение. Один из них, который не мог ответить на мой вопрос, вместо этого прокомментировал это так: «Что есть имя? – как сказал один английский поэт…» (он назвал имя того поэта, но я потом долго ещё не мог вспомнить его).

Затем у нас начались занятия по английскому языку, и спустя шесть месяцев я обнаружил в одном слове те же звуки и буквы, что и в своём имени. Я начал вспоминать: выпученные глаза и брови, готовые вот-вот сорваться с того широкого лица: всё это говорило тогда о чём-то дурном. На память мне пришёл менеер Роосенбоом, колебавшийся, прежде чем сказать то слово. Съёжился от внезапной мысли о том, что он собирался оскорбить меня словом Monkey.

Даже если это предположение было верным, я никогда и ни с кем им не делился, не то стал бы зазря объектом насмешек на всю жизнь. Аннелис я об этом эпизоде тоже не стал рассказывать.

- Имя Минке тоже хорошее, – сказала Аннелис. – Давай пойдём в деревни. На наших землях есть четыре деревни, и все главы проживающих там семей работают у нас.

Все встречавшиеся нам по дороге люди с уважением приветствовали нас. К Аннелис они обращались нон или нони.

- И сколько у вас гектаров земли? – равнодушно спросил я.

- Сто восемьдесят.

Сто восемьдесят! Я и представить себе не мог, насколько эти земли обширны.

Она продолжила:

- Это заливные и суходольные поля, без учёта леса и кустарников.

Лес! У неё и лес имеется! С ума сойти! Она владеет лесом. Для чего он ей?

- Только из-за дров, – добавила она.

- И болота есть, наверное?

- Да. Есть два небольших.

Значит, и болота у неё есть.

- А как насчёт холмов? – спросил я.

- Холмов? Ты смеёшься надо мной?! – она ущипнула меня.

- Ну, возможно, чтобы добывать огонь из вулканов, когда они извергаются.

- Ииии! – она снова ущипнула меня.

- А что это там растёт? – спросил я, уклоняясь.

- Только заросли тростника. Ты никогда не видел тростник?

- Пойдём туда, – пригласил я.

- Нет, – твёрдо сказала она. Плечи её дёрнулись, а голова, казалось, вздрогнула.

- Ты боишься этого места, – бросил я ей порицающе.

Она взяла меня за руку, и я почувствовал, что её рука холодна. В глазах её внезапно появилось беспокойство, она пыталась как можно скорее перевести взгляд с зарослей тростника на что-то другое. Губы её побледнели. Я оглянулся. Она потянула меня за руку и нервно прошептала:

- Не обращай на это внимания. Ну, давай же, пойдём побыстрее!

Мы вошли в одну деревню, прошли через неё и вошли в следующую. Везде было всё одинаково: играют маленькие голые ребятишки, почти все с соплями в носу. Некоторые даже слизывали их. В тенистых местах сидели беременные женщины, что-то шившие и качавшие за спиной самых младших детей, некоторые из них выискивали в головах друг у друга вшей.

Несколько женщин задержали Аннелис, завели с ней разговор, прося помощи. А эта необыкновенная девушка, словно мать, приветливо общалась с ними. Она проявляла участь и заботу о своих собратьях – людях, а ещё была добра к лошадям, ко всему тому, от чего зависела её жизнь. Среди жителей деревни, среди своего народа, она выглядела такой величественной, возможно, даже побольше той, царственной девы, о которой я всё это время мечтал, и которая только что взошла на престол, чтобы править Ост-Индией, Суринамом, Антильскими островами и самими Нидерландами. Её кожа, наверное, более нежная и сияющая, чем у королевы. И она более доступна. Как только она выполнила все просьбы, мы продолжили путь.

Вокруг нас раскинулась бескрайняя ширь; небо было ясным, без единого облачка. Стояла сильная жара. Именно в этот момент я шёпотом спросил её:

- Ты видела портрет королевы?

- Конечно. Она невозможно красивая.

- Да. Ты права.

- Что?

- Ты ещё красивее, чем она.

Она перестала идти и поглядела на меня. Краснея, ответила:

- Спа-си-бо, Минке.

На разгорячённой от зноя дороге становилось всё тише. Я перепрыгнул через сточную канаву, только чтобы выяснить, станет она прыгать, или нет. И она, высоко задрав подол своего платья, тоже перепрыгнула. И тут я поймал её за руку, обнял и поцеловал в щёку. Она испуганно поглядела на меня, широко раскрыв глаза.

- Ты! – вырвалось у неё.

Лицо её побледнело. И я поцеловал её ещё раз. На этот раз я ощутил, что кожа её мягкая, подобно бархату.

- Я никогда ещё не встречал настолько красивую девушку, – прошептал я, честно выложив всё, что было на сердце. – Ты мне нравишься, Анн.

Она не ответила, но и благодарить меня не стала, только жестом указав, что пора возвращаться. Шла она всё время молча, пока мы не добрались до задней части дома. Затем меня охватило предчувствие: за твоё поведение в последнее время ждать тебе проблем, Минке. Пожалуйся она Дарсаму, тебя так отделают, что ты и взвыть не сможешь. Она шла, потупившись. И только тогда мне стало ясно, что она забыла свои сандалии на противоположной стороне канавы. Я сделал вид, что ни о чём не знаю. Но затем мне стало стыдно за своё притворство, и я напомнил ей:

- Ты забыла свои сандалии, Анн.

Но ей было всё равно. Она не отвечала, и шла всё быстрее, не оборачиваясь.

Я быстро приблизился к ней.

- Ты сердишься, Анн? Сердишься на меня?

Но она молчала по-прежнему. Издалека показался деревянный дворец – он был высокий, и потому был заметен над крышами других домов. В одном из окон была видна ньяи – она явно наблюдала за нами. Аннелис, шедшая с опущенной головой, не знала об этом. Глаза в том окне следили за нами до тех пор, пока обзор не заслонили крыши сараев.

Мы вошли в дом и снова уселись на кресла в гостиной. Аннелис сидела молча, и все мои вопросы словно застыли в горле. Вдруг она рывком встала и молча пошла вглубь дома. Я всё более нервно ёрзал в своём кресле. Она наверняка пожалуется. И я тогда получу по заслугам! Но нет, я не сбегу.

Через некоторое время она вернулась, неся в руках большой бумажный свёрток. Затем положила его на стол и холодным тоном произнесла:

- Уже вечер. Отдыхай. Вот – дверь, – тут она указала на дверь позади себя, – в твою комнату. – А в этом свёртке сандалии, полотенце и пижама. Можешь принять душ, а мне нужно идти, меня ждёт работа.

Прежде чем уйти, она подошла к двери, на которую указала мне, открыла её и впустила меня.

- Ты уже знаешь, где тут ванная, – добавила она и осторожно втолкнула меня внутрь, закрыла дверь снаружи и оставила меня одного.

Все напряжения сегодняшнего дня – как мелкие, так и крупные, утомили меня. Подозрения, что в результате моей дерзости может произойти всё, что угодно, нарушали душевный покой. Пусть так, я не мог винить себя. В чём мне себя винить? Разве все остальные молодые люди не поступили бы так же, окажись они рядом с этой необычайной красавицей? Не говорил ли то же самое мой учитель биологии… Да ну его к чёрту, этого учителя биологии!

Я вошёл в ванную и понял, что это наслаждение очередным великолепием. Стены были облицованы зеркалами толщиной 3 миллиметра, которые стояли на основаниях из керамической плитки кремового цвета. Я впервые видел такую просторную, чистую и приятную ванную комнату. Ничего подобного не было даже в поместье бупати. Голубоватая вода в ванне, сложенной из фарфора, и впрямь призывала нырнуть туда. Куда ни глянь – спереди, сзади, сбоку – видишь себя целиком. Прозрачная, прохладная, голубоватая вода рассеивала тревогу и сомнения. Если мне повезёт, и я когда-нибудь разбогатею, то тоже устрою себе такую же роскошь, и никак не меньше.

Мама пригласила меня в столовую. Сама она села рядом со мной и завела разговор о предпринимательстве и торговле. И как оказалось, мои познания в этой сфере были равны почти нулю. Она же знала кучу европейских терминов, о которых я и понятия не имел. Иногда ей даже приходилось мне что-то объяснять, подобно учительнице. А объяснять она умела! И что за ньяи такая сидит рядом со мной?

- Ты, синьо, интересуешься предпринимательством и торговлей, – сказала она так, словно я понял всё из того, что она рассказала. – Это очень редко встречается среди яванцев, особенно среди сыновей высоких сановников. А может быть, в будущем ты, синьо, намерен стать предпринимателем или торговцем?

- Я уже некоторое время пробую себя в одном деле, мама.

- Ты, синьо, сын бупати?! И в каком же деле ты пробуешь себя?

- Но я ведь не сын бупати, – возразил я.

- И чем же ты занят, синьо?

- Изготовлением мебели высшего класса, мама, – принялся я рекламировать. – В европейском стиле, по последним моделям. Обычно я предлагаю её, когда встречаю прибывающие суда с приезжими, а также родителям своих школьных товарищей.

- А как дела в школе, синьо? Ты не отстаёшь?

- Пока ещё не было, мама.

- Интересно. Меня всегда интересовали все те, кто занимается предпринимательством. У тебя есть собственная мебельная мастерская, синьо? Сколько там трудится мастеров?

- Нет, я только предлагаю изображения образцов.

- Значит, и сюда ты тоже пришёл с намерением предложить нам мебель? Покажи-ка свои картинки.

- У меня нет их с собой, я ничего не принёс. Но если вы, мама, хотите, я принесу их в следующий раз: у нас есть, например, шкафы, подобные тем, что стоят во дворцах австрийских императоров, французских или английских королей, в стиле ренессанс, барокко, рококо, викторианском…

Она внимательно слушала меня. Я слышал, как дважды даже прищёлкнула языком – то ли в знак похвалы, то ли насмешки, а затем медленно произнесла:

- Блажен тот, кто получает плоды труда своего, заработанные в поте лица, удовольствие черпает из собственных усилий и продвигается вперёд благодаря собственному опыту.

Голос её звучал так глухо, будто исходил из грудной клетки отшельника из сказаний ваянга. Вдруг она воскликнула:

- Невероятно! – и устремила взгляд на лестницу, ведущую вниз со второго этажа. – Ах!

С лестницы спускался ангел во плоти – Аннелис – в юбке-каине из батика и кружевной блузке-кебайе. Её волосы были убраны в высокий пучок, обнажающий белую длинную шею. На шее, руках, ушах и груди сверкали россыпью зелёно-белые украшения – изумруд, жемчуг и бриллианты. (По правде говоря, я не знал, где тут алмаз, где бриллиант, не мог отличить настоящий от поддельного).

Я был ошеломлён. Она определённо была красивее и привлекательнее нимфы из истории о Джоко Тарубе*. На губах её, казалось, играла застенчивая улыбка. Надетые на ней украшения были достаточно, если не сказать, чрезмерно, роскошными. Но я чувствовал: она так нарядилась только ради меня одного.

Никаких украшений такому прекрасному лицу и фигуре, по-моему, и не нужно было. Она всё равно останется красивой, даже в голом виде. Эта красота – дар богов – по-прежнему затмевала бы всё, придуманное человеком. Во всех этих украшениях – и со дна моря, и из недр земли – она выглядела какой-то чужой, а непривычная одежда на ней делала её движения похожими на движения деревянных марионеток. Её изящество пропало, а всё, что на ней было, было окутано ореолом какой-то неестественности. Но это и не важно: то, что красиво, так и останется красивым. Это мне следовало отбросить всё лишнее.

- Это она для тебя так нарядилась, ньо, – прошептала ньяи.

Какая же великая женщина эта ньяи, – подумал я.

Аннелис подошла к нам, всё ещё улыбаясь, и, возможно, готовясь произнести про себя «спа-си-бо». Не успел я сделать ей комплимент, как ньяи опередила меня:

- У кого ты так научилась одеваться и прихорашиваться?

- Ох уж вы, мама! – воскликнула она, хлопнув мать по плечу и поглядев на меня своими большими глазами.

Лицо её покраснело. Я тоже весь покрылся румянцем, услышав слишком уж интимный разговор матери и дочери, не предназначенный для чужих ушей. Однако рядом с мамой я ощущал, что вправе мог быть более решительным. Я ведь и впрямь должен был произвести впечатление человека волевого, привлекательного и лихого покорителя этой богини красоты. Даже перед самой королевой я должен был бы вести себя так же – по-мужски, не иначе, подобно тому, как петушиные перья и оленьи рога есть признак мужественности. Я не стану вмешиваться в то, что касалось только матери и дочери.

* Легенда о Джоко Тарубе – одна из народных сказок, записанных в популярный яванский роман Babad Tanah Jawi («Хроника яванских земель»), которая вращается вокруг жизни главного героя по имени Джоко Таруб, получившего прозвище Ки Агенг Таруб. Ки Агенг Таруб – фигура, которая считается основоположником династии Матарам, которая контролировала Яву – частично или полностью – с 17 века. Центральной в романе является сюжетная линия о Джоко Тарубе и 7 нимфах, когда главный герой похитил с источника, где купались нимфы, шаль одной из них.

- Послушай, Анн, синьо собирался уже уезжать. Но я, к счастью, остановила его, иначе он много потерял бы, не увидев тебя в таком наряде!

- Ах, мама! – Аннелис снова закапризничала и шлёпнула мать. Глаза её украдкой прошлись по мне.

- Ну как тебе, ньо? Что ты всё время молчишь? Забыл уже обычаи?

- Слишком прекрасна, мама. Есть ли слова для обозначения чего-то более прекрасного, чем сама красота? Именно такая ты, Анн.

- Да, – добавила ньяи, – она заслуживает быть королевой Ост-Индии, не так ли, ньо? – она обратилась ко мне.

- Ах, мама! – в который уже раз воскликнула девушка.

Мне казались странными эти отношения матери и дочери. Возможно, таковы последствия сожительства без официального брака и незаконного рождения детей? Видимо, такой была атмосфера, царящая в семье всех содержанок – ньяи? А возможно, что такой же она была и в современных европейских семьях, а в отдалённом будущем будет и у нас, в семьях коренных жителей Ост-Индии. Может, это на самом деле и не естественно, странно. Но мне нравилось. К счастью, все эти словоизлияния и похвала закончились, не приведя никуда.

Стемнело. Мама, между тем, говорила всё больше и больше. Мы же с Аннелис только слушали. Мне казалось, что я не только всё больше убеждался в богатстве и правильности её голландского, но и узнавал всё больше нового, о чём никогда бы не услышал от своих учителей. Изумительно. В результате мне так и не дали уехать.

- Двуколка? – спросила мама. – Да, на задворках множество двуколок и экипажей. Если хочешь, синьо, можешь добраться до дома даже на телеге.

Мальчик-слуга принялся зажигать газовые лампы: я так и не понял, где же находился их центральный резервуар. Прислуга стала накрывать на стол. В столовую пригласили обоих Робертов. Ужин начался как-то тихо и молчаливо.

Ещё одна служанка прошла в гостиную и закрыла дверь. Тусклую лампу в гостиной покрывал молочно-белый стеклянный абажур. Никто не раскрывал рта. Бегали лишь глаза: от тарелок – к блюду, от блюда – к корзинке. При касании тарелок звякали вилки, ложки, ножи. Ньяи подняла голову. И впрямь раздался звук открываемой снаружи двери, без всякого стука в знак предупреждения. Я поднял глаза и посмотрел на ньяи. В глазах её, смотревших в сторону гостиной, появился настороженный блеск. Роберт Меллема взглянул туда же, и в глазах его появился радостный блеск, а на губах выступила удовлетворённая улыбка. Мне тоже хотелось оглянуться назад, и посмотреть туда, куда были устремлены их взгляды. Но я поборол в себе это желание, так как это было невежливо и нехорошо, как-то не по-джентльменски. Тогда я бросил взгляд на Аннелис. Она сидела с опущенной головой, но поднимая глаз, и очевидно, прислушиваясь.

Я намеренно перестал есть и сфокусировал слух на том, что происходило сзади. Послышался звук шагов, шаркающих по полу. И чем ближе, тем яснее это слышалось. Всё ближе и ближе. Ньяи прекратила есть. Роберт Сюрхоф тоже не стал класть еду в рот и положил приборы на свою тарелку. Всё, что я слышал, это приближающиеся шаги, заглушающие тиканье маятника. Зато Роберт Меллема продолжал есть, как ни в чём не бывало.

Наконец и Аннелис, сидевшая рядом со мной, обернулась. И тут же испугалась. Её ложка со звоном упала на пол. Я попытался поднять её, но меня опередила служанка, которая подбежала и тут же подняла её. Покинув комнату, она сразу же исчезла, растворившись неизвестно где.

Девушка встала, словно готовясь встретиться лицом к лицу с приближающимся незнакомцем.

Я последовал примеру Аннелис и тоже положил вилку и ложку на тарелку, встал у стола.

Ньяи тоже встала, вся насторожившись.

Тень прибывшего, отбрасываемая лампой, висевшей в гостиной, становилась всё длиннее, а шарканье ботинок – всё громче. Затем появился европеец – высокий, крупный, толстый, даже слишком толстый. Одежда на нём мятая, волосы – неизвестно, какого они цвета – то ли светлые, почти белые, то ли седые, – взлохмачены.

Он посмотрел на нас. На миг остановился.

- Это твой отец? – шёпотом спросил я Аннелис.

- Да, – последовал почти неслышный ответ.

Не отрывая своего взгляда, господин Меллема пошёл, шаркая ботинками, прямо ко мне. Ко мне одному. Остановился он прямо передо мной. У него были густые, но не такие же светлые, как волосы, брови, а лицо побелело, словно мел. Мой взгляд упал на его ботинки: запылённые, без шнурков. Затем на память мне пришло наставление, данное учителем: смотри в глаза собеседнику, который обращается к тебе. Я снова поспешно поднял глаза и довольно вежливо поприветствовал его на голландском:

- Добрый вечер, господин Меллема!

Он зарычал, как дикий кот. Его неглаженная одежда болталась на теле, а нечёсаные, тонкие волосы закрывали виски и уши.

- Кто разрешил тебе прийти сюда, обезьяна? – засопел он, используя базарный малайский – столь же грубый, как и сами его слова.

Позади меня кашлянул Роберт Меллема. Затем я услышал, как Аннелис сдерживает рыдания. Роберт Сюрхоф потёр одной ногой другую и тоже поздоровался. Но гигант, стоявший передо мной, не обратил на это внимания.

Признаюсь: я весь дрожал, пусть даже совсем чуть-чуть. В таких обстоятельствах оставалось только дожидаться, что скажет ньяи. Больше надеяться мне было не на кого. И горе мне, если она промолчит. А она и правда, молчала.

- Ты думаешь: надел европейскую одежду, общаешься с европейцами, можешь немного говорить по-голландски, то уже и европейцем стал?! Как был обезьяной, так и остался!

- Заткни свой рот! – рявкнула на него ньяи по-голландски низким, твёрдым голосом. – Он мой гость!

Тусклый взгляд господина Меллемы переместился на наложницу. Неужели сейчас произойдёт что-то из-за этого незваного гостя-туземца?

- Ньяи! – воскликнул господин Меллема.

- Безумный европеец ничем не отличается от безумного туземца! – разразилась ньяи на голландском. В глазах её загорелась ненависть и отвращение. – У тебя нет никаких прав в этом доме. Ты знаешь, где твоя комната!

И ньяи указала ему пальцем с ногтем, острым, как кошачий коготь, куда-то в сторону.

Господин Меллема по-прежнему стоял передо мной в нерешительности.

- Мне позвать Дарсама? – пригрозила ньяи.

Рослый пузатый человек что-то бессвязно зарычал в ответ. Затем повернулся и, шаркая ногами, направился в сторону двери комнаты, что располагалась по соседству с той, где я недавно пребывал, и скрылся внутри.

- Роб! – позвал своего гостя Роберт Меллема. – Пойдём наружу. Здесь что-то слишком жарко.

Они оба вышли, даже не выказав почтения ньяи.

- Негодяй! – выругалась ньяи.

Аннелис всхлипывала.

- Помолчи, Анн. А ты, Минке, прости нас, ньо. Присядь. Не шуми, Анн. Сядь на своё место.

Мы оба снова сели. Аннелис закрыла лицо шёлковым платком. Ньяи же всё ещё яростно глядела на только закрывшуюся дверь.

- Тебе не следует стыдиться перед синьо, – ньяи была по-прежнему возбуждена и говорила, не глядя на нас. – А что касается тебя, синьо, то ты и впрямь никогда не сможешь этого забыть. Но мне нечего стыдиться, синьо. Пусть это не шокирует тебя и не смущает. Не сердись. Я уже давно всё расставила по своим местам. Считай, что его просто не существует, ньо. Раньше я и правда была его верной наложницей, близким и надёжным другом, а сейчас он просто ничего не стоящий мусор. Человек, способный лишь позорить собственное потомство. Вот каков твой отец, Анн.

Удовлетворённая тем, что выплеснула своё возмущение, она снова села, но есть уже не стала. Лицо её стало суровым и резким. Я спокойно посмотрел на неё. Что за женщина она такая?

- Если бы я не вела себя так сурово, ньо, – прости, но мне приходится защищаться от унижения, – то что стало бы со всем этим? С его детьми?... С его хозяйством? Мы пошли бы с протянутой рукой. Так что я нисколько не жалею, что вела так себя в твоём присутствии, ньо. – Теперь её голос упал, словно она жаловалась мне. – Не думай, что я дикарка, – продолжала она на правильном голландском. – Но это всё ради его же блага. С ним обращаются так, как он того заслуживает. Он этого действительно заслуживает. Этому меня научили европейцы, Минке, сами же европейцы. – Голос её звучал так, словно просил верить ей. – И не в школе, а в жизни.

Я молчал. Каждое произнесённое ею слово я словно гвоздями приколачивал к своей памяти: не в школе, а в жизни,… не думай, что я дикарка,… этому меня научили сами же европейцы.

Теперь ньяи встала и медленно подошла к окну. Потянула спрятанный за портьерой шнур с пучком кисточек на конце и потянула его. Где-то вдали послышался смутный звон колокольчика, и снова явилась недавно сбежавшая из комнаты служанка. Ньяи велела ей убрать со стола. А я по-прежнему не знал, что мне делать.

- Возвращайся домой, ньо, – сказала она, повернувшись ко мне.

- Да, мама, мне лучше уехать.

Она подошла ко мне. В глазах её снова светился мягкий свет – свет материнских глаз.

- Анн, – сказала она ещё более мягким тоном, – отпустим нашего гостя, пусть вернётся домой. Вытри слёзы.

- Я поеду домой, Анн. Мне было у вас очень хорошо, – сказал я.

- Жаль, ньо, мне очень жаль, что такая прекрасная атмосфера была вот так испорчена, – сокрушалась ньяи.

- Прости нас, Минке, – прошептала Аннелис, сдерживая рыдания.

- Ничего, Анн.

- Когда у тебя будут каникулы, приезжай сюда, ньо. Не стесняйся. Ничего больше не случится. Ну как? Согласен? А теперь, синьо, возвращайся. Дарсам довезёт тебя на двуколке.

Она снова подошла к окну и дёрнула за тот же шнур. Затем вернулась и села на своё место. Я не уставал поражаться, насколько великой личностью была эта ньяи: все люди, окружающая их обстановка, были у неё в руках. Даже я сам. Какую такую школу она прошла, что выглядит настолько подкованной, умной и может угодить сразу нескольким людям с разными взглядами? Даже если она и окончила школу, то как могла мириться с положением наложницы? Я никак не мог подобрать к ней ключ.

Пришёл мадурец. Нельзя сказать, что он был молод. Роста – среднего, около ста шестидесяти сантиметров, в возрасте под сорок, одет во всё чёрное – и рубашка, и штаны. На голове – чалма. За пояс заткнут короткий кинжал – паранг. Усы у него – стоячие, густые, иссиня-чёрного цвета.

Ньяи дала ему распоряжение по-мадурски. Я не особо понял, что она говорила. Видимо, что нужно доставить меня домой на двуколке в целости и сохранности.

Дарсам стоял с твёрдым видом и молча изучал меня немигающими глазами, словно хотел запомнить навсегда.

- Этот молодой господин – мой гость и гость нони Аннелис, – сказала ньяи уже по-явански. – Довези его и смотри, что бы чего не случилось по пути. Будь осторожен! – по всей видимости, это был перевод того, что она только что говорила ему по-мадурски.

Дарсам молча поднял руку и следом за тем вышел.

- Синьо, Минке, – призналась ньяи, – у Аннелис нет друзей, и она была рада, что ты приехал к нам сюда, хотя у тебя и правда не так много времени. Я знаю это. Постарайся приходить сюда почаще. И не беспокойся из-за господина Меллемы – его я беру на себя. Если захочешь, синьо, то живи здесь, с нами, – мы будем очень рады. Каждый день карета была бы в твоём распоряжении, и ты мог бы ездить на ней в школу туда и обратно. Это на твоё усмотрение.

Какой же странный и мрачный этот дом, и до чего странная семья! И не удивительно, что люди считают его населённым призраками. И я ответил:

- Давайте я подумаю об этом, мама. Спасибо вам за это щедрое предложение.

- Не отказывайся, Минке, – укорила меня Аннелис.

- Да, ньо, подумай. Если не будет возражений, то Аннелис обо всём позаботится. Так, Аннелис?

Аннелис Меллема согласно кивнула.

Стало слышно, как с улицы подъехал экипаж. Мы прошли в гостиную и увидели там Роберта Меллему, который молчаливо сидел, уставившись в темноту за окном. Мы с Сюрхофом спустились по лестнице и сели в двуколку.

- Спокойной вам всем ночи и большое спасибо, мама, Анн, Роб, – сказал я.

Экипаж тронулся.

- Остановись-ка! – велела вдруг мама.

Двуколка встала.

- Синьо, Минке! Спустись-ка на минуту!

Я словно пленник, оказался в её руках. Не думая ни о чём, я спустился и подошёл к лестнице. Ньяи сошла вниз на одну ступеньку, как и Аннелис, и тихо прошептала мне на ухо:

- Аннелис сказала мне, ньо, – только не волнуйся, – это правда, что ты её поцеловал?

Удар молнии – и тот не бывает столь внезапным. Беспокойство охватило всё моё тело, до самых ног, и те стали как ватные.

- Это правда? – настаивала она.

Видя, что я не отвечаю, она потянула к себе Аннелис и подвела ко мне, а затем прибавила:

- Так, значит, это правда. А теперь целуй Аннелис в моём присутствии, чтобы я знала, что моя дочь не врёт.

Я задрожал, но сопротивляться её приказу не стал и поцеловал Аннелис в щёку.

- Я горда тем, ньо, что её поцеловал именно ты. А теперь поезжай домой.

***

По пути домой я не мог вымолвить ни слова. Я чувствовал, что ньяи опутала своими чарами мой разум. А Аннелис была блистательно красива. Её мать способна покорять своей воле людей, заставлять их чуть ли не падать перед ней ниц. Роберт Сюрхоф тоже молчал.

Двуколка катилась, дребезжа о булыжную мостовую. Карбидная лампа без устали рассеивала тьму. В ту ночь на дороге был один лишь наш экипаж. Казалось, все люди ринулись в Сурабайю – праздновать коронацию юной Вильгельмины.

Дарсам доставил меня до самого дома в Крангане, где я снимал комнату. Он дождался, пока я войду в дом, а потом поехал отвозить Сюрхофа.

- Ай-ай, молодой господин Минке! – приветствовала меня болтливая мефрау Телинга. – Так вы, молодой хозяин, значит, в доме больше не обедаете? А я только что принесла письмо вам в комнату. Вижу, вы и прежние письма не читаете – конверты даже не вскрыты. Помните, молодой господин, что письма этим кем-то написаны, проштампованы, по почте отправлены, чтобы их читали. Как знать, а вдруг там что-то важное? И кажется, все они из города Б. Эх, молодой хозяин, а как завтра-то быть? Денег на покупки-то уже и нет!

Я дал четверть рупии этой болтливой, но добродушной тётушке, и она по привычке принялась без конца благодарить меня, хотя в том не было никакой необходимости. В комнате меня уже ждало тёплое какао, которое я тут же выпил. Я снял обувь и одежду и прыгнул в кровать, чтобы тут же приняться вспоминать все события сегодняшнего дня. Но на глаза мне попался портрет девы моих грёз, стоявший на столе рядом с настенной лампой. Я снова встал с постели, хорошенько вгляделся в него и перевернул. Затем вновь улёгся в кровать.

Газеты, выходящие в Сурабайе и Батавии, которые я обычно клал на свою подушку, отодвинул в сторону. У меня вошло в привычку читать газеты перед сном. Уж не знаю, почему, но мне нравилось выискивать новости, касавшиеся Японии. Наверное, я наблюдал за этой страной. Приятно также было узнать, что где-то молодых людей отправляют на учёбу в Англию и Америку. Но на этот раз было нечто более занимательное: та странная семья богачей: ньяи, виртуозно умеющая владеть сердцами людей, словно волшебница; Аннелис Меллема – красавица, но такой ещё ребёнок, однако опытно управляющая работниками; Роберт Меллема с этим его колючим взглядом, которому кроме как до футбола, ни до чего не было дела, даже до собственной матери; господин Меллема – огромный, как слон, насупленный, но беспомощный перед собственной наложницей. Каждый из них был похож на персонажа какой-то пьесы. Что за семья такая? А я сам? Я сам бессилен против этой ньяи. Даже лёжа на этой кровати, я как будто по-прежнему слышал, как она призывает меня: «У Аннелис нет друзей, и она была рада, что ты приехал к нам сюда, хотя у тебя и правда не так много времени. Постарайся приходить сюда почаще. Если захочешь, синьо, то живи здесь, с нами, – мы будем очень рады».

У меня было такое ощущение, что проспал я совсем недолго. На улице царила какая-то суматоха. Я зажёг в комнате масляную лампу. На часах было пять утра.

- Тут просили передать… это для молодого господина Минке…, – услышал я мужской голос. – Тут молоко, сыр и масло. А ещё письмо, лично от ньяи Онтосорох…

3

Жизнь шла своим чередом. Возможно, один только я изменился. Поместье Бёйтензорг там, в Вонокромо, продолжало манить и звать к себе каждый день, каждый час. Неужели я стал жертвой магического заклятия? Я знаком со многими европейками, чистокровными китаянками и девушками-индо. Почему тогда перед моим взором витает одна Аннелис? И почему голос ньяи никак не выходит у меня из головы и всё звенит в ушах: «Минке, синьо Минке, когда же ты приедешь?»

Мой разум был в смятении.

Каждое утро я выходил из дома, провожая в школу Мэй Марэ. Я водил эту маленькую девочку до самого здания школы ELS в Симпанге. Затем уже один шёл пешком в свою школу, на улице HBS, внимательно рассматривая любого кучера, проезжавшего передо мной, чтобы знать: не Дарсам ли это. Если сзади меня обгонял какой-нибудь экипаж, то я непременно оборачивался, словно у меня было дело ко всем проезжающим мимо экипажам. Аннелис продолжала появляться в моём воображении даже в классе. И голос ньяи преследовал меня: «Когда ты приедешь? Она нарядилась ради тебя. Когда ты приедешь?»

Роберт Сюрхоф отныне не надоедал мне в отношении Вонокромо. Он постоянно избегал меня, словно ему претило выполнить своё обещание и начать уважать меня, если у меня всё получится. Да я и сам стал ощущать, что живу в какой-то серой пелене. Всё было смутно, и чувства мои было невозможно определить. Все мои школьные друзья: как европейцы, так и китайцы, и индо, мужчины и женщины, казалось, переменились. Они разглядели перемену и во мне. Да, я утратил былую лёгкость в общении и приветливость.

Сразу по возвращении из школы я прямиком пошёл в мастерскую Жана Марэ. Мастера, как я видел, приступили к своей работе только после полудня. Сам Жан сидел, занятый по своему обыкновению то рисованием, то каким-нибудь наброском, то подготовкой дизайна. Сегодня я не стал заходить сначала в снимаемую мной комнату. В порт я тоже не пошёл. Не заглянул и в редакционную контору аукционной газеты, чтобы поработать над рекламным объявлением. Не было у меня охоты и писать что-либо для общественной газеты. Намерения идти по домам знакомых и предлагать мебель на заказ или написать чей-либо портрет тоже не имелось.

Нет, в последние дни я не испытывал желания ни к чему. Всё, чего хотелось – это валяться на кровати, поворачиваясь с боку на бок, да вспоминать Аннелис, ту девушку, напоминавшую маленькую девочку. Дома мефрау Телинга всё никак не наскучивало приставать ко мне с просьбой рассказать о той поездке в поместье Бёйтензорг, и всё ради того, чтобы потом ввернуть свою грубую, ехидную насмешку:

- Ах, молодой господин, молодой господин! Конечно, вам бы дочку заполучить, но её мать ещё большего стоит! Все и впрямь хвалят красоту её дочки, да только никто не осмелится заявиться туда. Это вам, молодой господин, ещё очень повезло! Только помните, молодой хозяин, как бы вас не набросилась сама ньяи!

Не одна только мефрау Телинга или я – кто угодно считал, что царящий в семьях содержанок-ньяи моральный уровень низкий. Они нечестивы, некультурны, на уме у них исключительно одни удовольствия. Они всего-навсего не имеющие собственной личности проститутки, которым суждено бесследно кануть в Лету. Но можно ли применять такое общее суждение к ньяи Онтосорох? Это-то меня и сбивало с толку. Нет, невозможно. Или я просто не слишком к ней пригляделся? А может, только я один не желаю ничего знать? Любой слой общества, любой народ – будь то местные туземцы, или европейцы, китайцы, арабы, – порицает семьи содержанок. Могу ли я в одиночку противостоять этому и говорить «нет»? Разве не свидетельствует о её низком моральном облике то, что она велела мне поцеловать Аннелис? Возможно. Однако насмешки мефрау Телинга задели меня за живое. Или всё дело в том, что я вижу сон наяву, то, чего нет на самом деле? За эти несколько дней я пытался убедить себя в том, что всё произошедшее между мной и Аннелис, – заурядное явление в жизни любых молодых людей. Это случается в любой семье: царей, торговцев, религиозных лидеров, крестьян, рабочих и даже в небесной обители богов. Всё верно. Но был также во всём этом скрытый указующий перст, который говорил: ты пытаешься выдать воображаемое за действительность.

Так что в тот день мне пришлось идти и расспрашивать Жана Марэ. На серьёзный разговор с ним рассчитывать не приходилось, хотя его малайский с каждым днём становился всё лучше. Трудность заключалась в том, что голландского он не знал, а его познания в малайском были ограничены. Мой же французский был просто ужасен. Он отчаянно отказывался учить голландский, хоть и был солдатом Ост-Индской компании, более четырёх лет сражавшимся в Ачехе. Все его знания голландского ограничивались военными командами. Но он был при этом моим старейшим другом и деловым партнёром, так что мне непременно следовало спросить его мнение.

Мебельщики в мастерской были заняты отделкой мебели, заказанной А Чжуном для гостиной. Вероятно, это владелец дома удовольствий, сосед ньяи Онтосорох. И из-за того, что мебель была в европейском стиле, заказ через третьи лица оказался у нас. Китайцы не станут заказывать изготовление такой мебели своим соплеменникам. Жан был занят тем, что делал наброски карандашом для будущей картины.

- Я тебя немного побеспокою, Жан, – сказал я и уселся за стул рядом с его рабочим столом.

Он поднял на меня глаза.

- Ты знаешь, что такое чары?

Он отрицательно покачал головой.

- А заклинания?

- Да, наслышан об этом. Говорят, это практикуют люди из Занги*, если я правильно расслышал.

Я принялся рассказывать ему о своём положении, о том, что меня будто заколдовали, а также общее представление о семьях содержанок, и о том, что думали о семье ньяи Онтосорох, в частности.

Он положил карандаш на лист бумаги, посмотрел на меня, пытаясь уловить и понять каждое слово. Затем спокойно, смешивая слова сразу из нескольких языков, сказал:

- У тебя трудности, Минке. Ты влюбился.

- Нет, Жан. Я никогда не влюбляюсь. Эта девушка и правда красива, привлекательна, но чтобы влюбиться – нет.

- Понимаю. У тебя трудности, даже хуже того, если нельзя сказать, что ты влюбился. Послушай, Минке, твоя молодая кровь требует, чтобы эта девушка принадлежала тебе, но ты боишься, что подумают о тебе люди. – Он медленно засмеялся. – К общественному мнению можно и нужно прислушиваться и уважать его, но только если оно верное. А если нет, то к чему тогда проявлять внимание и уважение? Ты образованный человек, Минке, а образованному человеку следует также научиться быть справедливым, прежде всего в своих мыслях, не говоря уже о действиях. Вот что значит на самом деле быть образованным. Навести её ещё раза два-три, а потом уже ты сможешь понять, верно ли общественное мнение, или нет.

- Значит, ты предлагаешь мне снова туда съездить?

- Я предлагаю тебе проверить, верно или нет общественное мнение, ведь следовать ошибочному мнению тоже будет ошибкой. Вдруг ты осудишь семью, которая, возможно, окажется лучше самого судьи?

- Жан, ты и правда мой лучший друг. Полагаю, что ты рассудишь меня.

- Я никогда не сужу, не зная истинного положения дел.

* Занги – остров, относящийся к индонезийской провинции Ириан.

- Жан, меня попросили остаться там жить.

- Съезди туда. Только не забывай про свою учёбу. Сейчас тебе нет особой нужды искать новые заказы. Смотри – тут ещё целых пять портретов ждут, когда их закончат. И ещё вот это, – он похлопал по листу с набросками. – Я собираюсь написать то, о чём давно мечтаю.

Я потянул к себе лист с наброском, лежавший перед ним. Изображённое на нём заставило меня позабыть о собственных проблемах. Солдат Ост-Индской компании – судя по его бамбуковому шлему и шашке –наступил ногой на живот ачехского воина, приставив штык к груди своей жертвы. Он придавил тем штыком чёрную куртку жертвы, и из-под рубашки показалась грудь молодой женщины. Глаза женщины были широко раскрыты. Локоны её волос падали на осыпавшиеся листья бамбука. Левой рукой она опиралась на землю, изо всех сил пытаясь подняться. Правая рука сжимала нож-паранг, который теперь уже был ни к чему. Над ними обоими куполом сходились кусты бамбука, которые, казалось, раскачивались на сильном ветру. Казалось, во всём мире сейчас живы только эти двое: тот, кто желает убить, и тот, кто желает быть убитым.

- Это очень жестоко, Жан.

- Да, – он закашлял и затянулся сигаретой.

- Ты любишь говорить о красоте, Жан. Где же в жестокости красота?

- Это не так просто объяснить, Минке. Эта картина очень личная, она не для всех. Её красота – в воспоминаниях, заключённых в ней.

- Значит, этот солдат – ты, Жан? Ты сам?

- Да, я сам, Минке, – он поднял на меня глаза.

- И ты совершил этот дикий поступок?

Он отрицательно покачал головой.

- Ты убил ту молодую женщину?

Он снова качнул головой.

- Значит, ты отпустил её?

Он кивнул.

- Она была благодарна тебе?

- Нет, Минке. Эта девушка, родившаяся там, на побережье, сама просила меня покончить с ней из-за стыда перед тем, что к ней прикоснулся неверный.

- Но ты не убил её.

- Нет, Минке, нет, – устало ответил он, словно обращая эти слова не мне, а собственному далёкому, теперь уже недосягаемому прошлому.

- Где теперь эта женщина? – настойчиво продолжал я расспрашивать его.

- Умерла, Минке, – со скорбью в голосе ответил он.

- Значит, всё же это ты убил её?

- Нет, не я. Её младший брат проник в казарму и ударил её в бок коротким ачехским кинжалом. Она умерла в то же мгновение. Тот кинжал был отравлен. Но и сам убийца был убит, успев только закричать: «Чтобы вы подохли, неверные и приспешники неверных!»

- Почему её брат ударил её кинжалом? – я уже напрочь забыл собственные беды.

- Её младший брат по-прежнему воевал за свою родину и веру, а вот его сестра прекратила борьбу после того, как сдалась в плен. Она умерла одна, без свидетелей. Её ребёнка забрала в это время на прогулку соседка, а её муж находился в отъезде по делам.

- Значит, эта женщина жила в казарме среди солдат Ост-Индской компании? Находилась в плену? И была в плену, пока не родила?

- Поначалу она была в плену, потом – нет, – ответил он быстро.

- Так значит, она вышла за кого-то замуж?

- Нет. Она не вышла замуж.

- А от кого тогда был ребёнок, которого соседка увела на прогулку?

- Того ребёнка она подарила мне. Это моё собственное дитя, Минке.

- Жан!

- Да, Минке. Только не рассказывай Мей эту историю.

Внезапно на меня напала эмоциональность. Я бросился на поиске Мей, которая в этот момент спокойно спала на деревянном топчане без простыни. Я поднял её и поцеловал. Она была ошеломлена и посмотрела на меня, широко раскрыв глаза, но не промолвила ни слова.

- Мей! Мей! – расчувствовавшись, воскликнул я.

Я вынес её наружу и снова подошёл к Жану Марэ.

- Жан, вот твой ребёнок. Вот тот самый ребёнок, Жан! Ты ведь не солгал мне, Жан? Не солгал?

Француз, сидевший, подперев подбородок рукой, поглядел куда-то вдаль из окна. У него не было желания повторять свою историю. Отвечать ему тоже не хотелось. До чего же печальна судьба этой маленькой девочки, а также её матери, но больше всего моего друга Жана Марэ – в чужой стране, без будущего, без ноги. Он часто говорил мне о том, как любил свою жену. А этот ребёнок – их единственный, – лишился матери, навсегда оставшись сиротой, на попечении отца-инвалида.

- Ты поэтому мне посоветовал отправиться снова в Вонокромо? – спросил я.

- Любовь – прекрасная, слишком прекрасная вещь, которая бывает у человека в этой короткой жизни, Минке, – сказал он подавленно и забрал у меня из рук Мей.

Девочка чмокнула отца в небритую щёку. Жан теперь заговорил с дочерью по-французски:

- Ты слишком долго спала, Мей.

- Мы пойдем на прогулку, папа? – спросила Мей тоже по-французски.

- Да, только сначала искупайся.

Мей вприпрыжку весело бросилась искать свою няню. Я поглядел на эту малышку, никогда не знавшую своей матери.

- Любовь прекрасна, Минке, как и гибель, которая может последовать за ней по пятам. Нужно обладать достаточной храбростью, чтобы идти навстречу таким последствиям.

- Что касается меня, Жан, то я не уверен, что полюбил ту девушку из Вонокромо. И откуда ты знаешь, что ты любил мать Мей?

- Возможно, ты ещё не любишь или пока не полюбил ту девушку. Не мне решать. Любовь ведь не возникает внезапно на пустом месте, это порождение культуры, а не камень, свалившийся с неба. По крайней мере, не мне решать, каждый проходит этот путь самостоятельно. Тебе следует проверить себя, своё сердце. Может быть, ты понравился той девушке. Её мать явно полюбила тебя, судя по тому, что ты рассказал мне. С первой же встречи. Я не верю в заклинания. Наверное, они и правда существуют, но мне нет нужды верить в это, так как они применимы только в очень простой жизни, находящейся всё ещё на примитивном уровне. Более того – ты говорил, что ньяи сама выполняет всю конторскую работу. Такой человек не будет заниматься магией. Скорее он поверит в собственные силы. Заклятиями и колдовством занимаются лишь бесхарактерные люди. А эта ньяи знает, что ей нужно. Ей, вероятно, хорошо известно, как одинока её дочь.

- Расскажи мне ещё о матери Мей, – перевёл я разговор на другую тему. Ведь это так необычно: из человека, которого ты хотел убить, она прекратилась в того, которого ты полюбил. Ну же, Жан.

- В другой раз. Не в том я сейчас настроении, чтобы рассказывать. Ну-ка взгляни лучше не этот набросок. Как он тебе?

- Я не разбираюсь в таких вещах, Жан.

- Ты образованный молодой человек. Тебе надобно бы научиться понимать такие вещи.

- Не в том я сейчас настроении, чтобы учиться, Жан.

- Ладно. А ты не хотел бы сегодня после полудня взять Мей на прогулку?

- Ты сам её никогда не выводишь, – с упрёком бросил я, – ей хочется гулять с тобой.

- Пока нет, Минке. Жаль её. На нас люди будут глазеть, а однажды она услышат, как они говорят: «Вы только взгляните на этого одноногого голландца и его ребёнка! Ну уж нет, Минке! Не нужно причинять лишние страдания такой юной душе, и особенно из-за увечья собственного отца. Она должна продолжать любить меня и видеть во мне любящего отца, не обращая внимания на то, что говорят об этом и как смотрят на это другие.

Никогда ещё он не был так многословен. Да и угрюмым таким тоже никогда ещё не был. Что же происходило сейчас в его душе? Может быть, он скучает по безвозвратно ушедшему прошлому? Или по той стране, в которой родился, вырос и впервые увидел солнце? Но у него не хватало смелости вернуться из-за своего увечья и ребёнка, родившегося в чужой стране? А может, он скучал по тому дню, когда создаст шедевр, благодаря которому его родина станет приветствовать его с почестями как великого художника?

- Ты никогда не признавал чувства жалости, Жан, – порицающе сказал я.

- Ты прав, Минке. Я как-то говорил тебе, что жалость – это чувство, присущее людям, желающим добра, но не способным сделать что-либо. Жалость – это либо роскошь, либо слабость. Похвалы достоин лишь тот, кто способен реализовать свои добрые намерения. Я на это не способен, Минке. И чем больше я размышляю над этим, Минке, тем больше убеждаюсь, что само это прекрасное слово – жалость – скорее применимо здесь, в Ост Индии, чем в Европе.

Голос его становился всё более подавленным.

- Это не тот Жан Марэ, которого я знаю, – упрекнул я его. – Боюсь, что ты перестал быть собой, Жан.

- Спасибо тебе за заботу, Минке. Вижу, что ты с каждым днём становишься всё умнее.

- И тебе спасибо, Жан. Надеюсь, ты не будешь таким подавленным. У тебя всё ещё есть близкий друг – я.

Тут пришла Мей. Едва она узнала, что отец не пойдёт с ней на прогулку, выражение её лица изменилось.

- Мей, сходи с дядей Минке. Мне очень жаль, но мне ещё нужно закончить свою работу. И не хмурься ты так, милая.

Я взял эту маленькую девочку, в которой текла и французская, и ачехская кровь, и вывел её из дома.

- Папа никогда не хочет гулять со мной, – пожаловалась мне по-голландски девчушка. – Он не может поверить, что я достаточно сильна, чтобы вести его, и поддерживать его, чтобы он не падал.

- Конечно, ты сильная, Мей. У твоего папы действительно много работы сегодня. В другой раз он непременно захочет пригласить тебя на прогулку.

Я повёл её на площадь Коблен, и она начала забывать о своём разочаровании. Мы уселись на траве и принялись наблюдать за тем, как запускают воздушных змеев. Она начала щебетать на смеси яванского и голландского, иногда вставляя что-то на французском. Я даже не обращал особого внимания на её щебет, только поддакивая ей. Собственные мои мысли сейчас были перепутаны. На меня обрушилось сразу столько всего: семейство Меллема, семья Марэ, изменившееся ко мне отношение моих школьных друзей, и перемены во мне самом. Несколько воздушных змеев оборвалось и бесцельно рассеялось по небу… Мей потянула меня за руку, показав на облачко, что появилось на горизонте.

- Ты любишь своего папу, Мей?

Она уставилась на меня широко открытыми от удивления глазами. На её лице я видел черты Жана Марэ и ни одной черты той молодой женщины, распростёртой под зарослями бамбука с приставленным к груди штыком. Возможно, такое лицо было у самого Жана в детстве. И эта малышка Жана вообще ещё не знает, какой её отец на самом деле.

По словам самого Жана, когда-то он учился в Сорбонне. Правда, он никогда не рассказывал, на каком отделении и сколько лет он учился. Прислушавшись к внутреннему голосу, он оставил университет и посвятил всего себя живописи. Он признавался, что успеха в этом не достиг. Затем он жил в Латинском квартале в Париже и торговал своими картинами на улице. И хотя его картины всегда находили спрос и хорошо продавались, они не привлекали внимания ни общественности, ни парижских критиков. Помимо картин он также занимался резьбой по дереву – там же, на улице. Прошло пять лет. Он всё равно не добился прогресса, устав от своего окружения, от толпы зевак, наблюдавших за тем, как он лепит свои африканские статуэтки или вырезает по дереву в Париже, будучи в родном обществе, в Европе. Он жаждал чего-то нового, что могло бы заполнить его опустошённую жизнь. Он оставил Европу и отправился в Марокко, Ливию, Алжир и Египет. Но и там он не нашёл то, что искал, не зная, что, собственно, искал. Никогда не был он доволен и по-прежнему был встревожен. Картину, которую он мечтал написать, так и не создал. Он покинул Африку. Когда уже добрался до Ост-Индии, деньги у него закончились. Единственным способом выжить для него было присоединиться к Компании. Он поступил на службу, прошёл обучение за несколько месяцев и отправился на поля сражений в Ачех. В собственном подразделении он оставался сам по себе, почти ни с кем не контактировал, исключительно подчиняясь командам, отдаваемым по-голландски. Учить этот язык ему не хотелось. Мей Марэ всего этого не знала, или ещё не знала.

- Я буду рисовать, даже если стану солдатом, – решил про себя Жан Марэ. – Туземцы очень примитивны, и ни одной войны им не выиграть. Что значат ножи-паранги и копья против ружей и пушек? – думал он.

В Ачех его направили рядовым первого разряда. Командир его отряда, капрал Бастиан Телинга, был метисом, индо. Не будь Жан чистокровным европейцем, ему бы никогда не подняться выше звания рядового второго разряда, что бы он ни делал. Он начал жить среди таких же чистокровных европейцев, что не говорили по-голландски, как и он: швейцарцев, немцев, шведов, бельгийцев, русских, венгров, румын, португальцев, испанцев, итальянцев – тут были представлены почти все народы Европы, – и все они считались «отбросами» в собственной стране. Это был сброд отчаявшихся или беглых каторжников, должников, спасавшихся от кредиторов, обанкротившихся любителей азартных игр и спекуляций, – словом, авантюристов. Среди них не было ни одного в ранге ниже рядового второго разряда. Солдатами второго разряда были только индо и туземцы, – в основном, яванцы из Пурвореджо.

- Почему именно уроженцы Пурвореджо? – как-то спросил я его.

- Это люди спокойные, хладнокровные, – ответил он. – Компания выбрала именно их для противостояния ачехцам, потому как тот народ не только умеет запугивать, но и несгибаем, твёрд, как сталь. Это люди не только слова, но и дела. А горячие и страстные люди из горных районов, где добывают известняк, сильные лишь в начале, и они только погибнут в Ачехе.

Благодаря всему пережитому в Ачехе он был вынужден признать: его предубеждения в отношении военных способностей туземцев оказались ошибочными. Их способности были высокими, вот только снаряжение – плохим. Организаторских способностей им тоже было не занимать. Но с другой стороны, он также был вынужден признать мастерство голландцев в подборе военных кадров.

Как-то он сказал мне, что его изначальное представление о том, что ачехские паранги, копья и ямы-ловушки с острыми кольями не смогут сравниться с ружьями и пушками, тоже оказалось ошибочным. У ачехцев есть особый способ вести войну. И благодаря знанию местности, своим способностям и уверенности в себе им удалось уничтожить большую часть сил армии Компании.

- Я был удивлён увиденным, – добавил он позже. – Они защищали то, что считали принадлежащим им по праву, невзирая на смерть. Все без исключения, даже дети! Они терпели поражение, но не сдавались и продолжали борьбу. Борьбу изо всех сил, Минке, даже когда этих сил уже не было…

- Когда я был командирован туда, – рассказывал он мне в другой раз, путаясь в мешанине языков, – оборона ачехцев была оттеснена нами далеко вглубь района и на юг, в район Такенгон. Командующий ачехцев по имели Тджут Али, потерявший много своих солдат и территории, тем не менее, мог поддерживать высокий боевой дух войск, – этот секрет я так и не мог разгадать. Они продолжали сражаться, и не только против Компании, но и против собственного разложения. Транспортные узлы Компании всегда становились для них лёгкой мишенью: мосты, дороги, телеграфные провода, поезда и рельсы. Они также отравляли питьевую воду, устраивали внезапные атаки, ставили ямы-ловушки, неожиданно нападали со спины, врывались в казармы… Голландские генералы с огромным трудом продолжали операции усмирения. Убитыми всегда оказывались дети, пожилые, больные, беременные женщины. И эти беспомощные люди, Минке, на самом деле чувствовали себя счастливыми, когда их убивали солдаты Компании. Старшие чины говорили: да, действительно, число жертв среди европейских солдат не превышает трёх тысяч человек, как было во время Яванской войны, однако все войска Компании охватило нервное напряжение, нараставшее с каждой пядью этой завоёванной земли.

И Жан Марэ научился восхищаться и даже любить этих смелых воинов-туземцев, наделённых таким сильным характером и индивидуальностью. Они воевали целых двадцать семь лет, противостоя самому мощному оружию своего времени – результатам научных знаний и опыта всей европейской цивилизации.

- Любовь прекрасна, даже слишком прекрасна, Минке…, – говорил он.

Правда, он ещё не поведал мне, как смог сделать из той молодой женщины – своего врага – свою возлюбленную, которая, возможно, полюбила его, став той, которая подарила ему этого милого ребёнка, Мей, что сидела сейчас у него на коленях и щебетала как птичка. Я погладил её по волосам. «Сколько же месяцев твоя мама смогла кормить тебя своим грудным молоком, милая малышка? Ты ведь никогда не видела глаза своей матери, родившейся на побережье где-то там, в Ачехе. Теперь ты уже никогда не сможешь высказать ей свою преданную любовь. Ты, ещё будучи такой маленькой, Мей, потеряла ту, которую никто и ничто не сможет заменить тебе!»

- Посмотрите туда, дядя! – крикнула она по-голландски. – Среди тех надвигающихся туч витает воздушный змей, похожий на краба!

- И правда, крабам не полагается летать по небу. Тучи всё больше сгущаются, Мей… Давай-ка пойдём домой.

Жан Марэ по-прежнему сидел за своим чертёжным столом, подняв глаза, когда мы вошли. Мей тут же подбежала к отцу и начала щебетать про воздушного змея-краба над облаками. Жан озабоченно кивнул. Я же ходил взад-вперёд, рассматривая картины, которые завтра или послезавтра нужно будет доставить заказчикам.

Жан никак не мог угодить их придирчивости. Всегда были какие-то изменения, что требовалось внести в картину, чтобы та больше соответствовала их собственным воззрениям. В том-то и заключалась моя работа, чтобы убедить их: художник, что написал их, – великий французский мастер, и одного этого уже достаточно, чтобы дать гарантию бессмертия этих полотен, которые проживут дольше, чем сами заказчики. И если внести в них изменения, от бессмертия не останется и следа; они будут лишь обычными «химическими портретами». Самыми настойчивыми в своей привередливости всегда были клиенты женского пола. Но к счастью своему, мне часто доводилось слышать объяснения самого Жана: дескать, женщины предпочитают подчиняться настоящему и трепещут перед старостью. Они охвачены мечтами о молодости и готовы вечно цепляться за эти мечты о своей хрупкой юности. Возраст и впрямь мучение для женщин. Так что каждой женской придирке следует противостоять с помощью другой придирки: данная картина станет лучшим наследием, что останется в память о мефрау её потомкам, и послужит не только для неё одной. (К счастью, ни одна из наших заказчиц не была бесплодной). И обычно мои аргументы достигали цели. Если же мне не удаётся это сделать, я обычно прибегаю к угрозе: ладно, мол, если вам, мефрау, картина не по душе, я сам куплю её и поставлю у себя дома. Обычно моя угроза вызывает любопытство и женщины сразу спрашивают: для чего? А я отвечаю: если картина станет моей собственностью, ничто не помешает мне делать с ней всё, что захочется. Что, к примеру? Я могу подрисовать усы (однако на самом деле я так никогда не говорил). Короче говоря, до сих пор я не знал ни одного поражения и всегда мог уболтать их, особенно после того, как узнал: часто женщины видят в такой настойчивости долю проницательности.

- Уже вечер, Жан. Я пойду домой.

- Спасибо, Минке, за всю твою доброту и заботу. – Он махнул рукой, делая мне знак подойти поближе. – А как у тебя дела с учёбой? Из-за меня и Мей у тебя совсем нет времени заниматься дома. Я волнуюсь за тебя.

- Всё в порядке, Жан. Я всегда благополучно сдаю экзамены.

Перебравшись через живую изгородь возле дома, в котором снимал комнату, я оказался во дворе. Там уже давно меня дожидался Дарсам с письмом в руках.

- Молодой господин, – поприветствовал он меня, заговорив затем по-явански. – Ньяи ждёт ответа от вас. Дарсам постоит здесь и подождёт, молодой господин.

В том письме говорилось: семейство в Вонокромо ждёт моего приезда. Аннелис погрузилась в мечтания, не ест, забросила свою работу или допускает в ней ошибки… «Синьо Минке, как же будет тебе благодарна мать, обременённая столькими делами, если ты, синьо, примешь во внимание все её трудности. Аннелис – моя единственная помощница. В одиночку я не в силах справиться со всей работой. И я очень беспокоюсь за её здоровье. Твой приезд, синьо, для нас обеих так много значит. Приезжай, ньо, хотя бы ненадолго. Хватит и дня-двух. Но мы очень надеемся, что ты, синьо, захочешь остаться с нами. И ещё – бесконечная тебе благодарность за твою заботу и твою доброту, синьо».

Письмо было написано на правильном и хорошем голландском. У меня создавалось впечатление, что написано оно было отнюдь не неопытным выпускником начальной школы. Возможно, его писал кто-то ещё. Но, по крайней мере, это не был Роберт Меллема. Но разве так уж важно, кто его автор? Это письмо придало мне смелости, вернуло мне ощущение собственной индивидуальности: значит не только я у них в руках, но и они – у меня. Взаимное пленение получалось, если не сказать больше – обе стороны находились под действием магии друг друга. В такой мудрой и авторитетной матери, как ньяи, нуждается любой ребёнок, как и любому юноше нужна такая вот несравненно прекрасная девушка. Смотрите-ка: я им нужен для благополучия семьи и преуспевания предприятия. Разве я не молодец? О, сколько уже имеется причин, которые я мог бы привести для собственного оправдания. Ладно. Я приеду.

4

В своём письме ньяи и правда ничего не преувеличивала. Аннелис выглядела измождённой. Она поприветствовала меня у главной лестницы дома. Блеск её сияющих глаз оживил бледное лицо, когда она пожала мне руку.

Роберт Меллема не показывался. Да и я не стал о нём расспрашивать. Ньяи вышла из двери, ведущей в комнату напротив гостиной.

- Вот ты наконец и приехал, ньо. Как же долго пришлось ждать Аннелис. Ты пока позаботься о своём друге, Анн, а у меня ещё много дел.

Я смог украдкой бросить взгляд в комнату, что была напротив гостиной. Оказалось, что это не что иное, как контора. Ньяи снова закрыла за собой дверь и скрылась за ней.

Как и во время моего первого приезда сюда, внутри у меня возникло внезапное ощущение чего-то зловещего. Казалось, что в любой момент может произойти нечто странное. «Будь начеку, – говорило мне сердце. – Не будь рассеянным». Как и раньше, сейчас внутренний голос спрашивал меня: «Почему ты настолько глуп, что вновь явился сюда? Хочешь попробовать пожить ещё и здесь? Тогда почему бы тебе вообще не вернуться к своей семье, раз надоело жить в съёмном жилье? Или поискать другую сдаваемую в наём комнату. Почему ты поддаёшься притяжению этого мрачного дома, и не только не сопротивляешься ему, но и вместо этого полностью сдаёшься?»

Аннелис провела меня в ту комнату, которую я занимал в прошлый раз. Дарсам выгрузил из повозки мой экипаж и сумку и отнёс их в комнату.

- Разреши мне переложить твою одежду в шкаф, – сказала девушка. – Где ключ от твоего чемодана?

- Здесь.

Я протянул ей ключ от своего чемодана, и она занялась делом. Книги из чемодана расставила в ряд на столе, а одежду разложила в шкафу. Затем распаковала сумку. Дарсам положил опустевшие чемодан и сумку поверх шкафа. Аннелис выровняла книги на столе так, что выглядели теперь они словно солдаты в строю.

- Мас! – она впервые назвала меня так, отчего сердце моё затрепетало, словно я оказался в привычной яванской семье. – Здесь у тебя три нераспечатанных письма. Ты их ещё не читал. Почему бы не прочесть?

У меня было такое ощущение, что все требуют от меня прочесть полученные письма.

- Три письма, мас. И все из города Б.

- Да, я прочту их позже.

Она передала мне письма со словами:

- Прочти. Может быть, там что-то важное.

Она пошла к двери и открыла её. Я положил письма на подушку и последовал за ней. Перед нами простирался прекрасный сад, но не просторный – вернее будет сказать – крошечный, с прудиком и несколькими плавающими в нём белыми лебедями, как на картине. Рядом с кромкой пруда стояла каменная скамья.

- Пойдём, – и Аннелис вывела меня из комнаты по бетонной дорожке, проложенной через зелёную траву газона.

Мы уселись на ту каменную скамью. Аннелис всё ещё не отпускала мою руку.

- Ты бы хотел, мас, чтобы я говорила с тобой по-явански?

Нет, мне отнюдь не хотелось истязать её этим языком, который вынуждает её искать соответствующее себе социальное положение в сложном укладе яванской жизни.

- Лучше по-голландски, – сказал я.

- Нам долго пришлось ждать тебя.

- У меня было много учёбы, Анн, я должен добиться успеха на экзаменах.

- Ты, мас, наверняка всё успешно сдашь.

- Спасибо. В следующем году будет выпуск… Анн, я всё время вспоминал тебя.

Она поглядела на меня, и лицо её просияло. Она прижалось ко мне.

- Не лги мне.

- Кто же станет тебе лгать? Нет, я не лгу.

- Правда?

- Конечно. Конечно.

Я обнял её рукой за талию и услышал, как часто она дышит. О Аллах, ты подарил мне эту прекраснейшую в мире девушку. Дыхание у меня тоже участилось.

- Где Роберт? – спросил я, чтобы унять сердцебиение.

- Для чего тебе спрашивать о нём? Мама тоже никогда не интересуется, где он.

Вот и вылезла на свет одна проблема. Я почувствовал, что вмешиваться мне не следует.

- Мама чувствует, что уже не в силах со всем справиться, мас, – она опустила голову, и в голосе её зазвучала печаль.

- Теперь выполнение всех этих обязанностей легло на меня.

Я обратил внимание на её бледные, словно покрытые воском, губы.

- Он не любит маму. И меня тоже не любит. Дома появляется редко. Разве ты, Мас, не видел сам, как я работаю?

Я обнял её, чтобы высказать свою симпатию:

- Ты необыкновенная девушка.

- Спасибо, мас. – Голос её теперь звучал более радостно. – Тебе не следует обращать внимание на Роберта. Он презирает всех туземцев и всё туземное, за исключением разве что удовольствий, которые может извлечь из этого. Даже кажется, что он не мамин первенец, не мой брат, а какой-то незнакомый приблуда.

Очевидно, она много думала о своём старшем брате, сама ещё будучи ребёнком, причём думала с тревогой.

- А ещё я не вижу тут господина Меллемы, – сказал я, переводя разговор на другую тему.

- Папа? Ты всё ещё боишься его? Прости за тот испорченный вечер. Не нужно обращать на него внимание. Папа стал таким чужим в этом доме. Появляется дома раз в неделю, да и то не всегда, чтобы потом снова уйти. Иногда немного спит, затем снова исчезает в неизвестном направлении. Так что вся ответственность и работа ложится на наши с мамой плечи.

Что за семья такая? Две женщины – мать и дочь – молча трудятся, чтобы содержать семью и управлять таким большим хозяйством.

- А где работает господин Меллема?

- Не обращай на него внимания, прошу тебя, мас. Никто не знает, где он пропадает. Он никогда не разговаривает, словно онемел. Да и мы никогда его не расспрашиваем. С ним никто не разговаривает. Прошло уже пять лет, а у меня такое ощущение, что так было ещё с тех пор, насколько помнится. Когда-то он был добрым и приветливым. Каждый день находил время, чтобы поиграть с нами. Но когда я ходила во второй класс в ELS, вдруг всё изменилось. Ферма не работала несколько дней. Мама приехала в школу с красными от слёз глазами, чтобы забрать меня, мас, и я туда уже не возвращалась никогда. С того самого дня мне пришлось помогать ей в работе. Папа практически больше не появлялся, разве что на несколько минут в неделю или даже две. С тех пор мама с ним не разговаривала и не желала отвечать на его вопросы.

Невесёлая история.

- Роберта тоже забрали из школы? – спросил я, меняя тему.

- Когда забрали меня, он учился в седьмом классе. Нет, его не забрали.

- Где после этого он продолжал учиться?

- Он окончил школу, но учиться дальше не захотел. Работать тоже не захотел. Его интересовали только футбол, охота и верховая езда.

- Почему он не помогает маме?

- Он ненавидит туземцев, за исключением тех случаев, когда получает от них какую-то пользу, так говорит мама. У него главная мечта – это стать европейцем, чтобы все туземцы кланялись ему, а ещё – завладеть всем хозяйством. Но мама отказалась подчиняться ему. Все должны работать на него, включая меня и маму.

- Тебя он тоже считает туземкой? – осторожно спросил я.

- Я туземка, мас, – без колебаний ответила она. – Ты удивлён? Я и правда имею полное право называться индо, однако я больше люблю маму и верю ей, а она туземка, мас.

Вот уже действительно загадочное семейство, в котором каждый играет свою роль, словно в какой-то зловещей пьесе. Многие туземцы мечтают стать голландцами, тогда как эта девушка, больше смахивающая на европейку, предпочитает называть себя туземкой.

Аннелис продолжала говорить, а я просто слушал её.

- Если ты этого действительно хочешь, Роберт, то всё легко, сказала мама. Ты теперь взрослый. Если твоего отца не станет, иди к адвокату, возможно, ты сможешь взять под свой контроль всё предприятие. Ещё мама сказала: Но не забывай, что у тебя есть сводный брат от законного брака твоего отца – инженер Мориц Меллема, и ты недостаточно силён, чтобы противостоять чистокровному европейцу. Ты только метис. Если ты на самом деле хочешь контролировать предприятие, научись работать так же, как Аннелис. Ты не умеешь управлять работниками, так как не умеешь управлять собой. А управлять собой ты не умеешь потому, что ты никогда не работал.

- Посмотри на того лебедя, Анн. Он белый и пушистый, как хлопок, – сказал я, чтобы отвлечь её на что-то другое. Однако она продолжала говорить.

- Почему ты доверяешь мне ваши семейные тайны?

- Потому что ты, мас, наш первый гость за пять лет. Ты наш гость, гость нашей семьи. Хотя у нас и были гости, но все они так или иначе были связаны с хозяйственными делами. Хотя наша семья принимала и ещё одного человека – это наш семейный врач. Вот почему ты первый гость у нас. И ещё… Ты кажешься таким близким и добрым как по отношению к маме, так и ко мне. – В голосе её послышался тихий вздох, совсем не детский. – Видишь ли, я так откровенно рассказываю тебе обо всём, мас. И ты тоже не должен смущаться, веди себя здесь открыто. Ты станешь для нас обеих с мамой близким другом. – В голосе её всё больше звучали нотки сентиментальности, даже чуточку больше, чем нужно. – Всё моё станет твоим, мас. В этом доме ты волен делать что хочешь.

Какими же одиноким были эта девушка и её мать посреди всей этой роскоши и богатства.

- Ну, отдыхай. А я пойду работать.

Она встала, собираясь уходить. Посмотрела на меня мгновение, колеблясь, и поцеловала в щёку, а затем быстро зашагала прочь, оставив меня одного…

Как же долго она хранила в себе свои чувства. И вот сейчас нашла того, кому можно их излить – меня.

До того места, где я сидел, доносился шум работающей рисовой мельницы, звуки подъезжающих и удаляющихся повозок молочников, срежет телег, развозящих туда-сюда товары со склада, удары цепями, которые наносили перекидывающиеся шутками работники, очищающие от скорлупы арахис.

Я вошёл в свою комнату и раскрыл блокнот, где начал писать об этой странной и угрюмой семье, в которую я влился по странному стечению обстоятельств. Как знать: может в один прекрасный день я сочиню рассказ, подобный вызвавшей столько толков повести «Когда вянут розы», Хертога Ламойе? Да, кто знает? Всё это время я писал только рекламные объявления, да небольшие статьи для аукционной газеты. Кто знает? А вдруг моё собственное имя станет известным, и меня будут читать? Кто знает?

Я записал всё, что говорила Аннелис. А как насчёт того воина, Дарсама? О нём я пока знаю не так много. Чью сторону он поддерживает из всех трёх группировок в этом мрачном семействе? И разве не представляет он сам самую большую опасность для всех трёх сторон? Опасность? Есть ли на самом деле опасность? И если да, то угрожает ли мне здесь что-нибудь? Если это так, что тогда меня здесь удерживает? Не лучше ли будет мне вернуться домой? Но не мог же я так просто взять и уехать. Эта очаровательная девушка засела в мои мысли и преследовала всюду, куда бы я ни пошёл. Тут стук в дверь заставил меня очнуться. Передо мной предстала ньяи.

- Нашу с Аннелис радость от того, что ты приехал, синьо, невозможно передать. Видишь, ньо, она снова начала работать, как и раньше, и к ней вернулась прежняя проворность. Твой приезд, синьо, помог не только продолжить бесперебойную работу на ферме, он пошёл на благо самой Аннелис. Она любит тебя, синьо, и нуждается в твоём внимании. Извини меня за такую откровенность, Минке.

- Да, мама, – ответил я даже с большим почтением, чем если бы обращался к собственной матери, и снова почувствовал, что её чары обволакивают меня.

- Просто оставайся здесь. Кучер и повозка будут в твоём распоряжении, синьо, в любой момент, когда тебе понадобится.

- Спасибо, мама.

- Значит, ты готов остаться здесь, синьо, не так ли? Что всё молчишь? Да, да, сначала подумай. Короче говоря, готов ли ты, синьо, жить здесь?

- Да, мама, – я почувствовал, как своими чарами она всё сильнее сжимает меня.

- Хорошо. Теперь отдыхай. И позволь мне, хоть и поздно – но в этом нет ничего такого, – поздравить тебя с переходом в старший класс.

Так я начал ощущать себя новым членом этой семьи, помня, конечно, о том, что постоянно должен быть начеку, особенно в том, что касалось Дарсама. Я не буду особо подпускать его к себе. Вместо этого мне следует держаться с ним вежливо-сухим. Роберт, конечно, возненавидит меня, как и любого туземца, от которого ему нет никакой пользы. Господин Герман Меллема тоже, разумеется, при любом удобном случае будет плеваться в мою сторону. Так что, короче говоря, мне нужно быть осторожным. Такая осторожность будет своеобразной платой за счастье находиться рядом с прекрасной, не имеющей себе равных девушкой: Аннелис Меллемой. Что можно получить в этой жизни, не платя за это свою цену? Платить приходится за всё. Или искупать, а том числе и такое недолгое счастье.

За ужином Роберт не появился. Тени и шаркающих шагов господина Меллемы тоже не было.

- Минке, ньо, – начала разговор ньяи, – если тебе нравится работать и захочется попробовать заняться чем-нибудь, то просто оставайся с нами здесь. Да и мы будем чувствовать себя в большей безопасности, если с нами в доме будет мужчина. Я имею в виду того, на кого можно положиться.

- Спасибо, мама. Всё это хорошо и отрадно, хотя сначала мне нужно будет подумать, – и я поведал им о положении семейства Жана Марэ, которое всё ещё нуждалось в моей помощи.

- Это хорошо, – сказала ньяи, – у нормального человека должны быть друзья, ему нужна бескорыстная дружба. Без друзей жизнь будет такой одинокой. – Она говорила так, как будто больше обращается не ко мне, а к себе самой. И вдруг заявила, – Ну что ж, Анн, синьо Минке уже рядом с тобой. Посмотри-ка на него. Он сидит возле тебя. Что ты хочешь теперь?

- Ах, мама, – Аннелис вздохнула и поглядела на меня.

- Ах, мама, да ах мама – это всё, что ты можешь сказать, когда тебя спрашивают. Давай же, скажи ещё что-нибудь, а я послушаю.

Аннелис снова взглянула на меня, и лицо её покрылось румянцем. Ньяи радостно улыбнулась. Затем, поглядев на меня, сказала:

- Вот она какая, ньо, – как маленький ребёнок. А ты сам сейчас, когда ты рядом с Аннелис, что скажешь?

Теперь пришла моя очередь смущённо молчать и краснеть. Разумеется, воскликнуть «Ах, мама», как Аннелис, я не мог. Эта женщина и правда обладала быстрым и живым умом и была наделена способностью напрямую находить отклик в сердцах людей, словно с лёгкостью читала всё, что скрыто у них в груди. Возможно, в этом и заключалась её поразительная сила подчинять всех своей воле и завораживать людей даже на расстоянии, не говоря уже о тех, что были вблизи.

- Чего это вы оба всё время молчите, да молчите, словно два намокших под дождём котёнка? – и она весело рассмеялась придуманному собой сравнению.

Да, и впрямь, необыкновенная эта ньяи. Она обращалась со мной, учеником HBS, как с равным, не унижаясь, и смело высказывая собственное мнение. И сознавала свою силу.

Тот вечер мы провели, слушая на фонографе австрийский вальс. Мама читала какую-то книгу. Какую – не знаю. Аннелис молча сидела рядом со мной. Мои же мысли витали вокруг Мей Марэ. Она будет здесь счастлива, думал я. Ей нравится слушать европейские мелодии. У неё дома нет фонографа, как нет его и у моей квартирной хозяйки. Я принялся рассказывать о маленькой девочке, потерявшей мать. О судьбе её матери. О добром сердце Жана Марэ. О его мудрости. О его простоте.

Ньяи перестала читать, положила книгу на колени и стала слушать меня. За фонографом присматривала служанка. Я продолжал свой рассказ о Жане Марэ. Однажды он услышал приказ, отданный его отряду: напасть на одну деревню в Бланг Кеджерен. Они вышли из казармы ранним утром и прибыли на место часов в девять. Палить в воздух начали ещё издали, дабы противник отступил, и таким образом избежать тяжёлого сражения. Укрывшись под деревьями, они снова стали стрелять в воздух. Через некоторое время они продолжили путь, готовясь войти в деревню. Разумеется, та деревня была уже пуста. Его отряд вошёл туда без боя. Они не нашли ни единой души. Не было даже младенцев. Его люди начали врываться в дома и рушить всё подряд, что попадалось под руку. Но там и брать было нечего, ибо за двадцать с лишним лет, что шла война, люди стали нищими. Солдаты не нашли ничего, что могли бы забрать себе на память. Капрал Телинга приказал сжечь все дома. И в этот момент показались ачехцы – мужчины и женщины, казавшиеся стаей муравьёв. Все они были одеты в чёрное. Крича на разные голоса, они взывали к Аллаху. Среди них виднелось несколько человек, подпоясанные красными кушаками. В деревне внезапно оказалось несколько молодых ачехцев, которые стали нападать на отряд, яростно орудуя парангами. Никто не знал, откуда они взялись. Ружья были уже бесполезны. А между тем те чёрные «муравьи» вдали уже подступали всё ближе. Отряд Телинги рассеялся в беспорядке, хотя большинство тех безумцев уже были убиты. Остальные разбежались кто куда. Поднимая своих раненых, отряд спешил выйти из деревни. И тут Жан Марэ угодил ногой в яму-ловушку с бамбуковыми кольями. Заострённый колышек прошёл насквозь через его ногу. Телинга тоже попал в бамбуковую ловушку, но его рана не была столь же серьёзной. Из ноги Жана вытащили бамбуковый колышек, и он потерял сознание. Они всё бежали и бежали. Никто не мог предположить, что ещё замышляет против них приближавшаяся группа «муравьёв». Ачехцы способны на любую хитрость. Могут внезапно появиться новые войска противника. Так что всё, что им оставалось, это бежать и нести раненых, которых можно было поднять. Раненых лечили в госпитале Компании. Пятнадцать дней спустя стало ясно, что нога Жана Марэ поражена гангреной в районе коленного сустава. Всего несколько месяцев назад он потерял свою возлюбленную, и вот теперь – часть ноги, которую ему ампутировали повыше колена.

- Привози этого ребёнка сюда, – заявила ньяи. – Аннелис будет очень рада, если у неё будет младшая сестра. Не так ли, Анн? А, нет, тебе уже не нужна сестра, у тебя уже есть Минке.

- Ах, мама! – смущённо воскликнула Аннелис.

По правде говоря, я был смущён не меньше. Но другой возможности у меня не было. Я пытался вести себя в присутствии этой необыкновенной женщины как настоящий мужчина, обладающий цельной личностью. Однако каждый раз, стоило ей заговорить, как все мои попытки расстраивались. Она затмевала моё «я». Но я знал: этому нельзя позволить продолжаться вечно.

- Мама, позвольте мне задать вам вопрос, – я сделал попытку выбраться из её тени, – какую школу вы окончили?

- Школу? – она склонила голову, словно вглядываясь в небо и прочищая память, – насколько я помню, я не оканчивала никакую школу.

- Разве это возможно? Ведь вы, мама, говорите, читаете, а возможно, и пишите по-голландски. Без школы этого не добиться.

- А что тут такого? Жизнь может дать всё любому, кто хочет и умеет это получать.

Я был и правда изумлён, услышав от неё такой ответ. Мне никогда прежде не приходилось слышать это из уст своих учителей.

Так что в ту ночь мне было трудно заснуть. Я напряжённо думал, пытаясь понять эту необыкновенную женщину. Посторонние люди поглядывают на неё искоса, так как она всего лишь ньяи, всего лишь наложница. Некоторые уважают её, но только из-за её богатства. Я же смотрел на неё под другим углом: по всей той работе, что она делала, по всему, что говорила. И думаю, что Жан Марэ был прав: нужно быть справедливым в своих мыслях с самого начала и не судить по делу, об истинности (или её отсутствии) которого неизвестно.

Выдающихся женщин на самом деле очень много. Однако мне только что попалась одна – ньяи Онтосорох. По рассказам Жана Марэ, ачехские женщины привыкли выходить на поле боя против войск Компании. Они готовы пасть в бою рядом с мужчинами. И на Бали тоже. В моих родных местах женщины-крестьянки работают бок о бок с мужчинами на заливных и суходольных полях. Но все они не похожи на маму, – её познания находятся далеко за пределами мира родной деревни.

Всем моим школьным приятелям известно, что есть одна выдающаяся девушка-туземка, что всего на год старше меня. Она дочь бупати из города Д., и первая особо женского пола, что пишет на голландском, а её сочинения даже публикуются в одном научном журнале в Батавии. На момент публикации её первого произведения ей было только семнадцать лет. Она пишет не на родном для себя языке! Половина моих товарищей не желает этому верить. Возможно ли такое, чтобы кто-то из туземцев, да ещё девушка, была выпускницей ELS, способной писать и излагать свои мысли по-европейски, не говоря уже о том, чтобы публиковаться в научном издании?! Однако я в это верил, я должен был верить, ибо это добавляло мне уверенности в том, что и я могу делать то же, что и она. Разве я не доказал однажды, что могу писать? Даже если это всего лишь попытки, мелкие и незначительные. Разве не она побудила меня писать? А здесь рядом со мной ещё одна женщина, только постарше. Правда, она не пишет, зато умеет держать людей в своём подчинении. Она управляет большим хозяйством европейского типа. Ей пришлось противостоять собственному старшему сыну, она подчинила себе своего господина – Германа Меллему, и натаскала младшую дочь – красавицу Аннелис Меллема, предмет мечтаний каждого мужчины, – чтобы та сама стала заведовать в будущем всем хозяйством. Мне предстоит изучить эту странную, до страха завораживающую семью, и написать о ней.

5

Я никак не мог унять своего любопытства: мне не терпелось узнать, что же из себя на самом деле представляет эта выдающаяся женщина – ньяи Онтосорох. Несколько месяцев спустя я узнал из уст Аннелис о её матери. Затем я переложил эту историю, и вот что у меня получилось:

Ты, наверное, помнишь свой первый визит к нам, мас. Да и кто такое забудет? Я – нет. Буду помнить это всю свою жизнь. Ты задрожал тогда, поцеловав меня на глазах у мамы. И я дрожала. Если бы мама не увела меня, я так бы и стояла, застыв, у лестницы. Потом двуколка увезла тебя от меня. Я чувствовала твой горячий поцелуй на щеке. Я бросилась в свою комнату и изучила щёку перед зеркалом. Ничего не изменилось. Тем вечером на ужин у нас не было соуса-самбала, только немного перца. Почему мне было так горячо? Я тёрла и тёрла щёку. Но она по-прежнему оставалась горячей. Куда ни кинь взгляд, всюду он наталкивался на твои глаза.

Неужто я сошла с ума? Почему мне всегда виделся ты, мас? И почему мне приятно рядом с тобой, а когда ты далеко – мне одиноко и больно? Почему чувствую утрату после твоего отъезда?

Я переоделась в ночную рубашку и потушила свечу, укладываясь в постель. Но твоё лицо ещё более проступало в ночной тьме. Мне хотелось взять тебя за руку, как днём. Но рядом не было твоей руки. Я крутилась с бока на бок, не в состоянии заснуть. И так час за часом. Внутри себя я ощущала руку, пальцы которой щекотали меня, побуждая что-то сделать. Но что сделать? Я и сама не знала. Откинув в сторону одеяло и подушку-валик, я вышла из спальни. Жар на щеках пропал, но я даже не заметила этого.

Я ворвалась в мамину комнату без стука. Она как обычно ещё не спала и сидела за столом, читая книгу. Повернулась ко мне, закрывая книгу, и я, быстро бросив взгляд на неё, прочитала название: «Ньяи Дасима».

- Что это за книга, мама?

Она положила её в ящик стола.

- Почему ты ещё не спишь? Этой ночью я хочу спать рядом с тобой, мама.

- Такая большая уже девица, а всё с мамкой спать хочет!

- Ма, ну позволь!

- Хорошо, залезай первая.

Я первой легла в кровать. Мама спустилась, чтобы проверить, заперты ли дверь и окно. Затем снова поднялась, закрыв на ключ комнату, опустив москитный полог и потушив свечу. В комнате стало темным темно. Рядом с ней я ощущала покой и с нетерпением ожидала, что она скажет о тебе, мас.

- Да, Аннелис, – начала она, – почему ты боишься спать одна? Ты ведь уже такая большая!

- Мама, мамочка, а ты когда-нибудь была счастлива?

- Любой бывает счастлив, пусть ненадолго и совсем мало, Анн.

- А теперь ты тоже счастлива?

- Вот прямо сейчас – даже не знаю. У меня какая-то тревога. И ещё есть одно единственное желание. Но это не имеет никакого отношения к тому счастью, о котором ты спросила. Имеет ли значение, счастлива я или нет? Я о тебе беспокоюсь и хочу видеть тебя счастливой…

Я была тронута, услышав это, и в темноте обняла и поцеловала маму. Она всегда была так добра ко мне. Я чувствовала, что добрее её не было никого.

- Ты любишь маму, Анн?

От этого вопроса, который был задан ею впервые, я прослезилась, мас. Она ведь всегда казалась такой твёрдой.

- Да, твоя мама хочет всегда видеть тебя счастливой, чтобы ты никогда не испытывала таких же мучений, как я сама когда-то, не сталкивалась с одиночеством, как я сейчас: без знакомых, без мужа, не говоря уже о друзьях. Почему ты вдруг заговорила о счастье?

- Не спрашивай меня сейчас, мама, продолжай рассказывать.

- Анн, Аннелис, возможно, ты этого даже не ощущаешь, но я усердно приучала тебя упорно трудиться, чтобы не зависеть в будущем от мужа, если, – надеюсь, конечно, что этого не произойдёт, – твой муж окажется таким же, как твой отец.

Я знаю, что мама утратила своё уважение к отцу. И я могла понять её отношение, так что мне не было нужды спрашивать её об этом. Я надеялась, что мы будем говорить о другом. Мне хотелось знать, чувствовала ли она когда-нибудь то же, что я сейчас.

- Мама, а когда ты чувствовала себя очень счастливой?

- Через много лет после того, как твой отец, господин Меллема, взял меня сюда.

- А потом что, мама?

- Ты ещё помнишь тот момент, когда я забрала тебя из школы? Тогда-то и кончилось моё счастье. Ты уже выросла, и тебе следует знать об этом. Ты должна знать, что же произошло тогда на самом деле. Вот уже несколько недель, как я собираюсь рассказать тебе это. Думаю, иной возможности не представится. Ты засыпаешь?

- Я слушаю, ма.

- Твой отец однажды сказал, – это было давно, когда ты ещё была маленькой, – что хорошая мать должна передать своей дочери всё, что той следует знать.

- В то время…

- Да, Анн, в то время я ещё ценила всё, что говорил твой отец, всё запоминала и делала своим руководством. А затем он изменился, и его дела стали полностью расходиться со всем тем, чему он когда-то учил меня. Да, тогда-то я и начала утрачивать к нему доверие и терять уважение.

- Ма, а раньше папа был умным?

- Не только умным, но и добрым. Именно он научил меня всему о земледелии, ведении хозяйства, животноводстве, конторской работе. Поначалу он учил меня малайскому, затем чтению и письму, а потом уже голландскому. Твой папа не только учил меня, но и терпеливо проверял всё, чему я училась. Он заставлял меня говорить с ним по-голландски. Затем он научил меня обращаться с банками, юристами, нормами торговли, – со всем тем, чему я сейчас учу тебя.

- Почему же папа так изменился, ма?

- Была на то причина, Анн, была. Одно происшествие, после которого он утратил и свою доброту, и ум, сообразительность и сноровку. Он был сломлен, Анн, разрушен, и всё из-за того единичного происшествия. Он превратился в другого человека, нет, в животное, не знающее больше ни своей жены, ни детей.

- Жаль папу.

- Да, он не умеет теперь и о себе заботиться, ему больше по душе бесцельно бродяжничать. – Мама не стала продолжать свою историю.

Её история больше напоминала предупреждение мне о будущем, мас. Всё вокруг замерло в тишине. Единственное, что слышалось, это наше с ней дыхание. Может быть, если бы мама не обходилась так жёстко с отцом, – мама мне столько раз говорила это, – ещё неизвестно, что бы со мной было. Возможно, моё положение стало бы хуже, намного хуже, чем можно себе представить.

- Я подумывала о том, чтобы отвезти его в больницу для умалишённых, но сомневалась, Анн. Что подумают о тебе потом люди, если твой отец окажется сумасшедшим, и по закону его объявят находящимся под опекой? Всё предприятие, состояние и семья будут управляться куратором, назначенным судьёй. Твоя мама – всего-навсего туземка – не получит прав ни на что и не сможет ничего сделать для собственного ребёнка – тебя, и тогда вся наша работа, на которой мы надрываемся без всяких выходных, также оказалась бы напрасной. Даже то, что я родила тебя, не было бы признано законом, ибо моё материнство не принимается в расчёт, раз я туземка и не состою в браке. Понимаешь?!

- Мама! – прошептала я. Никогда до этого мне и в голову не приходило, что у неё столько трудностей.

- Даже согласие на своё замужество тебе бы дала не я, а куратор, который тебе не родственник, не сват и не брат. Отправив твоего отца в психиатрическую лечебницу, согласиться на вмешательство в это дело суда, значит дать добро на то, чтобы общество узнало о состоянии твоего отца, и тогда… Твоя судьба, Анн… Ну уж нет!

- Почему, мама?

- А ты разве не понимаешь? Что было бы, если бы тебя считали дочерью сумасшедшего? Как бы ты смотрела людям в глаза, да и я тоже?

Я спрятала голову у неё подмышкой, словно цыплёнок. Никогда не приходило мне в голову, что моё положение может стать насколько ужасным и унизительным.

- Твой отец не был таким с рождения – уверенно сказала мама. – Его сделал таким один несчастный случай. Однако люди могут смотреть на вас одинаково, полагая, что и у тебя может иметься предрасположенность к подобному недугу.

Я затряслась от страха.

- Вот почему я позволила ему делать всё, что душе захочется. И я знаю, в каком гнезде он всё это время укрывается. Достаточно того, что я знаю, лишь бы до других не дошло.

Постепенно мои собственные проблемы уступили место жалости к отцу.

- Позволь, мама, мне заботиться самой о папе.

- Он тебя и знать не знает.

- Но он же мой отец, ма!

-Тсс! Сострадание нужно проявлять только к тем, кто это осознаёт. Тебе самой оно больше нужно: ты ребёнок подобного отца. Анн, пойми: он перестал быть человеком. И чем ближе к нему ты будешь, тем больше будет угроза разрушения твоей собственной жизни. Он стал животным, не различающим больше, что есть добро, а что – зло. Он уже не в состоянии послужить на благо своим родным. Так что больше не расспрашивай меня об этом.

Я погасила в себе желание узнать, что было потом. Когда мама настроена настолько серьёзно, неразумно настаивать. Как там у других матерей и дочерей, я не знаю. У нас обеих не было товарищей, не было близких друзей. Мы были работодателями, общавшимися с рабочими, а для клиентов мы были предпринимателями. Нас окружали исключительно те люди, что были связаны с хозяйством, так что сравнивать я не могла. Какие они – другие индо – я тоже не знала. Мама не только запрещала мне общаться с ними, но и просто не оставляла на это времени. Мама была единственным источником величия и силы, который я знала.

- Тебе следует понять и не забывать всю оставшуюся жизнь: мы обе приложили все силы, чтобы никому не стало известно, что ты дочь умалишённого, – подвела итог мама.

Мы довольно долго молчали. Я не знала, о чём она думала и что представляла себе. Таинственные пальчики у меня в груди вновь начали щекотать меня. Это было невыносимо. О тебе она всё ещё не завела речь, мас. Нравишься ты ей, или нет? Или тебя будут считать ещё одним, новым элементом в хозяйстве? Казалось, что темноты больше нет. Был только ты, и никого, кроме тебя! Так что надо было положить конец этой неприятной истории. Я спросила:

- Мама, расскажи, как ты познакомилась и жила потом с папой.

- Да, тебе и впрямь следует узнать об этом, Анн. Только пусть это не будоражит тебя. Ты избалованный, счастливый ребёнок в отличие от своей мамы в её молодые годы. Давай я расскажу тебе, а ты всегда это помни.

И она начала рассказывать:

У меня был старший брат, Пайман. Родился он в день паинг*, и потому его назвали по первым трём буквам – пай. Я на три года моложе его, и меня назвали Саникем. Моего отца после женитьбы стали звать Састротомо. По словам соседей, это имя означало «Главный писарь». Люди говорили, что мой отец всегда был усердным и пользовался уважением в деревне, так как был там единственным грамотным человеком, умевшим читать и писать. Благодаря этому его взяли на работу в контору. Но он не желал довольствоваться тем, что был просто писарем. Мечтал он о более высоком положении, хотя и его должность была достаточно высокой и почётной, ведь ему не требовалось копать или мотыжить землю, выполнять чёрную работу или сажать и убирать урожай сахарного тростника.

У моего отца было множество младших родных и двоюродных братьев. И, будучи простым писарем, нелегко было ему устроить их всех на работу на фабрике. Будь он на должности повыше, сделать это можно было бы без труда, к тому же это возвысило бы его самого в глазах всего мира. Более того: ему хотелось, чтобы на фабрике работали все его родственники, и не какими-нибудь там кули или неквалифицированными рабочими, а, по меньшей мере, бригадирами. Чтобы быть кули, им не нужно иметь родственника-писаря, ведь любого могли взять кули, если бригадир даст на то своё согласие.

Он всё прилежнее трудился. И так более десяти лет. Но в должности его так и не повысили. Однако его годовое жалованье и прибавка неизменно росли. И он решил пуститься во все тяжкие: и к колдунам ходил, и заклинания и заговоры читал, принуждал себя к затворничеству, питался только белым рисом, держал пост по понедельникам и четвергам. Но ничего не срабатывало.

Он мечтал о должности кассира. Заведовать кассой фабрики сахарного тростника в Тулангане, недалеко от Сидоарджо. Кто только не имеет дело с кассиром на фабрике? Все, начиная с бригадиров рабочих, занятых на плантации тростника. К нему приходят, чтобы получить деньги и расписаться за это, – приложив к документам свой большой палец. Он может даже задержать недельное жалованье целому подразделению бригадиров, если те, к примеру, откажутся платить сбор с зарплаты своих кули. Быть кассиром на фабрике – значит быть большим человеком в Тулангане. Перед ним почтительно склонялись бы торговцы. И белые господа, и полукровки-индо приветствовали бы его по-малайски, ведь один росчерк его пера означает одно: деньги! Он вошёл бы в круг избранных на фабрике! И чтобы люди могли получить деньги из его рук, им бы пришлось услышать: «Посиди вон там, на скамейке, да подожди!»

Он вызывал жалость. Не повышение в должности, не честь и почёт принесли ему мечты, а напротив: ненависть и отвращение людей. Должность же кассира по-прежнему была для него недосягаемой, словно облака. Его лизоблюдство и вред, причиняемый им своим друзьям только изолировали его от общества. Однако из-за своего упрямство ему было всё равно. Его уверенность в щедрости белых господ и их защите была непоколебимой. Людям тошно стало глядеть на его попытки заманить к себе в дом голландских господ. Один или двое из них их всё же посетили его дом, и он подавал их всё, что могло бы им нравиться.

* Паинг – третий день пятидневной недели на Яве.

Но желанной должности он так и не добился.

Он даже пытался с помощью колдунов и заклинаний наложить чары на господина главного администратора, лишь бы тот пожаловал к нему домой. Но и это не сработало. Вместо этого он сам часто посещал его дом. И не затем, чтобы встретиться с господином по каким-либо делам, а чтобы помочь прислуге на заднем дворе! Сам же господин главный администратор его никогда не замечал.

Мне самой было обидно слышать обо всём этом. Иногда я украдкой наблюдала за отцом и испытывала к нему жалость. Насколько же эта мечта измотала его тело и душу! Как же он унижал себя и собственное достоинство! Но я не осмеливалась сказать и слова. Я даже на самом деле иногда молилась за то, чтобы он прекратил так позориться. Соседи часто говорили: сколько бы ни было сил у человека, даже белого, лучше всего просить Аллаха. Я молилась не о том, чтобы он получил эту должность, а чтобы прекратил себя так позорно вести. В те времена я о подобном и рассказать-то не могла, просто держала свои чувства про себя. Все мои молитвы не принесли плодов.

Господин главный администратор был холост, как обычно бывают все недавно приехавшие белые люди. Возможно, возрастом он был старше моего отца, писаря Састротомо. Говорили даже, что мой отец как-то предлагал ему женщин, но этот человек не только не принял это предложение и не поблагодарил отца, но вместо этого даже отругал и пригрозил уволить его. С тех пор отец сделался всеобщим посмешищем. А моя мать исхудала, услышав, как люди иронично заявляли: как бы он и свою дочь ему не предложил. Они имели в виду ни кого иного, как меня саму.

Ты, конечно, поймёшь, насколько мне тяжело было жить, услышав такое. С тех пор я не решалась выходить из дома. Время от времени одичавшими от страха глазами я поглядывала в гостиную, чтобы узнать, нет ли там гостя – белого человека. К счастью, белый гость не появлялся.

Господин главный администратор в отличие от прочих голландских чиновников не любил участвовать в вечеринках с танцами в честь окончания уборки сахарного тростника, куда приглашали наёмных танцовщиц. Каждое воскресенье он наведывался в Сидоарджо, чтобы помолиться в протестантской церкви. В семь утра его можно было заметить едущим верхом на лошади или в повозке. Да я и сама иногда видела его издали.

С тринадцати лет меня начали держать взаперти: я знала только кухню, комнату позади дома и собственную комнату. Остальные мои подруги уже были замужем. И только когда к нам приходили соседи или родственники, я ощущала, что нахожусь вне четырёх стен дома, как когда-то в детстве. Мне не разрешалось сидеть даже на веранде в передней части дома. Я туда и шага не смела ступить.

Когда на фабрике оканчивалась работа, и служащие с рабочими возвращались домой, я часто замечала, как прохожие оборачиваются, поглядывая на наш дом. Конечно! Ведь часто наведывавшиеся к нам гостьи расхваливали меня – красивую девушку, цветок Тулангана, бутон Сидоарджо – говорили они. Смотрясь на себя в зеркале, я не находила причин, чтобы не оправдывать их комплименты. Мой отец – симпатичный. Мать – её имени я никогда не знала – красивая женщина, которая умела заботиться о своём теле. На самом деле, ему следовало бы взять себе двух-трёх жён, как полагается, ведь у него имелся кусок земли, которую он сдавал внаём фабрике, а также ещё один, обрабатываемый батраками. Но он не был таким. Вместо этого ему было довольно одной красивой жены, а все мечты его сводились к тому, чтобы заполучить должность кассира на фабрике и быть самым уважаемым среди туземцев. Вот как это было, Анн.

Когда мне исполнилось четырнадцать, общество стала считать меня уже старой девой. Двумя годами ранее у меня начались регулы. У отца же были на меня свои планы. И хотя люди его ненавидели, свататься ко мне всё же приходили. Отец всех отвергал. Это я несколько раз слышала из своей комнаты. Моя мать, как и в целом все туземные женщины, не имела права голоса. Всё решал только отец. Но однажды она всё-таки спросила его, на какого же зятя он рассчитывает. А отец так и не ответил ей.

В отличие от моего отца, Анн, не мне решать, какой у меня будет зять. Решение примешь ты, а я только взвешиваю. Вот в каком я была положении тогда, как и все девушки того времени, Анн: мне оставалось только ждать, когда же придёт к нам мужчина и заберёт меня из этого дома неизвестно куда и неизвестно, которой по счёту женой, первой или четвёртой. Мой отец и только он всё решал. И впрямь повезёт, если станешь первой и единственной женой. А в фабричном обществе такое положение вещей было из ряда вон выходящим. Оно и теперь такое же. А будет ли человек, что заберёт тебя из родного дома, старым или молодым, девушке знать не полагалось. Как только это произойдёт, женщине полагалось служить этому неизвестному человеку и душой и телом всю жизнь до самой смерти, или пока она ему не наскучит и он не выгонит её прочь. Иного выбора не было. Он мог оказаться преступником, игроком или пьяницей. Этого заранее не узнаешь, пока не станешь его женой. Счастье, если ещё попадёшь к порядочному человеку.

Однажды вечером в дом к нам явился господин главный администратор, и я начала волноваться. Отец в спешке отдавал нам с матерью приказания сделать то одно, то другое, а затем сам же отменял свои распоряжения, заменяя их новыми. Мне он велел надеть самую лучшую одежду и сам один или два раза заглядывал ко мне, смотря, как я наряжаюсь. Я насторожилась: а что, если то, о чём шепчутся люди, окажется правдой? Моя мать насторожилась ещё больше. Не успело ещё произойти что-то страшное, как она уже взахлёб плакала в углу кухни и отмалчивалась.

Мой отец, писарь Састротомо, велел мне выйти к гостю и принести густой кофе с молоком и пирожные. Так и сказал: кофе сделать погуще.

Я вышла, неся поднос. На нём были кофе с молоком и пирожные. Я не знаю, каким было лицо господина главного администратора. Не подобает хорошо воспитанной девушке поднимать глаза и смотреть в лицо неизвестному в её семье мужчине. Особенно если это белый мужчина. Так что я просто опустила глаза и поставила поднос на стол. Но как бы то ни было, видела его брюки – белые, из холщовой ткани, а также ботинки – большие и длинные. А значит, и человек он тоже высокий, крупный.

Я чувствовала, как взгляд господина главного администратора пронзает мою шею и руки.

- Это моя дочь, господин главный администратор, – сказал по-малайски мой отец.

- Пора уж зятя заводить, – ответил гость. Голос его был сильным, низким и глубоким, будто исходил из всего его нутра. У яванцев таких голосов не бывает.

Я снова зашла к себе дожидаться дальнейших распоряжений. Но их не последовало. Затем господин главный администратор удалился вместе с отцом. Куда – я не знаю.

Три дня спустя, в воскресный полдень после обеда, отец позвал меня. Он сидел в гостиной вместе с матерью. Я встала перед ним на колени.

- Нет, господин, нет! – просила его мать.

- Кем, Икем*, – начал он. – Сложи все свои вещи и наряды в чемодан матери. А сама оденься получше, опрятно и привлекательно.

Ах, сколько же вопросов поднялось у меня внутри! Я должна подчиняться всем велениям родителей, особенно отцу. Из своей комнаты я слышала, как мать без конца возражает, но отец не внимал ей. Я сложила все свои вещи и одежду. Наверное, если сравнивать с другими девушками, то у меня было больше одежды, в том числе дорогой, и я аккуратно относилась к ней. Одних только тканей из батика больше шести, и среди них – та, которую я расписывала сама.

Я вышла из дома со старым коричневым чемоданом со вмятинами тут и там. Отец с матерью по-прежнему сидели на своих местах. Мать отказалась переодеться. Затем мы втроём сели в двуколку, уже поджидавшую нас у дома. Уже в экипаже отец заговорил, и голос его был чётким, лишённым всяких колебаний:

- Оглянись на свой дом, Икем. Начиная с сегодняшнего дня он больше не будет твоим!

Мне следовало понять, что он имеет в виду. Я слышала всхлипывания матери. Да, меня и правда изгоняли

* Кем или Икем – сокращение от имени героини, Саникем.

из этого дома. И я тоже зарыдала.

Двуколка остановилась перед домом господина главного администратора. Мы все сошли. В первый раз отец сделал что-то для меня: понёс мой чемодан. Смотреть по сторонам я не осмеливалась, однако чувствовала, что со всех сторон на нас устремлены тысячи изумлённых пар глаз.

Я остановилась на ступеньках лестницы того каменного дома. Мысли и чувства только усугубляли моё бремя, высасывая всё из моего тела. Оно исчезло, и вместо него осталась только кожа. Вот наконец меня и привели сюда, в дом господина главного администратора, на что уже давно намекали. На самом деле, Анн, я стыдилась того, что я дочь писаря Састротомо. Он не заслуживал того, чтобы быть моим отцом, но я-то по-прежнему приходилась ему дочерью и ничего не могла с этим поделать. Слёзы и уговоры матери были бессильны предотвратить несчастье. А тем более мои: я ведь не знала этого мира и ничего не имела. Даже собственное тело мне не принадлежало.

Из дома вышел господин главный администратор. Он довольно улыбался, а глаза его блестели. Я услышала его голос. Странным жестом он пригласил нас подняться.

С первого же взгляда я поняла, какой же он большой и высокий. Возможно, раза в три грузнее отца. Лицо красное. Нос – заострённый, крупный: такого было бы достаточно сразу трём или четырём яванцам за раз. Кожа на руках грубая, как у ящерицы, и покрыта жёлтыми волосами. Я стиснула зубы и ещё ниже склонила голову. Руки у него были такими же огромными, как ноги.

Значит, и правда, что меня отдали этому белому великану с кожей, как у ящерицы.

- Я должна терпеть, – прошептала я себе. – Никто мне не поможет. Все шайтаны и демоны ополчились против меня.

Впервые в жизни, и то по приглашению господина главного администратора, я села на стул и оказалась вровень с отцом. Господин администратор был лицом к нам. Он говорил по-малайски, так что я с трудом могла что-то уловить. Всё время, что они разговаривали, у меня было ощущение, что я тону в океане. И ни одного твёрдого места, за которое можно было бы зацепиться. Господин главный администратор вытащил из своего кармана бумажный конверт и вручил его моему отцу. Затем достал из того же кармана листок бумаги, где было что-то написано, и отец подписал его. Позже я узнала, что в том конверте были деньги – двадцать пять гульденов, за которые отец отдавал ему меня, а также обещание о назначении его на должность кассира через два года после обучения. Такова, Анн, была простая церемония продажи ребёнка собственным отцом, писарем Састротомо. Объектом продажи была я сама: Саникем. И с той самой секунды пропало всё моё уважение к отцу – человеку, который всего один раз в своей жизни решил продать собственного ребёнка. С какими бы целями и намерениями это ни делалось.

Я всё ещё держала голову низко опущенной, зная, что жаловаться будет некому. В этой жизни власть имеют только отец с матерью. Если сам отец так поступил, а мать не смогла меня защитить, что может сделать кто-то ещё? Последними словами отца были:

- Икем, не выходи из этого дома без разрешения господина главного администратора. И без его и без моего разрешения ты не вернёшься домой к нам.

Когда он произносил эти слова, я не глядела на его лицо. Взгляд мой был всё ещё опущен. Это был последний раз, когда я слышала его голос. Мать с отцом вернулись домой на той же двуколке, на которой прибыли. Я же осталась сидеть на стуле, обливаясь слезами, дрожа и не зная, что делать. Мир для меня померк. Поглядывая исподлобья, я будто в тумане заметила, что господин главный администратор снова зашёл в дом, проводив моих родителей, поднял мой чемодан и внёс его. Снова вошёл, приблизился ко мне. Потянул меня за руку, велев встать. Я задрожала. Не то, чтобы я не хотела подчиняться приказам, или вела себя своевольно, просто я не могла встать. Моя юбка-каин вся промокла. Обе ноги мои так дрожали, что казалось, кости отделились от суставов. Он поднял меня, совершенно обессилевшую, словно старую подушку, на руках внёс в дом и положил на красивую и чистую кровать. А я даже сидеть не могла. Повалилась, видимо, упав в обморок. Но глаза мои хоть и смутно, сквозь пелену, но всё же увидели обстановку комнаты. Господин главный администратор открыл мой незапертый чемодан и переложил мою одежду в большой шкаф. Протерев чемодан тряпкой, положил его в нижнее отделение.

Затем он снова подошёл ко мне, по-прежнему беспомощно лежавшей на кровати.

- Не бойся, – сказал он по-малайски.

Голос его был низким, как раскаты грома, а дыхание коснулось моего лица. Я плотно закрыла глаза. Что сделает со мной этот великан? Но он всего лишь поднял меня и носил взад-вперёд на руках, словно деревянную марионетку, не обращая внимания на мою мокрую юбку. Его губы прикасались к моим щекам и губам. Я ощущала даже, как его сильное дыхание как ветер дует мне в уши. Но заплакать не осмелилась. Я не смела даже пошевелиться. Всё моё тело было залито холодным потом. Он поставил меня на плиточный пол, но тут же сразу подхватил, видя, что я накренилась и вот-вот упаду. Он снова поднял меня, обнял и поцеловал. Я до сих пор помню те слова, что он говорил мне, хотя тогда и не понимала, что они значили:

- Дорогая моя, куколка моя, дорогая, милая моя!

Он стал подбрасывать меня вверх и ловить за талию, вернув, таким образом, мне немного сил. Он снова поставил меня на пол. Я зашаталась, и он взял меня за руку, чтобы я не упала. Всё ещё покачиваясь, я повалилась на край кровати. Он сделал шаг ко мне, приоткрыл мои губы своими пальцами. Жестами показал мне, что, начиная с данного момента мне следует чистить зубы, и отвёл меня в ванную в задней части дома. Тогда-то я впервые и увидела зубную щётку и стала ею пользоваться. У меня болели после этого все дёсны. Он же ждал, пока я закончу.

Так же, жестом, приказал мне принять ванну и намылить себя ароматным мылом. Все его приказы я выполняла так же, как будто они исходили от моих родителей. Он ждал перед ванной, держа в руках сандалии, которые надел мне на ноги. Они были очень, очень большие – первая обувь, которую я надела в жизни, тяжёлые, из кожи. И снова отнёс меня на руках в дом, в мою комнату, где посадил перед зеркалом. Он протёр досуха мои волосы куском толстой ткани, название которой я узнала позже – полотенце, затем смазал их душистым маслом. Не знаю, что это было за масло. Он также сам причесал меня, словно я сама не умела причёсываться, и попытался уложить волосы, но это у него не получилось, и он позволил мне сделать это самой. Затем велел мне сменить одежду и следил за каждым моим движением. Я чувствовала себя лишённой души, словно кожаная кукла в руках кукловода-даланга. Затем попудрил мне лицо и нанёс на губы немного помады и вывел из комнаты. Он позвал двух служанок:

- Прислуживайте моей ньяи хорошенько!

Так прошёл мой первый день в качестве ньяи, Анн. И, как оказалось, его приятное и доброе обращение со мной частично развеяло мои страхи. Отдав распоряжения служанкам, господин главный администратор тут же ушёл. Куда – не знаю. Обе женщины хихикали и дразнили меня, говоря, что мне выпала такая удача – стать ньяи. Но я не хотела, да и не могла ни о чём говорить. Я не знала ни этого дома, ни его нравов. У меня даже появилась вдруг мысль о побеге. Но у кого мне искать убежища? И что делать потом? Я не осмелилась на это, ибо находилась в руках очень могущественного человека, который был сильнее отца и всех туземцев в Тулангане вместе взятых.

Они то и дело предлагали мне еду и питьё, время от времени стуча в дверь, давая то одно, то другое. Но я просто молчала, сидя на полу, не смея прикасаться ни к чему в этой комнате. Глаза мои были открыты, но я просто боялась на что-нибудь смотреть. Может быть, это и означало – умереть ещё при жизни.

Ночью господин вернулся. Я услышала звук его приближающихся шагов. Он сразу же вошёл в комнату. Я задрожала. Лампа, которую вечером зажгла служанка, отражала ослепительное сияние его белой одежды. Он поднял моё тело с пола, положил на кровать и набросился на меня сверху. Я же даже не решалась дышать в полную силу, боясь разозлить его. Не знаю, сколько времени провела со мной эта гора мяса. Я потеряла сознание, Анн. Что случилось дальше, я не знаю.

Когда я пришла снова в сознание, я поняла, что больше уже не та Саникем, что была вчера. Я стала настоящей ньяи. Позже в тот же день я узнала имя господина главного администратора: Герман Меллема. Это и был твой отец, Анн. А имя Саникем исчезло навсегда.

Ты уже спишь? Ещё нет?

Зачем я всё это тебе рассказываю, Анн?

Потому что не хочу, чтобы моя дочь повторила тот же проклятый путь, пройденный мною. Тебе следует выходить замуж, как полагается. Выходить за того, кто тебе нравится, по собственному желанию. Ты – моя дочь, и с тобой нельзя обращаться как с животным. Моя дочь не продаётся никому, и ни за какую цену. И мама позаботится о том, чтобы с тобой этого не произошло. Я буду бороться за честь своей дочери. Моя мать когда-то не смогла вступиться за меня, поэтому не заслужила быть матерью. Отец же продал меня, как продают жеребёнка, и он тоже не заслуживает быть отцом. У меня нет родителей.

Жить в качестве содержанки – ньяи – достаточно тяжело. Она всего-навсего молодая рабыня, вся обязанность которой – только угождать своему хозяину. Во всём! С другой стороны, всегда нужно быть готовой к тому, что ты наскучишь хозяину и он тебя выгонит вместе со всеми детьми – твоими собственными детьми, не признаваемыми туземным обществом, ибо рождены они вне законного брака. Я дала себе клятву, что никогда больше не увижу родителей и родной дом. Даже не хотела вспоминать их. Не желала больше вспоминать тот инцидент со своим унижением. Они сделали меня ньяи. Что ж, раз так, то я должна стать настоящей ньяи, хорошей рабыней, самой лучшей. И я научилась всему, чему могла, чтобы ублажать своего хозяина: чистоте и опрятности, малайскому языку, заправлять постель и убирать дом, готовить по-европейски. Да, Анн, я мстила собственным родителям, и доказывала им: несмотря на всё, что они со мной сделали, я более достойна уважения, чем они, пусть я всего-навсего ньяи.

Анн, я прожила в доме господина Германа Меллемы целый год. Ни разу я не выходила на улицу, меня ни разу не пригласили погулять или встретиться с гостями. Да и для чего? Мне самой было стыдно перед всем миром. Особенно перед знакомыми и соседями. Даже за родителей своих стыдно. Затем я рассчитала всех служанок. Всю работу по дому делала я сама. Не требовалось мне никаких свидетелей, чтобы видели, как я – ньяи – живу в этом доме. Никаких новостей обо мне – презренной, никчёмной, безвольной женщине – не должно было быть.

Несколько раз к нам заглядывал писарь Састротомо. Но я отказалась встречаться с ним. Один раз пришла и его жена, но мне не хотелось её видеть. Господин Меллема никогда не упрекал меня за такие поступки. Наоборот: он был весьма доволен всем, что я делала. Видимо, он был весьма доволен тем, что мне нравится учиться. Да, Анн, твой отец очень меня любил. Однако ничего из этого не могло исцелить мою израненную честь и поруганное собственное достоинство. Твой папа по-прежнему оставался для меня чужим. Мама же твоя никогда на него не полагалась. Я всегда смотрела на него как на человека, который в любой момент может вернуться к себе в Нидерланды, бросив меня и забыв обо всём, оставленном в Тулангане. Так что я каждый раз готовила себя к этому. Когда господин главный администратор уедет, я ни за что не вернусь в дом Састротомо. Твоя мама научилась копить, Анн, и экономить. Твой папа никогда не спрашивал, как расходуются деньги на покупки. Он и сам, бывало, уезжал на целый месяц в Сидоарджо или Сурабайю делать закупки провизии.

За год мне удалось скопить больше ста гульденов. Если когда-нибудь господин Меллема уедет или выгонит меня, у меня уже будет капитал, и я смогу поехать в Сурабайю и начать чем-нибудь торговать.

По истечении года совместной жизни с господином Меллемой его рабочий контракт закончился. Он не стал его продлевать. Ещё в Тулангане он завёл дойных коров из Австралии и научил меня ухаживать за ними. По вечерам он учил меня писать, читать и составлять предложения на голландском.

Мы перебрались в Сурабайю. Господин Меллема приобрёл большой участок земли в Вонокромо – тот самый, где мы сейчас и живём, Анн. Но в то время там не было так же многолюдно, как теперь – только несколько кустов и заросли молодого леса. Сюда же перевезли и коров.

В то время твоя мама начала чувствовать себя довольной и счастливой. Он всегда прислушивался ко мне, интересовался моим мнением, предлагал обсудить любое дело. Со временем я стала чувствовать себя ровней ему и уже не стыдилась, как раньше, встречая старых знакомых. Всё, чему я научилась и сделала за тот год, вернуло мне чувство собственного достоинства. Но отношение моё не изменилось: быть готовой к тому, чтобы больше ни от кого не зависеть. Конечно, это уже слишком, чтобы яванка, да ещё и такая молодая, рассуждала о собственном достоинстве. Твой отец меня научил этому, Анн. И, разумеется, только много позже я по-настоящему почувствовала, что же такое это чувство собственного достоинства.

И на новое место несколько раз приезжал мой отец, но я по-прежнему отказывалась с ним встречаться.

- Встреться со своим отцом, – как-то раз велел мне господин Меллема, – он всё равно твой отец.

- У меня и впрямь был отец, но тогда, не сейчас. Если бы он не был вашим гостем, господин, я бы выгнала его.

- Не делай так, – сказал господин.

- Лучше тогда мне вообще уйти отсюда, чем встречаться с ним.

- Что же будет со мной, если ты уйдёшь? А как же коровы? О них заботиться некому.

- Можно нанять множество людей, которые будут о них забиться.

- Но коровы знают только тебя.

Вот так я начала понимать, что на самом деле я не совсем завишу от господина Меллемы. Скорее наоборот: это он зависел от меня. Так твоя мама стала принимать непосредственное участие в решении всех вопросов. Господин никогда мне в этом не препятствовал. Он также никогда не заставлял меня что-то делать, за исключением учёбы. В том, что касалось учёбы, он был строгим, но добрым учителем, я же – послушной и хорошей ученицей. Я знала: всё, чему он учил меня, когда-нибудь пригодится и мне, и моим детям, если господин вернётся в Нидерланды.

А насчёт Састротомо он больше не настаивал. Несколько раз ещё он передавал через господина какое-нибудь послание, полагая, что, если я не желаю с ним встретиться, то хоть письмо какое напишу. Однако я никогда не писала ему, даже пару-тройку строк, хотя уже умела писать и по-малайски, и по-голландски. А Састротомо всё писал и писал. Я же никогда не читала его писем, отправляя их обратно.

Однажды мать с отцом приехала в Вонокромо. Господин почувствовал себя неловко, возможно, даже застыдился, так как я по-прежнему отказывалась с ними встречаться. Гости, по словам господина, уже стали дуться, прося о встрече. Мать даже плакала. Я передала им через господина такие слова:

- Считайте меня яйцом, что вывалилось из гнезда наседки и разбилось. Но разве само яйцо в том виновато?

На том и закончились мои отношения с родителями. Почему ты так сжала мою руку, Анн? Я привила тебе навыки ведения хозяйства и торговли. Не следует отдаваться на волю чувств и потакать им. Наш мир – либо прибыль, либо убыток. Тебе не по душе такое отношение твоей матери, не так ли? Хмм, а ведь даже курица-наседка – и та – защищает своих цыплят от орлов, налетающих с неба. Они понесли то наказание, которое заслужили. Ты и сама когда-нибудь можешь занять подобное положение по отношению ко мне. Но позже, когда твёрдо встанешь на ноги.

Затем господин привёз новых коров, и тоже из Австралии. Работы прибавилось. Требовалось нанимать работников. Всю работу по хозяйству господин начал передавать мне. По правде говоря, я поначалу боялась отдавать приказы работникам. Господин руководил мной. Он говорил:

- Их работодатель даёт им средства к существованию, и работодатель у них – ты!

Под его надзором я начала отдавать им приказы. Он же оставался для меня строгим и мудрым учителем. Нет, он никогда меня не бил. Если бы он хоть раз поднял на меня руку, мне бы тогда и костей было не собрать. Как бы трудно мне ни приходилось, со временем я научилась делать всё, что он хотел.

Сам господин не работал на предприятии, а разъезжал, подыскивая клиентов. Дела в нашем хозяйстве шли гладко и ладно.

Тогда-то и пришёл к нам Дарсам – бродяга, ищущий хоть какую-нибудь работу. Работать же он любил и делал всё, что бы ему ни поручили. Однажды ночью он сцепился в вооружённой драке с вором, проникнувшим в дом. Он вышел победителем, а тот вор умер. И хотя было расследование, его отпустили. С тех пор он добился моего доверия, и я сделала его своей правой рукой. Тем временем господин всё реже бывал дома.

Чуть было не забыла тебе сказать ещё кое-что, Анн. Господин Меллема также научил меня наряжаться и сочетать цвета в одежде. Ему нравилось наблюдать за мной, ожидая, пока я прихорашивалась. В такие моменты он говорил:

- Ты всегда должна выглядеть красиво, ньяи. Помятое лицо и неопрятная одежда являются отражением беспорядка в делах, и доверия это не вызывает.

Вот, видишь, я выполняла все его желания, удовлетворяла все его потребности. Я всегда поддерживала себя в хорошей форме, была опрятной. Даже когда ложилась спать, не забывала прихорошиться. Красота и привлекательность и впрямь намного лучше неопрятности, Анн. Запомни это. Всё плохое же не бывает привлекательным. Будь я мужчиной, то сказала бы своим друзьям: не берите в жёны женщину, которая не может заботиться о собственной красоте, ведь она ничего делать не умеет, даже ухаживать за своей кожей. Господин также как-то сказал:

- Не жуй бетель. Пусть твои зубы всегда будут оставаться белыми и сверкающими. Мне нравится смотреть на них – они подобны жемчугу.

И я перестала жевать бетель.

Почти каждый месяц из Нидерландов приходили посылки с книгами и журналами. Господин любил читать. Не понимаю, в кого ты такая уродилась – читать не любишь, в отличие от твоего ота. А между тем, мне тоже нравится читать. Ни одной книги у него не было на малайском, а уж тем более на яванском. По окончании работы, в сумерках, мы присаживались перед своей хижиной из бамбука – у нас тогда ещё не было этого прекрасного дома, Анн, и он велел мне читать. Газеты я тоже читала. Он слушал, как я читала, исправлял ошибки и объяснял значения тех слов, которые я не понимала. Так что каждый день он допоздна учил меня, пока я не научилась пользоваться словарём. Я же была просто купленной рабыней, и мне приходилось выполнять всё, что ему хотелось. И так каждый день. Затем он стал давать мне план чтения. Я должна была закончить чтение книги и потом пересказать её содержание. Да, Анн, со временем прежняя Саникем начала исчезать. Твоя мама стала новой личностью, с новыми взглядами и новым мнением обо всём. Я ощущала себя уже не той рабыней из Тулангана, которую продали несколько лет назад, как будто у меня больше не было прошлого. Иногда я спрашивала себя: стала ли я темнокожей голландкой? Но на этот вопрос не осмеливалась дать ответ, хотя и могла видеть, насколько отсталыми были окружающие меня туземцы. Твоя мама не особо общалась с европейцами, за исключением твоего отца. Однажды я спросила его, учат ли европейских женщин так же, как обучают меня? И знаешь, каким был его ответ? Ты более способная, чем большинство из них, не говоря уже о полукровках.

Ах, как же я была счастлива с ним, Анн! Как же он умел хвалить и подбадривать! Вот почему я была готова отдать ради него и свою душу, и тело. И если моя жизнь будет недолгой, я бы хотела скончаться прямо у него на руках, Анн. Я знала: моё решение порвать с прошлым было верным. Он был именно таким, как говорят яванцы: муж-учитель, муж-бог. Возможно, чтобы доказать правоту этого выражения, он подписал меня на несколько голландских журналов для женщин.

А затем родился Роберт. А четыре года спустя – ты, Анн. Предприятие всё разрасталось. Земли стали обширнее. Мы смогли приобрести дикий лес на границе наших земель. Всё было куплено на моё имя. Заливных или суходольных полей под пашню тогда ещё у нас не было. После того, как наше хозяйство стало настолько большим, господин начал платить мне за работу, в том числе за прошедшие годы. На эти деньги я купила рисовую фабрику и прочий хозяйственный инвентарь. С тех пор предприятие было уже не только собственностью господина Меллемы, но и моим тоже. Затем я получила и свою долю прибыли в размере пяти тысяч гульденов. Господин велел мне положить их в банк на своё имя и хранить. Тогда наше хозяйство стало называться Boerderij Buitenzorg – Поместье Беззаботное. И так как я управлялась со всеми его делами, люди, что были связаны с ним, стали звать меня ньяи Онтосорох или ньяи Бёйтензорг.

Ты уже спишь? Ещё нет? Хорошо.

Я долгое время читала женские журналы и следовала многим их инструкциям, и однажды повторила своему господину такой вопрос:

- Я уже похожа на голландку?

На что твой папа громко рассмеялся:

- Не можешь ты быть похожа на голландку. Да и не нужно тебе это. Достаточно быть такой, какая ты сейчас. Ты и так умнее и лучше их всех. Всех! – и он снова громко рассмеялся.

Конечно, он преувеличивал, но я было довольна и счастлива. По крайней мере, я им не уступала. Я была рада слышать его хвалебные слова. Он никогда не критиковал меня, а только хвалил. Никогда не отвечал молчанием на мои вопросы, всегда давая ответ. Мама же твоя становилась всё увереннее, всё смелее.

А потом, Анн, по нашему счастью был нанесён сокрушительный удар, потрясший до основания мою жизнь. Однажды мы с господином отправились в суд, чтобы официально признать Роберта и тебя детьми господина Меллемы. Поначалу я полагала, что с помощью этого мои дети получат юридическое признание как законнорожденные. Но оказалось, что нет, Анн. Твой старший брат и ты по-прежнему считались незаконнорожденными детьми. Они были признаны только как дети господина Меллемы и получили право носить его имя. Вмешательство суда привело к тому, что закон не признал тебя и твоего брата моими детьми. Вы больше не были моими детьми, хоть я вас и родила. После этого признания по закону вы остались только детьми господина Меллемы. По закону, Анн, здешнему голландскому закону, да, ты не ошиблась! Тогда я и узнала, насколько злым был закон. Вы получили отца, но потеряли мать. Затем, Анн, твой отец захотел крестить вас обоих. Я не стала сопровождать вас в церковь. Но вы вернулись раньше. Пастор просто отказался вас крестить. Твой отец помрачнел.

- Эти дети имеют право на отца, – сказал господин. – Почему они не вправе получить дарованное Христом прощение?

Я в этом не разбиралась и помалкивала. Затем узнала о том, что вы можете считаться законнорожденными только в том случае, если наш брак будет признан в конторе, ведавшей записью актов гражданского состояния, чтобы вас затем могли крестить. И я каждый день принималась ворчать на господина, дабы пойти в эту контору и пожениться. Я уговаривала его много раз. Твой отец, уже несколько дней ходивший мрачнее тучи, внезапно разозлился. Он разозлился впервые за много лет. Он не ответил, а также не объяснил причину. Так что вы по-прежнему были непризнанными по закону детьми. А также остались некрещёными.

Больше я не делала попыток, Анн. Мне следовало быть довольной и таким положением. Никто никогда не назовёт меня мефрау. Прозвище ньяи будет сопровождать меня всю оставшуюся жизнь. Но это не имеет значения, ведь у вас есть уважаемый отец, на которого можно положиться, которому можно довериться, которого уважают. Тем более, что это признание многое значит в вашем обществе. Мои собственные интересы не нуждаются в признании, лишь бы вы получили то, на что по закону имеете право. А мои интересы… Я могу о себе позаботиться. А, ты уже спишь.

- Нет, ма, – возразила я.

Я по-прежнему ждала, что она скажет о тебе, мас. В другой раз, при другой возможности, она, может быть, и не будет такой словоохотливой. Так что мне следовало набраться терпения, пока она не заговорит о наших с тобой отношениях, мас. И я спросила, зондируя почву:

- Значит, в конце концов, ты, мама, полюбила папу?

- Я не знала значения любви. Он хорошо выполнял свои обязанности, и я тоже. Нам обоим было этого достаточно. Если он потом вернётся к себе в Нидерланды, я не стану ему препятствовать, и не только потому, что не имею на то права, но и потому, что мы оба не в долгу друг перед другом. Он может уехать в любую минуту. Я чувствовала себя сильной благодаря всему тому, чему научилась, что приобрела, и что умела делать. Я была всего-навсего наложницей, купленной когда-то им у моих родителей. У меня к тому времени были сбережения – несколько десятков тысяч гульденов, Анн.

- А ты навещала когда-нибудь свою семью в Тулангане, мама?

- Не было у меня никакой семьи в Тулангане. Только в Вонокромо. Несколько раз ко мне наведывался старший брат Пайман, и я его принимала у себя. Он приходил выпрашивать у меня помощи. Всё время одно и тоже. Во время своего последнего приезда он сообщил: Састротомо умер во время эпидемии холеры вслед за другими. Его жена умерла ещё раньше по неизвестной причине.

- Может быть, было бы лучше, если бы ты повидалась с ними, мама?

- Нет. Так даже лучше. Давай порвём со всем, что было раньше. Раны, нанесённые гордости и собственному достоинству, никогда не исчезнут. И когда я вспоминаю, как подло они меня продали, то не могу простить Састротомо его алчность, а его жене – её слабость. Раз в жизни человек должен занять какую-то позицию. Иначе потом из него ничего не выйдет.

- Ты слишком жестока, ма, слишком.

- А что бы с тобой стало, не поведи я себя жестоко? В отношении кого угодно. Пусть только я буду жертвой в этом случае: я смирилась с тем, что стала рабыней. А ты слишком мягкая, Анн. Сострадание здесь не уместно.

Мама всё никак не заводила о тебе речь. Кажется, мама никогда не любила папу, и мне было неловко говорить с ней об этом, мас. Папа оставался для мамы по-прежнему чужим. А что касается тебя, мас… Почему ты мне кажешься сейчас таким близким? Ты всё время предстаёшь передо мной, а я сама всегда хочу быть рядом с тобой.

- Затем на меня обрушился второй удар, Анн, – продолжила мама. – Непоправимый. Правительство решило произвести ремонт и модернизацию порта Танджунг Перак. Из Нидерландов направили группу специалистов по гидротехнике. В то время у нас процветала молочная торговля. Каждый месяц рос список заказов от новых клиентов. Все работники комплекса D.R.M.* были уже нашими клиентами. И вдруг, словно удар молнии, грянула беда.

Мама встала с постели попить. Было темно. Там, в комнате на втором этаже, стояла тишина, нас никто не слышал. Стояла безмолвная ночь. Из приоткрытой двери слышалось тиканье маятника с террасы. Когда мама вошла в комнату и прикрыла за собой дверь, этот звук снова стих.

- В группе специалистов был один молодой инженер. Его имя я вначале прочла в газете: инженер Мориц Меллема. Немного и о нём самом там рассказывалось: человеком был он настойчивым, и за свою ещё недолгую карьеру, говорили, добился уже больших успехов. Я думала: наверное, он приходится каким-нибудь родственником твоего папы. Мне не хотелось, чтобы посторонние вмешивались в нашу жизнь, ставшую спокойной, стабильной и счастливой. И в наше хозяйство нечего было допускать кого бы то ни было. И потому я спрятала ту газету, прежде чем её успеют прочесть, и сказала, что газету ещё не приносили: вероятно, заболел разносчик. И больше господин Меллема вопросов не задавал.

- Три месяца спустя, – продолжила мама, – к тому времени, как Роберт и ты были в школе, в красивой большой губернаторской повозке, запряжённой двумя лошадьми, к нам прибыл гость. Отец работал на заднем дворе, а я была занята в конторе. То было и впрямь какое-то роковое стечение обстоятельств, почему

* Dordtsche Petroleum Maatschappij (голланд.) – Нефтяная компания Dordtsche (Батавия).

в тот день именно он находился не в конторе, а я не на заднем дворе. Губернаторская повозка остановилась перед лестницей дома. Я вышла из конторы поприветствовать гостя. Может быть, какому-нибудь правительственному учреждению понадобились молочные продукты. Я даже успела разглядеть, как изнутри выходит молодой европеец. Одет он был во всё белое; закрытый наглухо белый китель морского офицера. На голове у него была морская фуражка, но никаких погон на обшлагах рукавов или на плечах не было. Крепкого телосложения, с широкой грудью. Он без колебаний несколько раз постучал в дверь. Лицо его напоминало лицо господина Меллемы. Серебряные пуговицы с изображением морских якорей поблёскивали на кителе.

Он заявил на плохом малайском, коротко и надменно, что я сразу же сочла дерзостью, прямо расходящейся со знакомой мне европейской вежливостью:

- Где тут господин Меллема, – он даже не позаботился облечь свою фразу в форму вопроса.

- А вы кто, господин? – обиженно произнесла я.

- Мне нужен только господин Меллема, – заявил он ещё более грубым тоном.

И я снова почувствовала себя простой ньяи, не имеющей права на уважение даже в собственном доме, словно не была одной из совладельцев этого большого хозяйства. Возможно, он счёл меня содержанкой господина Меллемы. Но без моей помощи он не смог бы построить этот дом, Анн. Гость был не вправе держаться настолько высокомерно. Я не предложила ему сесть и вышла из комнаты, оставив его стоять там, а сама велела кому-то из слуг позвать хозяина.

Твой отец учил меня не читать чужие письма и не подслушивать разговоры, что не предназначались для моих ушей. Но в этот раз я и впрямь насторожилась и оставила приоткрытой дверь, соединяющую гостиною с конторой. Мне нужно было выяснить, кто он такой и чего хочет. Когда вошёл господин Меллема, молодой человек по-прежнему стоял на том же месте. Через щель в приоткрытой двери я увидела, что твоего отца словно пригвоздило к полу.

- Мориц! – воскликнул он. – Как ты возмужал!

В тот момент я поняла, что это, видимо, и есть тот самый инженер Мориц Меллема, член группы экспертов по гидротехнике в порту Танджунг Перак.

Он не ответил на приветствие, и с не меньшим высокомерием поправил:

- Ин-же-нер Мориц Меллема, господин Меллема!

Твой отец казался весьма озадаченным, что его поправили. Гость всё продолжал стоять. Твой отец пригласил его сесть, но он не ответил ему и не сел.

Тебе следует хорошенько выслушать эту историю, Анн, и не забывать её. И не потому, что когда-нибудь её узнают твои дети и внуки, но ещё и потому, что его приезд сюда стал причиной неприятностей для твоей мамы, для тебя самой и для всего нашего хозяйства.

И вот что заявил этот молодой голландский гость:

- Я прибыл сюда не для того, чтобы рассиживаться в ваших креслах. Есть дело поважнее. Послушайте, вы, господин Меллема! Моей матери, мефрау Амелии Меллеме Хаммерс, после того, как вы нас так трусливо бросили, пришлось работать, не покладая рук, чтобы содержать меня и отправить в школу, пока я не выучился на инженера. Мы с мефрау Меллема Хаммерс были полны решимости больше не ждать вашего возвращения, господин Меллема. Мы стали считать, что вы сквозь землю провалились, и не искали новостей о том, где вы.

Из своей щели в двери мне было видно лицо твоего отца, стоявшего напротив. Он поднял обе руки, и хотя губы его шевелились, ни одного звука не было слышно изо рта. Щёки его неудержимо тряслись. Потом руки его снова упали. Затем, Анн, инженер Меллема заявил так:

- Вы покинули мефрау Амелию Меллема Хаммерс, бросив ей обвинение в измене. И я, её сын, разделил с ней чувство унижения. В суд вы так и не стали обращаться и не дали моей матери возможности защитить себя и доказать свою правоту. И кто знает, кому ещё вы рассказали о тех грязных обвинениях, что бросили ей. Вышло так, что сейчас я служу в Сурабайе, господин Меллема. И также по воле случая я прочитал в аукционной газете рекламное объявление о продаже молока и молочных продуктов производства фермы Boerderij Buitenzorg, где внизу стояло ваше имя. Я нанял одного сыщика, чтобы выяснить, кто же этот человек. И так и есть – Г. Меллема – это Герман Меллема, муж моей матери, госпожи Амалии Меллема Хаммерс. Моя мать могла бы выйти замуж и зажить счастливо, но вы так и оставили это дело в подвешенном состоянии.

- Она всегда могла обратиться в суд, если ей нужен был развод, – слабым голосом ответил твой отец, словно он боялся собственного сына, который настолько рассвирепел.

- Почему это должна была делать мефрау Амелия Меллема Хаммерс, если это вы обвинили её? Если вы и впрямь так уверены, что моя мать была с вами нечестна и изменила, почему вы прямо тогда не подали дело о разводе в суд?

- Если бы я подал в суд, твоя мать лишилась бы всех прав на мою молочную ферму там, в Голландии.

- Не стоит гадать и предполагать, господин Меллема. Фактически, вы так и не обратились в суд. Госпожа Меллема Хаммерс стала жертвой ваших измышлений и догадок.

- Если бы твоя мать с самого начала не стала возражать против обнародования этого скандала, я бы так и сделал, обойдясь без твоих советов.

- Раньше моя мать не могла себе позволить нанять адвоката. А сейчас её сын может это сделать, пусть даже самого что ни на есть дорогого адвоката. Вы тоже можете открыть этот процесс заново. Вы достаточно богаты, чтобы нанять его, и у вас достаточно средств, чтобы платить алименты.

Итак, Анн, выяснилось, что этот инженер Меллема был не кто иной, как старший сын твоего отца, и единственный законный ребёнок от его законной жены. Он явился как захватчик, чтобы разрушить нашу жизнь Я вздрогнула, услышав это. Писарю Састротомо и его жене не дозволено было прикасаться к нашей размеренной жизни, как и Пайману. Не позволю я сделать это и изменившему свой подход господину Меллеме, если такое произойдёт. Не позволю это сделать и своим детям. Семья и хозяйство должны остаться нетронутыми. И вот явился твой сводный брат, который хочет не просто прикоснуться ко всему этому, а наброситься и перевернуть всё верх дном.

До того момента я не вмешивалась в разговор. Но не в силах больше терпеть его грубости, я вышла, чтобы охладить пыл. И конечно, мне нужно было помочь господину.

- Тот сыщик дал мне весьма подробную и заслуживающую доверия информацию, – продолжил он, игнорируя моё присутствие. – Мне известно обо всём, что есть в каждой комнате этого дома, сколько у вас тут работников, сколько коров, сколько тонн урожая риса и второстепенных культур вы собираете со своих суходольных и заливных полей, сколько составляет ваш годовой доход, и сколько у вас имеется на счету в банке. Но самое впечатляющее из всего, господин Меллема, касается ваших жизненных принципов. Вы бросили ложные обвинения в измене мефрау Амелии Меллеме Хаммерс, и что выясняется сейчас? Вы по закону всё ещё являетесь мужем моей матери, однако взяли себе в спутницы жизни туземку, да не на день-два, а на целых двенадцать лет! И не заключили законного брака. Вы породили двух незаконнорожденных детей!

Когда я это услышала, кровь прилила к моей голове. Сухие губы мои задрожали. Стиснув зубы, я медленно подошла к нему, готовая расцарапать его лицо. Он унизил всё то, что я хранила, лелеяла, оберегала и любила всё это время.

- Слышать такие речи, да ещё здесь? Тут вам не дом Меллемы Хаммерс и её сына! – бросила я ему по-голландски.

Он даже не соизволил на меня взглянуть, Анн, как будто не слышал моего рёва, этот наглец. Он не изменился в лице, а меня считал всего-навсего поленом. По его мнению, я совершала прелюбодеяние с его отцом, а его отец – со мной. Возможно, он и вправе был так говорить про нас, да и весь мир – вправе. Но заявлять, что твой отец и я обманывали какую-то там незнакомую мне даму по имени Амелия и её сына – это было верхом наглости. И ещё в этом доме, который мы сами воздвигли и построили. В нашем собственном доме!

- У тебя нет права говорить так о моей семье! – зарычала я на него по-голландски.

- У меня нет никаких дел с тобой, ньяи! – напряжённо произнёс он грубым тоном по-малайски, и перевёл взгляд, не смотря больше на меня.

- Это мой дом, и говори так где-нибудь на обочине дороги, а не здесь!

Я также подала знак твоему отцу, что этому наглецу лучше ретироваться, но он не понял меня. Между тем, этот хам по-прежнему не замечал меня. А твой отец стоял с открытым ртом, точно потеряв рассудок. И как оказалось позже, именно это и случилось.

- Господин Меллема, – сказал он по-голландски, снова продолжая игнорировать меня, – даже если вы сочетаетесь законным браком с этой ньяи, своей любовницей, она всё ещё не будет из-за этого христианкой. Она неверная! И даже если бы она стала христианкой, вы сами просто подлец. Вы совершили нечто более грязное, чем та грязь, которой вы облили мефрау Амелию Меллему Хаммерс, мою мать. Вы совершили кровный грех, преступление против крови! Вы смешали христианскую европейскую кровь с языческой, цветной кровью туземцев! Это непростительный грех!

– Убирайся! – заревела я.

Он по-прежнему игнорировал меня.

- Ты пришёл в чужой дом, чтобы нарушать там покой, называешь себя инженером, а у самого нет ни капли порядочности!

Он всё ещё не обращал на меня внимания. И тогда я сделал шаг вперёд, а он отступил назад на полшага, словно показывая, как ему претит находиться рядом с туземцами.

- Господин Меллема, теперь вам известно, кто вы такой на самом деле.

Он повернулся к нам спиной, сошёл вниз по лестнице и сел в карету, ни на что не глядя и не произнося ни слова.

А твой отец всё ещё стоял, пригвождённый к полу, в состоянии полного ошеломления.

- Так вот какой у тебя ребёнок, рождённый от жены в законном браке! – зарычала я на господина. – И вот какова вся эта европейская цивилизованность, которой ты учил меня десяток лет! Её ты превозносил до небес и днём, и ночью? Он вынюхивал наш быт, лез в наше хозяйство и шпионил за частной жизнью, а потом явился и начал оскорблять и шантажировать? Да, да, шантажировать! А иначе, зачем ему лезть в чужие дела? Но очевидно, Анн, что господин даже не слышал моего гневного рычания. Хоть зрачки его и двигались, не моргающий взгляд его был устремлён на дорогу. Он по-прежнему ничего не слышал. Несколько работников прибежали, чтобы узнать, что тут происходит. Но увидев, что я всё ещё изливаю гнев на хозяина, тут же пустились врассыпную.

Я дёргала господина, царапала ему грудь ногтями, но он молчал, не чувствуя боли вообще. И только моя боль в собственном сердце, клокотала, ища выхода. Не знаю, о чём он сейчас думал. Возможно, вспомнил свою жену. Но как же было больно мне, Анн, ещё больнее от того, что он и знать не знал о моей боли, бушующей в груди.

Утомившись трясти и царапать его, я заплакала и села в изнеможении, точно старая одежда, наброшенная на стул. Уронила на стол мокрое от слёз лицо. Когда же придёт конец унижениям ньяи? Может ли любой, кто захочет, ранить её сердце? Неужели я должна проклинать своих покойных родителей за то, что те продали меня, заставив стать ньяи? Я никогда не проклинала их, Анн. Неужели этот человек, такой образованный, инженер, не понимает, что оскорбил не только меня, но и моих детей? Неужто мои дети – какая-нибудь урна для мусора, и в них можно швырять оскорбления? И наконец, почему мой господин, господин Меллема, Герман Меллема, этот широкоплечий, мускулистый и сильный гигант, не нашёл в себе сил, чтобы встать на защиту подруги жизни, матери своих детей? Какая тогда польза от такого человека? Ведь он был не только моим учителем, но и отцом моих детей, моим богом. К чему тогда все эти его знания и образованность? Какой тогда смысл в том, чтобы быть европейцем, которого почитают все туземцы? Какая тогда польза от того, что он мой учитель, отец моих детей и мог бог, если он не в состоянии даже себя защитить?

С того момента, Анн, иссякло всё моё уважение к твоему отцу. А его учение о самоуважении и гордости продолжало царствовать уже внутри меня. Он оказался ничуть не лучше Састротомо и его жены. Если уж даже перед таким лёгким испытанием он не выстоял, то я смогу позаботиться о своих детях сама, да и вообще всё смогу сделать сама. Но какая же боль была в моём сердце, Анн! Больше этого, видимо, не смогу я перенести в своей жизни.

Когда я подняла голову, глаза мои застилали слёзы, но сквозь них я увидела, что мой господин всё так же стоит на месте, не моргая, ошеломлённо глядя вдаль, на дорогу. На меня же – свою подругу жизни и главного помощника в жизни – он даже не глядел. Затем он закашлялся и медленно зашагал. Он тихо закричал, словно боясь, как бы его не услышали демоны:

- Мориц! Мориц!

Он поплёлся к лестнице, спустился, пересёк двор перед домом. Дойдя до дороги, он свернул направо, в сторону Сурабайи. На нём была только рабочая одежда, в которой он был в поле, да сандалии на ногах.

Твоего отца не было дома три дня. Но меня это не заботило. Я по-прежнему пыталась унять сердечную боль. На ночь он не вернулся. На следующий день тоже. Трое суток, Анн. Все пролитые мной слёзы за это время, намочившее подушку, были напрасны.

Всё делал Дарсам. Под вечер третьего дня он осмелился сам постучаться в мою комнату. Это ты тогда, Анн, открыла ему дверь дома и провела на второй этаж ко мне. Я никогда не думала, что он осмелится подняться туда. И одновременно с этим душевная боль и печаль превратились в переполняющий меня гнев. Но потом в голову мне пришла мысль, что, возможно, есть кое-что, что он счёл более важным, чем моя печаль и страдания. Дверь в мою комнату не была заперта. Её открыла ты, Анн. Возможно, ты уже забыла о том событии. То был первый и последний раз, как он поднялся туда, на второй этаж. Вот что сказал Дарсам:

- Дарсам обо всём позаботился, ньяи, хотя он и разбирается разве что, в чтении и письме. – Он говорил по-мадурски.

Я не ответила. О делах предприятия даже не думала. Я всё ещё лежала, растянувшись в кровати и обхватив подушку.

- Ньяи, не волнуйся. Я всё уладил. Ньяи, доверяй Дарсаму.

Как оказалось, ему и впрямь можно было доверять.

На четвёртый день я вышла из дома за пределы двора, забрала тебя из школы, ведь нельзя было допустить, чтобы то предприятие, в которое мы вдвоём вложили столько труда и сил, рухнуло вот так, зазря. Оно было всем тем, на чём держалась наша жизнь. Это предприятие, Анн, было моим первенцем, твоим старшим братом.

В конце своего рассказа мама расплакалась, снова ощутив всю боль унижения, на которое не смогла ни дать ответа, ни отомстить. Когда рыдания её утихли, она продолжила:

- Знаешь, в то время, когда мы вернулись с тобой домой, скольких людей я выгнала из дома и с предприятия? Более пятнадцати. А ведь именно они за один-два талена продавали Морицу информацию. А может статься, что и совсем бесплатно. Также твоя мама должна перед тобой извиниться, Анн. Мы с твоим отцом условились отправить тебя учиться в Европу, чтобы ты могла выучиться на учительницу, и я чувствовала, что совершила очень тяжкий грех, забрав тебя из школы. Ещё до того, как ты стала достаточно взрослой, я заставляла тебя усердно трудиться: каждый день, без выходных, без друзей и подруг, и всё потому, что тебе и впрямь не следовало их иметь, и всё из-за предприятия. Я научила тебя быть хорошей хозяйкой. А хозяева не должны брать себе в друзья работников. Недопустимо, чтобы они влияли на тебя. Но что поделаешь, Анн?

После приезда сюда инженера Меллемы произошли поистине великие перемены. О папе я узнала сама, никто мне не рассказывал этого. Вернулся он на седьмой день. На нём была на удивление чистая одежда и даже новые ботинки. Произошло это вечером после окончания работы. Мама, Роберт и я сидели перед домом. Пришёл папа.

- Молчите. Не обращайтесь к нему, – велела мама.

Чем больше он приближался к нам, тем отчётливее становилось видно его бледное, гладко выбритое лицо. Волосы на этот раз были уложены с пробором посередине. В нос нам ударил запах ароматного масла для волос, которым у нас дома никто не пользовался. А также запах спиртного, смешанного с пряностями. Он прошёл мимо нас, не здороваясь и не глядя, затем поднялся наверх и исчез. Вдруг Роберт встал, посмотрел на маму и сердито нахмурился:

- Мой отец не туземец! – и побежал за отцом, окликивая его.

Я посмотрела на маму. А мама, следившая за мной, медленно проговорила:

- Если хочешь, ты можешь последовать примеру своего брата.

- Нет, ма! – воскликнула я и обняла её за шею. – Я буду с мамой. Я такая же туземка, как и мама.

Вот так обстояли у нас на самом деле дела. Не знаю, присоединишься ли и ты к тем, кто унижает нас – таким как мой старший брат Роберт и инженер Мориц, мой сводный брат.

Не знаю, что там делал папа в доме. Нам это не было известно: двери комнат как на втором этаже, так и на первом, были заперты. Примерно через полчаса он вышел наружу, и на этот раз посмотрел на маму и на меня. Ничего не сказал. За ним следом шёл Роберт. Отец снова покинул двор, вышел на дорогу и скрылся. Роберт вошёл в дом с угрюмым лицом, разочарованный тем, что отец не обратил на него внимания. С тех пор я почти и не видела отца за все эти пять лет.

Время от времени он появлялся, но ничего не говорил, и вновь уходил, также не говоря ни слова. Мама отказалась от его поисков и не заботилась о нём. Она и мне запретила искать его. Даже говорить о нём было под запретом. Она велела Дарсаму снять со стены портрет отца и сжечь его во дворе, на глазах у всех домашних слуг и работников. Наверное, так мама отомстила ему.

Роберт поначалу молчал. И только после того инцидента он запротестовал: вбежал в дом, сорвал портрет мамы, висевший у неё в комнате, и сам сжёг его в своей комнате.

- Он может последовать за своим отцом, – сказала мама Дарсаму.

И этот вояка передал ему её послание, добавив от себя:

- Любой кто посмеет потревожить ньяи и нони, пусть это будете даже вы сами, синьо, будет зарезан вот этим косарём. Если хотите, синьо, можете попробовать – хоть сейчас, или завтра, или когда угодно. То же станется с вами, если вы будете искать господина…

Спустя два месяца после этого инцидента Роберт окончил школу ELS. Матери он ничего не сообщил, да и она не стала вникать в его дела. Он начал повсюду слоняться. Тихая вражда между моим старшим братом и мамой длится до сих пор вот уже пять лет.

Поначалу Роберт продавал всё, что попадало ему под руку на складе, кухне, дома, в конторе, а деньги оставлял себе. Мама же гнала прочь любого работника, попавшегося на краже любой вещи для Роберта. Затем уже мама запретила Роберту входить куда бы то ни было, за исключением собственной комнаты и столовой.

Прошло пять лет, мас. Пять лет. И вот наконец у нас появилось двое гостей: Роберт – гость моего брата, и ты, Минке – мой и мамин гость. Ты, мас, и только ты один.

6

Я уже пять дней, как жил в роскошном поместье в Вонокромо, и вот Роберт Меллема пригласил меня в свою комнату. Я вошёл, насторожившись. Мебели там было даже больше, чем в моей комнате. В ней был письменный стол со стеклянной столешницей. Под стеклом лежало крупное изображение грузового судна «Карибу», ходившего под британским флагом.

Выглядел он дружелюбно, хотя глаза его были немного покрасневшими, в них виделся какой-то дикий блеск. Одежда на нём чистая, но пропахла дешёвыми духами. Напомаженные волосы блестели и были уложены на левый бок. Симпатичный юноша, высокий, проворный и подвижный и вместе с тем сильный и вежливый. Он казался всегда задумавшимся о чём-то. И только его карие круглые глаза, что то и дело косились на меня, да насмешливо скривлённые губы наводили меня на беспокойство. Находиться с ним вдвоём в его комнате мне было неспокойно.

- Минке, – завёл он беседу, – По-видимому, тебе приятно жить здесь. Ты ведь одноклассник Роберта Сюрхофа, не так ли? Вы в одном классе в HBS.

Я кивнул, заподозрив неладное.

Мы уселись на стулья друг напротив друга.

- Если бы я учился в HBS, то уже должен был закончить учёбу.

- Почему же ты не продолжил учиться после школы?

- Это мать должна была позаботиться об этом, и она не выполнила свою обязанность.

- Жаль. Наверное, ты её не спрашивал.

- Нечего спрашивать. Это и так её обязанность.

- Возможно, мама сочла, что тебе не хочется продолжать учёбу.

- Судьбу не предугадаешь, Минке. Вот и сейчас так вышло. Я проиграл тебе, Минке – простому туземцу, зато студенту гимназии HBS. Да что толку говорить о школе? – он на миг замолк, глядя на меня своими круглыми карими глазами. – Я вот о чём хочу спросить тебя: как ты можешь здесь жить? Ты кажешься счастливым. Это из-за Аннелис?

- Верно, Роб, из-за твоей младшей сестры. А ещё из-за того, что меня пригласили.

Он откашлялся, а я тем временем рассматривал его лицо.

- Возможно, у тебя есть какие-то возражения? – спросил я.

- Тебе нравится моя сестра? – спросил он в ответ.

- Верно.

- Так жаль, что ты всего лишь туземец.

- Так плохо быть туземцем?

Он снова откашлялся, пытаясь подобрать слова. Взгляд его блуждал где-то по ту сторону окна. В это же время я начал рассматривать обстановку комнаты. Над его кроватью не было москитной сетки. Под ней – бутылка, из горлышка которой торчали остатки антимоскитной спирали, а вокруг бутылки был рассыпан пепел. Пол ещё не подмели.

Я перестал рассматривать пол, когда снова услышал его голос:

- В этом доме для меня слишком тихо, – он сменил тему разговора. – Может, тебе нравится играть в шахматы?

- К сожалению, нет, Роб.

- Да, очень жаль. А как насчёт охоты? Пойдём на охоту?

- К сожалению, нет, Роб, мне нужно учиться. Я не могу тратить время зря. Хотя, по правде говоря, я не против. Может быть, в другой раз?

- Ладно, в другой раз, – он дырявил меня взглядом, и я знал, что в этом взгляде таилась угроза.

Он хлопнул ладонью правой руки по бедру.

- А как насчёт прогулки прямо сейчас?

- Сожалею, Роб, мне нужно заниматься.

Достаточно долгое время мы молчали. Он поднялся и прикрыл дверную створку. Я поискал глазами что-то, о чём можно было поговорить, при этом оставаясь всё время начеку и будучи готовым к любым непредвиденным обстоятельствам. Моё внимание привлекло окно. Если он вдруг набросится на меня, я подскочу туда и выпрыгну наружу. Тем более, что у окна находился столик без цветочных горшков.

На стул Роберт бросил сложенный в несколько слоёв журнал. По его виду было понятно, что использовали его для подпорки ножки шкафа или стола.

- У тебя нет ничего почитать? – спросил я.

Он снова уселся на стул, отвечая на мой вопрос беззвучным смехом. Зубы его были белыми, ухоженными и блестящими.

- Ты под чтением понимаешь эту вот бумажку? – он указал глазами на помятый журнал. – Да, я как-то пролистал его.

Он взял его и вручил мне. В этот момент у меня возникло подозрение, что он что-то намерен сделать. Его острые глаза пронзали меня насквозь до самого сердца. Я вздрогнул. «Бумажкой» и впрямь оказался журнал. Обложка была порвана, но мне удалось прочитать часть названия: «Indi»…

- Это чтиво для лентяев, – резко сказал он. – Читай, если хочешь. Бери.

Судя по бумаге и чернилам, это было недавнее издание.

- Кем ты хочешь стать после окончания HBS? – внезапно спросил он меня. – Роберт Сюрхоф сказал, что ты будущий бупати.

- Это не так. Мне не хочется быть чиновником. Предпочитаю быть свободным, вот как сейчас. Да и кто назначит меня на пост бупати? А ты сам, Роб? – спросил я его в ответ.

- Я не люблю этот дом. И страну эту я не люблю. Здесь слишком жарко. А мне больше по душе снег. Я поеду в Европу. Буду плавать под парусом. Объезжу мир. Когда сяду на свой первый корабль, сделаю себе татуировки на груди и на руках.

- Это весьма забавно, – сказал я. – Я тоже хочу увидеть другие страны.

- Равно как и я. Если так, то мы можем хоть завтра отправиться вместе плавать и смотреть весь мир, Минке, ты да я. Мы могли бы сговориться, не так ли? Да, жаль, что ты туземец.

- Да, очень жаль, что я туземец.

- Ты только погляди на эту картинку с кораблём. Мне подарил её один друг. – Он воодушевился. – Он был членом экипажа «Карибу». Я как-то случайно столкнулся с ним в порту Танджунг Перак. Он много чего рассказал мне, особенно о Канаде. Я уже готов был отправиться с ним. Но он отказался. «Какой тебе смысл становиться моряком, – сказал он, – Ты ведь отпрыск богатого семейства. Просто оставайся дома. Если тебе хочется, то сам можешь купить корабль».

Он поглядел на меня замечтавшимся взором.

- Это было два года назад. Он больше не появлялся в порту Перак. Даже не писал. Наверное, он утонул.

- Может быть, мама и не отпустит тебя, – сказал я. – Кто же потом будет управлять делами этого огромного хозяйства?

- Ха, – фыркнул он. – Я уже взрослый человек и имею право решать сам за себя. Но я всё ещё колеблюсь. Не знаю, почему.

- Лучше поговори сначала с мамой.

Он покачал головой.

- Или с отцом, – предложил я.

- К сожалению…, – он глубоко вздохнул.

- Я ни разу не видел, чтобы ты разговаривал с мамой. Может быть, лучше мне передать это ей?

- Нет, спасибо. Я слышал от Роберта Сюрхофа, что ты паскуда.

Я почувствовал, как лицо моё покраснело от прилившей крови. И я тут же понял, что попал в его самое уязвимое место. Но и это было хорошо, ибо он выдавал тем самым то, что имел в виду.

- Любого оценивают со стороны как по-хорошему, так и по-плохому. И он тоже, со своей стороны, оценивает других людей. И я, и ты, и Сюрхоф, – сказал я.

- Я – нет, – резко ответил он. – Меня никогда не волновали слова и действия других, особенно то, что говорят обо мне. И уж тем более, о тебе. Вот только Сюрхоф говорил мне: «Поосторожнее с этим грязным туземцем, Минке, он поскуда самого низшего класса».

- Он прав. Любому следует соблюдать осторожность. И самому Сюрхофу тоже. Да и я не менее осторожен с тобой, Роб.

- Видишь ли, мне самому никогда бы и в голову не пришло – останавливаться в доме у чужих людей только из-за женщины, хотя меня часто приглашали погостить.

- Я уже говорил тебе, что мне нравится твоя младшая сестра. К тому же мама попросила меня пожить здесь.

- Хорошо, но просто, чтобы ты знал: это не я тебя приглашал сюда.

- Я это хорошо знаю. У меня до сих пор хранится письмо мамы.

- Дай-ка мне прочесть.

- Оно предназначено для меня, Роб, а не для тебя. Сожалею.

В его поведении и голосе чувствовалось всё более враждебное отношение ко мне. Его косой взгляд скользил по мне, пытаясь навести страху. Да и я сам почувствовал тревогу.

- Не знаю, женишься ты в итоге на моей сестре, или нет. По-видимому, маме и Аннелис ты нравишься. Только тебе следует помнить: я – сын, и к тому же старший отпрыск в этой семье.

- Моё присутствие здесь вовсе не связано с твоими правами, Роб. И уж точно не для того, чтобы ущемить их. Ты по-прежнему сын, да ещё и старший ребёнок в этой семье. Ничего не меняется.

Он откашлялся и осторожно почесал затылок, боясь испортить причёску.

- Я знаю, да и ты тоже, что в этой семье все настроены ко мне враждебно. Все игнорируют меня. Но кто-то за этим стоит. Теперь и ты сюда явился. Должно быть, ты один из них. А я здесь один, как изгой. Тебе не следует забывать, на что способен человек, ставший изгоем. – Слова его прозвучали как угроза, а губы при этом улыбались.

- Верно, Роб. Но и тебе не следует забывать собственные слова, потому что они могут обратиться против тебя самого.

В этот момент в его глазах, устремивших взгляд на меня, показалась задумчивость. Он оценивал мои силы. Я тоже последовал его примеру и улыбнулся, следя за каждым его движением. Если я замечу какое-то подозрительное движение, и – хоп – тут же выпрыгну из окна наружу. И он уже не схватит меня в этой комнате.

- Хорошо,– сказал он, кивнув. – А ещё не забудь, что ты – всего лишь туземец.

- О, конечно, я это всегда помню, Роб! Не волнуйся. Но и ты не забывай: в тебе самом тоже течёт туземная кровь. Да, я действительно не индо, у меня нет европейского происхождения, зато я приобрёл европейские познания, проучившись в школах у европейцев, раз уж ты преклоняешься перед всем европейским.

- А ты умён, Минке, как и подобает студенту HBS.

Этот короткий разговор, полный напряжения, казалось, отнял несколько часов. Позже я узнал, что длился он от силы десяток минут. К счастью, снаружи меня позвала Аннелис, и я извинился. И тут, к моему удивлению, Роберт, всё ещё сидевший на стуле, спокойно сказал:

- Иди, твоя ньяи ищет тебя.

Я остановился у двери и удивлённо уставился на него. Он же просто улыбнулся.

- Она твоя младшая сестра, Роб. Некрасиво так говорить. У меня тоже есть достоинство, и мне это неприятно…

Аннелис поспешно потащила меня за собой в столовую, как будто в той комнате случилось что-то очень важное. Мы уселись на диван с высокими подушками с покрывалом, вышитым пёстрыми цветами на кремовом фоне. Она прижалась ко мне теснее и с опаской прошептала:

- Не общайся с Робертом. А тем более – не ходи в его комнату. Я волнуюсь. Он с каждым днём меняется в худшую сторону. Уже дважды мама отказывалась платить его долги, мас.

- Какая у тебя нужда враждовать с собственным старшим братом?

- Это не так. Он должен работать, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Он может это, только не хочет.

- Хорошо. Но почему вы с ним должны держаться как враги?

- Это идёт не с моей стороны, уж поверь мне. Мама во всём права, а он не желает признавать её правоту, и то только потому, что мама – туземка. Но что делать мне?

Зная, что не следует вмешиваться в семейные дела, я больше не стал продолжать разговор. Между тем, вот о чём я подумал: что получил этот симпатичный парень от жизни в такой семье? От матери – ничего, от отца – тоже ничего, и тем более от сестры. Ни любви, ни сострадания. Теперь и я явился в этот дом, и он завидует мне. Это на самом деле естественно.

- А почему ты не выступишь в качестве примирителя, Анн?

- А зачем? Его возмутительный поступок заставил меня проклясть его.

- Проклясть? Ты его прокляла?

- Даже лица его видеть не хочу. Раньше у меня с ним и впрямь были очень хорошие отношения. А теперь – нет, до конца жизни. Нет, мас.

Мне стало жаль из-за попытки вмешаться в их дела. Да и её внезапно покрасневшее лицо ясно говорило о том, что она разгневана.

К нам присоединилась ньяи. В руках у неё была газета – S.N.v/d D.*. Она показала мне на короткий рассказ – Een Buitengewoon Gewoone Nyai die Ik ken**.

- Ты читал этот рассказ, ньо?

- Да, ма, в школе.

- Думаю, я знаю человека, который описан в этом рассказе.

Возможно, я побледнел, когда услышал её слова, хотя название рассказа было изменено. Но это было моё собственное сочинение, мой первый короткий рассказ, напечатанный не в аукционной газете. Несколько слов и предложений были и впрямь исправлены, но это всё ещё было то, что написал я сам. Сюжет истории был мой собственный, подсказанный воображением: я не заимствовал его у Аннелис, а приблизил к повседневной жизни мамы.

- Кто же это написал, мама?

- Макс Толленаар. А ты точно сочиняешь только рекламные объявления?

Прежде чем завязался разговор, я поспешил признаться:

- Это моё собственное сочинение, ма.

- Да, я так и догадалась. Ты и впрямь очень умён, ньо. Ни одному человеку из сотни не удалось бы так написать. Однако если в этой истории ты имел в виду меня…

- Я выдумал про вас, мама, – быстро выпалил я.

- Да, там и впрямь много чего не верно. Сама по себе история хороша, мас. Надеюсь, ты станешь таким же великим писателем, как Виктор Гюго.

- Ого! Она знает Виктора Гюго! А мне даже неловко спросить её, кто это. Она способна оценить и похвалить рассказ за его достоинства. Когда же она успела выучиться писательскому мастерству? Или это только пафос?

- Тебе доводилось читать Фрэнсиса Г. Фрэнсиса?

Я и впрямь почувствовал себя в полной растерянности. Такого я тоже не знал.

- Судя по всему, синьо, ты никогда не читал малайских книг.

- Малайских книг, ма? А они существуют? – пробормотал я.

- Жаль, что ты его не знаешь, ньо. Он написал много книг на малайском. Думаю, что он чистокровный китаец или индо-полукровка, не туземец. Да, жаль, если ты не интересуешься им.

* S. N. v/d D (голланд., аббревиатура) «Сурабайские новости дня» (Soerabaiaasch Nieuws van der Dag).

** Een Buitengewoon Gewoone Nyai die Ik ken (голланд.) – «Необычная обыкновенная ньяи, которую я знаю».

Она ещё долго рассуждала о мире литературы. И чем больше она говорила, тем больше меня терзали сомнения. Возможно, она просто хвасталась тем, что слышала когда-то от Германа Меллемы. Мои учителя достаточно много просветили нас относительно голландского языка и литературы. Но ни словом не обмолвились обо всём том, что она сказала только что. А моя любимая учительница, юфрау Магда Петерс, должно быть, знала гораздо больше, чем обычная ньяи. А между тем, эта ньяи даже пытается рассуждать о языке письменных произведений!

- Этот Фрэнсис, ньо, написал «Ньяи Дасиму» в настоящей европейской манере. Только на малайском языке. У меня есть эта книга. Возможно, тебе захочется почитать её.

Я только поддакнул. Что ей было известно о литературном мире? Да и почему ей так нравится читать рассказы, почему она пытается вникать в дела вымышленных героев всех этих авторов, и даже используемый ими язык, тогда как у неё перед глазами собственный сын, Роберт, совсем как неприкаянный? Подозрительно всё это.

Словно прочитав мои мысли, она спросила:

- Может быть, тебе захочется также написать о Роберте?

- Почему, ма?

- Так как ты молод. Конечно, тебе захочется написать о тех людях, которых ты знаешь, которые окружают тебя, интересны тебе. Вызывают у тебя симпатию или антипатию. И думаю, Роберт наверняка привлёк твоё внимание.

К счастью, за этим неприятным разговором вскоре последовал ужин. Роберт на нём не присутствовал. Но ни мама, ни Аннелис этому не удивились и даже не задавали вопросов. Служанка также ничего не спросила.

В середине трапезы мне пришла в голову идея передать им желание Роберта стать моряком и отправиться в Европу. Именно в этот момент ньяи сказала:

- Рассказы, ньо, всегда повествуют о людях и их жизни, а не о смерти. Да, пусть даже в них были показаны животные, великаны, боги или духи. И нет ничего труднее, чем понять самого человека. Вот почему в этом мире бесконечно создаются рассказы. С каждым днём они только множатся. Сама я не очень-то разбираюсь в этом. Как-то я прочитала одну статью, где говорилось примерно следующее: не следует недооценивать человека, который лишь выглядит таким простым, пусть даже зрение у вас зоркое, как у орла, ваш ум остёр, как бритва, осязание чувствительнее, чем у богов, слух может уловить жизненную музыку и причитания, но все ваши знания о человеке никогда не будут полными.

Мама полностью перестала есть. Наполненная ложка так и зависла у неё в руке рядом с подбородком.

- Я и правда за последние десять лет прочла очень много рассказов. Кажется, что каждая книга рассказывает историю о попытках человека выбраться из тупика или преодолеть свои трудности. А истории о счастье никогда не бывают интересными. И это не истории о человеке и его жизни, они скорее о рае, а его уж точно никогда не бывало на нашей земле.

Мама продолжила еду. Я же напряг всё своё внимание, чтобы ловить каждое её слово. В этот момент она действительно была моей неофициальной учительницей, дававшей самый настоящий урок.

И после еды она продолжила:

- Вот почему тебя наверняка заинтересует Роберт. Он постоянно ищет себе неприятностей, а потом не может из них выбраться. Это примерно так и называется – трагедия. Он такой же, как и его отец. И, возможно, посредством твоего рассказа – если ему захочется его прочесть – он сможет поглядеть в зеркало и увидеть там себя самого. Может, он изменит своё поведение. Кто знает? Только умоляю тебя: прежде чем напечатать его, позволь сначала мне прочитать. Так, возможно, удастся избежать многих ошибочных образов и оценок.

Я и правда готовил рассказ о Роберте. Предупреждение, сделанное ньяи, было несколько неожиданным. Я чувствовал на себе взгляд её зорких орлиных глаз, который вторгался в мои – рассказчика – права. Публикация моего первого рассказа воодушевила меня. Но это дуновение успеха не могло подстегнуть меня писать о Роберте. Мама своими орлиными глазами остановила этот процесс на полпути.

Всё, что обсуждалось за ужином, погрузило меня в глубокие раздумья. Конечно, прочла она много. Полагаю, что господин Герман Меллема был действительно мудрым и терпеливым учителем, а ньяи – хорошей ученицей, способной развиваться самостоятельно, усвоив от своего господина правильную модель понимания. То, что я недополучил в школе, я могу собрать прямо здесь, в семье этой наложницы. Кто бы мог подумать? Может быть, она лучше понимала Роберта Меллему? То, что она говорила об этом молодом человеке, питающем ненависть к туземцам, лишь показывает всю глубину её беспокойства о своём старшем отпрыске.

Об этом долговязом парне я пока мало что знаю. Возможно, он, как и мать, много читает. Тот журнал, что он мне дал, оказался не обычным чтивом. Возможно, он взял его из домашней библиотеки или даже получил из рук почтальона, но маме не отдал. Может статься, что он его так и не закончил читать. Не знаю. Все статьи были посвящены Нидерландской Индии: самой стране, её населению и проблемам. Была среди них и статья о Японии, тоже более-менее связанная с Ост Индией. Эта статья обогатила мои знания о Японии, о которой в последние месяцы ходило много толков.

Никто из моих одноклассников не проявлял интереса к этой стране и её народу, хотя пару раз её и упоминали на наших школьных дискуссиях. Товарищи считают, что она ещё не успела проявить себя, чтобы о ней заговорили. Они поспешно обобщали всех японцев, ставя их в один ряд с проститутками, заполонившими Кембанг Джепун, небольшие кафе, рестораны и парикмахерские, и разносчиками и их бакалейными лавками, что ни в коей мере не могло отразить те заводы в этой стране, что бросали вызов современной науке и знаниям.

Во время одной такой школьной дискуссии, когда мой учитель, господин Ластендинст, попытался привлечь внимание учеников к этой теме, большинство студентов просто тихо болтали между собой. Он сказал:

- В научной области в Японии тоже наблюдается оживление: Китосато обнаружил чумную палочку, Сига выявил возбудителя дизентерии. Таким образом, Япония тоже смогла послужить на благо человечеству. Он сравнил это с вкладом в цивилизацию, внесённым голландцами. Заметив, что только я один проявляю интерес к лекции и делаю пометки, менеер Ластендинст спросил меня своим менторским тоном:

- Эй, Минке, вот вы – представитель яванского народа в этом классе, – ответьте: какой вклад внесла ваша нация в развитие человечества?

Такой неожиданный вопрос застал меня врасплох; да и, возможно, все наши боги в коробке даланга-кукловода утратили бы дух, если бы им нужно было отвечать. Так что, самым эффективным способом уйти от ответа было просто заявить: «Я, менеер Ластендинст, в настоящий момент не смог бы вам ответить».

И мой учитель отреагировал на это сладкой, слишком сладкой улыбкой.

Приведу здесь небольшую выдержку из моих записок о Японии. После того, как Роберт дал мне журнал, мои заметки о ней значительно пополнились, прежде всего – об активном обсуждении Японией своей оборонной стратегии. Я не особо в этом разбираюсь, вот почему и сделал себе заметку. По крайней мере, на школьной дискуссии можно будет этим блеснуть.

Говорилось о давнем соперничестве между японской армией и флотом. Затем выбор был сделан в пользу морской оборонной стратегии. Армия же с её многовековой самурайской традицией осталась недовольна.

Как насчёт самой Нидерландской Индии? В статье говорилось так: Нидерландская Индия не наделена морскими силами, только сухопутными. Япония же состоит из островов, а Нидерландская Индия – это архипелаг, цепь островов. Почему же Япония отдаёт приоритет океану, а Нидерландская Индия – суше? Разве у них не одна и та же задача – оборона (извне)? Не было ли падение Нидерландской Индии и попадание её в руки англичан почти столетие назад обусловлено слабостью её флота? Почему никто не извлёк из этого урок?

Я также узнал из того журнала: у Нидерландской Индии вообще не было своего флота. Военные корабли, которые снуют туда-сюда в Ост Индии, принадлежат не ей, а королевству Нидерланды. Денделс превратил Сурабайю в стоянку военно-морских сил ещё в те времена, когда у него вообще не было ни одного корабля! И спустя почти сто лет никто даже не подумал о необходимости Голландской Индии иметь собственный флот. Почтенные господа политики доверили оборону страны британским военно-морским силам в Сингапуре и американскому флоту на Филиппинах.

В статье было сделано предположение на тот случай, если случится война с Японией. Что будет с Нидерландской Индией, воды которой не были защищены от нападения, тогда как военно-морской флот королевства Нидерландов лишь изредка их патрулировал? Не повторится ли опыт 1811 года, приведший к потерям для голландцев?

Не знаю, читал ли, изучал ли это Роберт когда-нибудь. Вполне возможно, что он знал, как следует знать любому молодому человеку, что мечтает о путешествиях по миру в качестве моряка на корабле. Приверженец идеи о превосходстве европейской крови, он, видимо, полагался на превосходство белой расы.

В статье также говорилось, что Япония пытается подражать Англии в господстве на морях. Автор предостерёг от высмеивания этой нации и отождествления её с обезьянами. По его словам, в начале любого развития и роста все занимаются подражанием. Мы тоже подражали взрослым в детстве. Только потом дети взрослеют и сами начинают развиваться…

Разговор о войне между Жаном Марэ и Телингой, услышанный мной, я записал так:

Жан Марэ: Роли людей переходят от поколения к поколению, от одной нации к другой, передаются одним народом другому. В прошлом цветные колонизировали белых, а сейчас белые завоёвывают тех, у кого тёмная кожа.

Телинга: За последние три века белые ни разу не терпели поражения. За три века! Правда, одни белые люди могут победить других белых. Но цветным ни за что не победить белых. Как в течение ближайших пяти веков, так и вообще никогда.

А Роберт хочет стать матросом на корабле, поступить туда как европеец. Он мечтает отправиться в плавание на «Карибу» под флагом Англии – небольшой страны, где никогда не заходит солнце…

7

У меня было такое ощущение, как будто я заснул не так давно. Нервный стук в дверь моей комнаты разбудил меня.

- Минке, проснись, – донёсся до меня голос ньяи.

Я обнаружил, что у двери стоит мама со свечой в руке. Волосы её были немного растрёпаны. В этой утренней мгле в доме царило лишь тиканье маятника.

- Который час, мама?

- Четыре. Тут кто-то спрашивает тебя.

На кресле во мраке сидел какой-то человек. Чем больше приближалась к нему свеча, тем становилось понятнее: это агент полиции! Он встал и отдал честь, затем заговорил со мной по-малайски с яванским акцентом:

- Господин Минке?

- Да.

- Мне поручено забрать вас с собой. И прямо сейчас, – и он протянул письмо.

Его слова оказались правдой. Это была повестка из полицейского участка в городе Б., подтверждённая в участке полиции в Сурабайе. Моё имя было там чётко и ясно указано. Мама тоже прочла её.

- Ты что-то совершил за это время, ньо? – спросила она.

- Ничего, – в беспокойстве ответил я, но уже начал сомневаться в себе. Я вспоминал и рылся в памяти, выстраивая в ряд всё, начиная с прошлой недели. И повторил:

- Нет, ничего, мама.

Вошла Аннелис. На ней было длинное чёрное платье из бархата. Волосы растрёпаны, а глаза всё ещё сонные. Мама подошла ко мне:

- Этот агент не говорил, в чём ты виноват. И в письме об этом тоже ни слова. – И обратившись к агенту полиции, она заявила, – он вправе знать, в чём дело.

- Об этом у меня нет указаний, ньяи. А раз в письме ничего не указано, значит, знать о том пока не должно даже само заинтересованное лицо.

- Это не так, – возразил я. – Я Раден мас*, и со мной нельзя обращаться подобным образом.

Я ждал от него ответа, но увидев, что он молчит, не зная, что ответить, продолжил:

- У меня Forum Priviligiatum**.

- Этого никто не может отрицать, господин Раден мас Минке.

- Тогда почему вы так поступаете со мной?

* Раден мас – аристократический титул мужчины знатного происхождения на Яве.

** Forum Priviligiatum (лат.) – равный перед судом в правах с европейцами статус туземной знати, вплоть до титула Раден мас или его эквивалента, а также детей и внуков бупати (регента).

- Мне приказано только доставить вас, господин. Тому, кто отдал такой приказ, об этом деле известно не больше моего, господин Раден мас, – сказал он в свою защиту. – Подготовьтесь, пожалуйста, господин. Мы немедленно тронемся в путь. В пять часов мы должны быть уже на месте.

- Мас, почему тебя хотят увезти? – в страхе спросила Аннелис.

В её голосе я уловил дрожь.

- Он не хочет говорить, – коротко ответил я.

- Анн, уложи вещи Минке и принеси сюда, – велела ньяи, – неизвестно ещё, на сколько дней его увезут. Разве ему нельзя сначала принять душ и позавтракать?

- Конечно, ньяи, ещё есть немного времени.

Он дал мне полчаса.

Я заметил в столовой Роберта, который наблюдал со своего места за всем происходящим. И вместо приветствия он только зевнул. Отправившись в ванную, я начал взвешивать разные возможности объяснить, что происходит. Или за всем этим стоит Роберт, написавший на меня ложный донос. И вчера вечером, и сегодня он не явился к ужину. Я вспоминал одну его угрозу за другой. Что ж, если правда, что за всем этим переполохом стоишь ты, я этого тебе так просто не забуду, Роб.

Когда я вернулся снова в гостиную, были поданы кофе и пирожные, и полицейский с аппетитом завтракал. Он стал вежливее, получив угощение. Похоже, он не испытывал ни к кому из нас личной неприязни. Даже что-то весело рассказывал.

- Ничего плохого не случилось, ньяи, – заявил он наконец. – Господин Раден мас Минке вернётся сюда самое большее через две недели.

- Вопрос не в том, когда он вернётся – через две недели или месяц. Его арестовали в моём доме, и я имею право знать, в чём тут дело, – настаивала ньяи.

- Я действительно не в курсе. Прошу прощения. Вот почему задержание производится так рано, ньяи: чтобы никто не узнал.

- Чтобы никто не узнал? Как такое возможно? Вы ведь уже встречались с охранником, прежде чем встретились со мной, не так ли?

- Если так, то вы можете позаботиться о том, чтобы охранник тоже молчал.

- Так не делается, – сказала мама. – Я буду требовать объяснений в полицейском участке.

- Так даже лучше. Так вы, ньяи, скорее получите объяснения. И, должно быть, самые точные.

Аннелис, всё ещё стоявшая с чемоданом в руках, подошла ко мне, не в силах говорить. Поставила чемодан и сумки на пол. Схватила мою руку и сжала её. Руки её немного дрожали.

- Сначала позавтракайте, господин Раден мас, – предупредил полицейский. – В участке, скорее всего, такого хорошего завтрака не найдётся. Нет, не хотите? Ну, тогда поехали.

- Я тут же вернусь, Анн, мама. Наверняка, произошла какая-то ошибка. Верьте мне.

Аннелис не желала выпускать мою руку.

Полицейский агент поднял мои вещи и вынес их.

Аннелис крепко держала мою руку, когда я выходил вслед за полицейским агентом из дома. Я поцеловал её в щёку и высвободился из её рук. Она по-прежнему молчала.

- Надеюсь, всё будет хорошо, ньо, – благословила меня ньяи. – А ты, Анн, помолись за его благополучие.

Ожидавший нас экипаж оказался не полицейской каретой, а обычной наёмной двуколкой. Мы сели и направились в сторону Сурабайи. Значит, этот агент повезёт меня в Б. И я представил себе тем ранним тёмным ещё утром каждый дом, виденный мной когда-то в Б. В какой же из них мы направляемся? В полицейский участок? В тюрьму? В гостиницу? Частные дома, разумеется, даже не считались.

Наша двуколка была единственной, катившей по дороге. Тележек с нефтяными бочками, что обычно на заре начинают двигаться с нефтеперерабатывающего завода D.P.L., по двадцать, а то и тридцать штук зараз, что-то пока не видно. Один-два торговца тащат овощи, чтобы продать на рынке в Сурабайе. Да и полицейский тот держал рот на замке, словно никогда в жизни не учился говорить.

Может быть, Роберт и впрямь оклеветал меня, но почему мы направляемся в Б.?

Свет керосиновых ламп на нашей двуколке с трудом пробивался сквозь туманную темень утра. Словно кроме меня, агента полиции, кучера и лошади на улице не было больше ни одного живого существа. Я представил себе безудержно плачущую Аннелис. А ньяи наверняка в смущении, волнуясь, как бы моё задержание не набросило дурную тень на предприятие. Роберту Меллеме будет повод покаркать: что ж, значит прав был Сюрхоф!

Двуколка доставила нас в полицейский участок Сурабайи. Меня учтиво попросили присесть и подождать в приёмной. У меня возникла мысль о том, чтобы порасспросить их о своём деле. Но казалось, что в самой атмосфере этого туманного утра объяснений никому давать не хотелось. И я не решился спросить. Между тем, двуколка всё ещё поджидала у здания участка. Агент полиции оставил меня одного, не сказав ни слова.

Как же долго. И солнце никак не всходит. Да и когда оно взошло, то не смогло рассеять туман. Эти серые капельки воды господствовали над всем, проникая даже вглубь моих лёгких. Затем оживилось движение перед зданием полицейского участка: двуколки, экипажи, пешеходы, разносчики, рабочие. А я по-прежнему сидел в одиночестве в приёмной.

Было без четверти девять, когда вновь появился тот полицейский. Казалось, он часок отоспался и принял тёплый душ. Я же чувствовал вялость, устав от ожидания. У меня по-прежнему не было возможности задать вопрос.

- Пойдёмте, господин Раден мас, – дружелюбно пригласил он.

Мы снова поднялись в двуколку и направились к вокзалу. На этот раз он же положил мои вещи и вновь выгрузил их в повозку и доставил их в билетную кассу. Он сунул туда письмо и получил два билета в первый класс. Сейчас экспресс не отходил. Ох, значит, придётся сесть в медленный пассажирский поезд.

Разумеется, сели мы в вагон этого тоскливого поезда, направлявшегося на запад. Сам я на таких поездах никогда не езжу. Только экспрессом, если он ходит. За исключением… Да, за исключением, разве что, пассажирского от Б. до моего родного города Т.

Полицейский агент снова молчал. Я сел у окна, он – передо мной.

В вагоне было немного пассажиров. Помимо нас двоих были только трое европейцев и один китаец. Кажется, всем было скучно. На первой же остановке пассажиров стало меньше: двое сошли, включая китайца. Новых пассажиров не было.

Я ездил по этому маршруту десяток раз, так что пейзаж в окне не был мне интересен. В Б. я обычно останавливался в гостинице, чтобы утром на следующий день продолжить свой путь в Т. Сейчас же я не попаду в гостиницу. По крайней мере, это будет полицейский участок.

Чем дальше мы едем, тем скучнее панорама за окном: бесплодная земля, иногда серая, иногда белёсо-жёлтая. Я заснул на голодный желудок. Будь, что будет.

Ох уж этот мир человеческий! Иногда на горизонте появлялась плантация табака, затем она уменьшалась и исчезала, уносимая мчащимся поездом. Появлялись снова, уменьшались и исчезали. И снова рисовые поля, сухие, засеянные вторичными культурами, почти готовыми к сбору урожая. Поезд ползёт медленно, изрыгая густой, чёрный дым, искры и пыль. Почему всем этим завладели на англичане? Почему голландцы? Почему не японцы? А что было бы, если бы то были японцы?

Полицейский прикоснулся ко мне, и я проснулся. Рядом со мной он расстелил ткань, служившую скатертью, выложив на ней свою провизию: жареный, блестевший от масла рис, украшенный сверху яичницей-глазуньей, и приборы – ложка, вилка, куски жареной курицы в кульке из банановых листьев. Возможно, всё это предназначалось мне. Любой полицейский агент дважды подумал бы, прежде чем предлагать такую трапезу: уж слишком она была роскошной. Рядом с кульком стояла прозрачная бутылка с какао – напитком, с которым многие туземцы даже не были знакомы.

Ближе к пяти вечера нашим глазам наконец предстал мрачный город Б. Полицейский всё ещё молчал. Хотя мои вещи по-прежнему нёс. Я его не останавливал. Кто он такой, этот полицейский агент нижнего, первого, класса, по сравнению со мной – учеником гимназии HBS? В лучшем случае, умеет немного читать и писать по-явански и по-малайски.

На двуколке мы выехали с вокзала. Куда мы едем? Мне знакомы были эти каменные улицы, от белизны которых слепило глаза. Не в гостиницу, не в съёмные номера, и не в полицейский участок Б.

Площадь выглядела пустынной: то тут, то там проглядывали коврики бурой травы с проплешинами и неровными краями. Куда же меня везут? Наёмная двуколка направилась к дому бупати и остановилась на некотором расстоянии от каменных ворот. Какая связь между моим делом и домом бупати Б.? Мысли начали копошиться в голове. Полицейский слез первым и позаботился о моих вещах, как и прежде.

- Прошу вас, – неожиданно обратился он ко мне на вежливом яванском.

В его сопровождении я прошёл в здание регентства, расположенное напротив дома бупати. Пустая контора, без всяких украшений на стенах, приличной мебели и единой души внутри. Единственная, бывшая там мебель тикового дерева – грубой отделки, не покрытая лаком, по-видимому, вырезанная наспех, без продуманного плана о том, где она будет использоваться. После роскошного дома в Вонокромо попасть в такое помещение – всё равно, что посетить амбар с урожаем. Может быть, чуть более роскошный, чем курятник Аннелис. Скорее всего, то был кабинет для допросов. Там было лишь несколько столов, немного стульев и пара длинных скамеек. Также имелись полки со стопками бумаг и несколько книг. Орудий пыток не было. Только чернильницы на каждом столе.

Полицейский агент снова оставил меня в одиночестве. Я ждал его уже второй раз. Солнце уже зашло, а его ещё не было. Неоднократно прогремел большой барабан главной мечети, а следом за ним раздался унылый голос муэдзина, призывающего на молитву. Фонарщик уже зажёг уличные фонари. В конторе также стемнело. И ещё там роились бесноватые комары, набросившиеся на единственную живую душу в комнате. Какая наглость! Я выругался. Так-то тут обращаются с Раденом мас, да ещё и учеником HBS, образованным человеком и потомком яванских раджей?

Одежда начала липнуть к телу, а от тела теперь несло противным запахом пота. Никогда мне ещё не приходилось выносить таких мучений.

- Тысяча извинений, ндоро* Раден мас, – полицейский агент вежливо вывел меня из тёмного, кишащего комарами, помещения. – Позвольте мне препроводить вас на веранду.

Он в очередной раз поднял и понёс мои вещи.

* Бендоро, ндоро (яван.) – обращение к знатному яванцу.

Что ж, значит мне предстояла встреча с бупати города Б. О боже! Что же ему нужно от меня? Неужели мне, ученику гимназии HBS, придётся ползать на коленях и отвешивать низкие поклоны в конце каждой своей фразы перед тем, кого я совершенно не знаю?

По пути на веранду, где уже горело четыре лампы, мне даже захотелось расплакаться. Какой смысл изучать науки, получать европейские знания и вертеться в кругу европейцев, если в конечном итоге придётся вот так пресмыкаться, ползать, как улитка, и кланяться какому-то царьку, который ещё, может, к тому же и неграмотный? О боже, боже! Предстать перед бупати – это то же самое, что быть готовым снести все оскорбления, не имея возможности защитить себя. Никогда я не позволял кому-либо так обращаться с собой. Почему я должен позволить это сделать кому-то сейчас? Да разрази его гром!

Ну вот, я был прав! Этот полицейский агент – какая наглость! – попросил меня снять обувь и носки. Это только начало великого унижения. Какая-то таинственная сила заставила меня следовать его приказу. Подошвы моих ног ощущали холод пола. Он дал мне знак, и я стал ступенька за ступенькой подниматься вверх. Указал место, где мне следует примоститься: прямо перед креслом-качалкой. Один из моих учителей сказал: «Кресло-качалка – одна из самых прекрасных реликвий, оставшихся со времён Ост-Индской компании до того, как она обанкротилась». Ох, кресло-качалка, ты сейчас станешь свидетелем того, как я буду унижаться, прославляя какого-то неизвестного бупати. Вот проклятие! Что сказали бы мои друзья, доведись им увидеть, как я здесь ползаю на коленях, точно безногий, всё ближе и ближе к этому наследию эпохи Ост-Индской компании до её фиаско – этому неподвижному креслу-качалке, плотно придвинутому к стене веранды?

- Да, двигайтесь на коленях, ндоро Раден мас, – этими словами полицейский меня, словно буйвола, загонял в грязевую яму.

И все эти десять метров я прошёл на коленях, проклиная более чем на трёх языках всё и вся.

Пол вокруг меня был украшен то тут, то там россыпями ракушек. А ещё пол сиял, отражая свет четырёх масляных ламп. Мои школьные товарищи и впрямь от души смеялись бы надо мной, увидев этот спектакль: человек, привыкший твёрдо ступать по земле обеими ногами, вынужден теперь ползти на четвереньках, помогая себе руками. О Аллах, о предки мои, зачем вы создали этот обычай, унижающий достоинство ваших собственных потомков? Вам никогда и в голову не приходило, предки мои, предававшиеся подобным излишествам, что ваши потомки могут быть великими без всякого самоуничижения. Недотёпы! Как вам только хватило духа передать нам по наследству подобный обычай?

Я остановился перед креслом-качалкой. Уселся на пол, подложив под собой ноги, как требовал обычай, продолжая про себя ругаться на трёх языках. Всё, что я мог видеть перед собой, это низкая резная скамейка, а на ней – подушечка для ног из чёрного бархата. Точно такого же, как на платье Аннелис, что было на ней сегодня утром.

Ну что ж, вот я сижу на полу, преклонив колени перед этим проклятым креслом-качалкой. Что за дела у меня с бупати города Б.? Никаких. Мы не родственники, не семья, не знакомые, и уж тем более не друзья. Сколько же продлятся эти страдания и унижения? Сколько ещё ждать мне, пока меня так мучают и унижают?

Раздался скрип открываемой двери. Всё ближе доносилось шлёпанье ног в кожаных сандалиях. Мне припомнилось точно такое же шарканье ног господина Меллемы в ту злополучную ночь. С того места, где я находился, мне уже стали видны медленно приближающиеся сандалии. И в них – чисто вымытые ноги. Ноги мужчины. Над ними – батиковая юбка-каин с широкой складкой.

Я поднёс ко лбу сложенные как для молитвы ладони, как часто видел до сих пор: так делали придворные в присутствии моих дедушки и бабушки, а также родителей во время празднования Лебарана*. Точно так же, как они, и я сейчас не опущу их обратно, прежде чем этот бупати не расположится удобно в своём кресле.

* Лебаран – мусульманский праздник окончания поста в Рамадан, также известный как Ид Аль-Фитр.

Когда я поднял ладони, мне показалось, что все знания и науки, изучаемые мной год за годом, вмиг исчезли. Растворилась и вся красота того мира, который обещал людям научный прогресс. Затерялся энтузиазм, с которым мои учителя учили меня приветствовать новый светлый завтрашний день всего человечества. Я даже не знаю, сколько ещё раз мне придётся вот так поднимать свои ладони ко лбу и кланяться. Такое поклонение – это возвеличивание предков и высоких вельмож посредством самоунижения и смирения. И как можно ниже, по возможности, до самой земли! Ну, нет, своим детям и внукам я не позволю пройти через такое унижение.

Вошедший человек – бупати Б. – прочистил горло. Затем медленно уселся в кресле-качалке и скинул сандалии, оставив их за скамеечкой, и водрузил свои благородные ноги на бархатную подушечку. Кресло начало немного покачиваться. Вот проклятье! До чего же медленно идёт время. Каким-то предметом, по моим ощущениям, довольно длинным, он легонько стукнул меня по непокрытой голове. И я должен ещё оказывать почтение этому наглому типу? На каждое такое лёгкое похлопывание я должен отвечать благодарным поклоном? Проклятье!

После пяти ударов этот предмет был убран в сторону и теперь уже просто висел рядом с креслом: то была плеть для лошади, изготовленная из гениталий быка, с ручкой, обтянутой тонкой кожей.

- Эй, ты! – хрипло произнёс он.

- Я, мой высокочтимый господин бупати! – выговорил мой рот. Руки же механически сложились в который уже раз у лба, тогда как про себя я слал которое по счёту проклятие.

- Эй, ты, почему явился только сейчас? – голос его уже доносился более отчётливо из простуженного горла.

Мне показалось, что голос этот я уже слышал раньше. Лишь простуда мешала мне получше вспомнить его. Нет, не может быть, чтобы это был он! Просто невозможно! Нет! Я всё ещё сидел, не понимая, что тут творится, и потому сохранял молчание.

- Не зря у господина губернатора имеется почтовая служба: она смогла доставить мои письма тебе точно по адресу.

Всё верно, это его голос. Но это невозможно! С чего вдруг? Невозможно. Мне просто померещилось.

- Почему ты молчишь? Настолько выучился, что теперь считаешь зазорным для себя читать мои письма?

Верно, это его голос! Я снова поднёс руки ко лбу, кланяясь, но на этот раз немного поднял голову и заглянул вверх. О Аллах! Это и впрямь был он!

- Батюшка! – воскликнул я. – Простите меня!

- Отвечай! Тебе что, унизительно отвечать на мои письма?

- Тысяча извинений, батюшка. Нет.

- Почему не отвечал на письма своей матери?

- Батюшка, тысяча извинений.

- И на письма старшего брата тоже?

- Простите, батюшка, тысячу раз прошу у вас прощения. По воле случая меня не было тогда на месте. Я жил по другому адресу. Простите, простите меня.

- Значит, ты в школу только за тем ходил, чтобы научиться обманывать?

- Тысячу раз виноват, батюшка.

- И ты полагаешь, что все тут слепые, не знают ничего о том дне, когда ты перебрался в Вонокромо? И письма те с собой взял, не прочитав?

Плеть из бычьих гениталий качалась в его руках. У меня встали дыбом волосы в ожидании, что она вот-вот падёт на моё тело и исхлещет, как необъезженного коня.

- Тебя что, ещё и унизить перед всеми, выпоров этой вот плетью?

- Для меня большое унижение быть высеченным перед всеми, словно дикий конь, – решительно ответил я, не выдержав такого мучения, – но также и честь великая, если на то будет приказ отца, – продолжал я с ещё большей твёрдостью.

Я буду держаться с ним как мама с Робертом, Германом Меллемой, с Састротомо и его женой.

- Распутник, – сердито прошипел он. – По той же причине я когда-то забрал тебя из школы ELS в Т. Да ещё и такой молодой! Чем дольше ты учишься, тем больше распутничаешь. Надоело тебе играть с девчонками-сверстницами, так ты под крылышко какой-то там ньяи пристроился! Что же из тебя выйдет?

Я молчал. Только в сердце моём всё бушевало: так ты ещё и оскорбляешь меня, потомок раджей, муж моей матери. Ладно, отвечать не стану. Ну, давай, продолжай, потомок яванских раджей! Только вчера ты был инспектором на оросительных каналах, а сейчас вдруг стал бупати, маленьким царьком. Ну, хлестай же меня своей плетью, ведь тебе и невдомёк, что наука и знания открыли новую главу в этом мире человеческом.

- Твой дедушка готовил тебя к тому, что ты станешь бупати, почитаемым всеми… самый умный ребёнок в семье… самый умный в городе… О боже, что же станет с этим ребёнком?!

Ладно, продолжай, царёк!

- Единственное оправдание тебе – то, что ты перешёл в следующий класс.

Я могу дойти и до одиннадцатого класса! – кричала от боли моя душа. Ладно, покажи всю свою глупость, царёк.

- Ты не думаешь, что это опасно? Засел там, у ньяи этой, как в гнезде, а что, если её хозяин озвереет и застрелит тебя, или, может, парангом зарубит? Иль мечом, иль кухонным ножом… Или задушит? Что тогда с тобой станет? Во всех газетах раструбят, кто ты, и кто твои родители. Какой позор падёт на твоих родителей! Ты об этом ни разу доселе не подумал?

Как и мама, я был готов оставить всю эту семью. В душе я завыл ещё громче. В этой семье меня только душили рабскими путами. Ну, давай, давай, продолжай, потомок яванских раджей! Продолжай! Я ведь тоже могу не выдержать и взорваться.

- Разве ты не читал в газетах: твоего отца завтра вечером будут чествовать по случаю назначения его бупати? Бупати Б.! Будут присутствовать все: господин ассистент резидента, господин резидент Сурабайи, господин контролёр и бупати соседних областей. Возможно ли такое, чтобы ученик гимназии HBS не читал газет? И если ты не читал, то неужели некому было сообщить тебе об этом? Разве эта твоя ньяи не могла тебе прочесть газету?

На самом деле, меня и впрямь никогда не интересовали новости о кадровых перестановках среди чиновников: повышения, увольнения, переводы, выходы на пенсию. Мне до этого нет дела. Мир аристократов – не мой мир. Мне-то что: этого назначили ведать прививками от оспы, а того – с позором выгнали со службы за растрату? Мой мир – это не должности, звания, жалованье и растраты. Мой мир – это мир человеческий со всеми его проблемами.

- Слышишь, ты, беспутный сын? – заявил он тоном новоиспечённого чиновника, что вновь воодушевился. – Ты что-то беспечным стал, пока там о чужой ньяи заботишься. Позабыл о своих родителях и о сыновнем долге. Может, ты и впрямь жениться захотел? Ладно уж, в следующий раз поговорим об этом. Сейчас у меня к тебе другое дело есть. Слушай внимательно. Завтра тебе придётся выступить в роли переводчика. Смотри только не опозорь меня и всю нашу семью перед резидентом, помощником резидента, контролёром и соседними бупати.

- Да, батюшка, слушаюсь.

- Ты сможешь быть переводчиком?

- Смогу, батюшка.

- Ну что ж, на сей раз облегчил ты душу родителю своему. Я уже начал было волноваться, как бы не пришлось господину контролёру выполнять эту задачу. Представь себе, что было бы, если бы на приеме в честь моего назначения среди важных сановников моего собственного сына не оказалось? Когда ещё тебе выпадет случай познакомиться с такими высокими лицами? Это лучший шанс для тебя. Жаль, что ты такой строптивый. Возможно, ты просто не понимаешь, что родитель твой прокладывает путь тебе к высшим чинам. Повсюду распространилась весть о том, что ты у нас самый умный в семье. Или, может, тебе ньяи дороже чинов?

- Нет, батюшка.

- Пусть будет лёгким твой путь к высшим чинам.

- Да, батюшка.

- Ну вот, иди, покажись своей матери. Ты, видимо, и впрямь не намерен был домой возвращаться. Стыдно-то как! Пришлось даже просить господина помощника резидента о помощи! Доволен ты, что тебя изловили как ночного вора? Нет у тебя ни капли стыда. Хотел уже забыть даже собственной матери в ноги поклониться. Чтоб порвал с той никчёмной ньяи!

Разумеется, на это я ничего не ответил, а лишь склонился в поклоне. Вслед за тем таким же путём: на коленях, помогая себе руками, я пополз обратно, унося с собой всю тяжесть раздражения, словно улитка, что носит свою раковину на спине. Направлением моим было то место, где я снял обувь и носки, и откуда началось всё это проклятие. Ни один туземец не смеет появиться в обуви рядом с домом бупати. Держа ботинки в руках, я прошёл мимо веранды во внутренний двор. Тусклый свет фонарей указывал путь на кухню. Я рухнул на ветхое кресло, позабыв про вещи, что привёз с собой. Кто-то сунулся посмотреть на меня. Я сделал вид, что ничего не замечаю. Мне подали чашку чёрного кофе, и я проглотил его залпом.

Возможно, не появись мой старший брат, я бы так и уснул на том месте. Изобразив на своей физиономии свирепый вид, он заговорил по-голландски:

- По всей видимости, ты забыл про нормы приличий, раз не предстал перед матерью и не поклонился ей?

Я встал и пошёл вслед за ним, учеником SIBA*, будущим госслужащим Нидерландской Индии. Он продолжал ворчать, будто был сторожем небесным, следившем за тем, чтобы небо не обвалилось на землю. И поскольку его голландский оставлял желать лучшего, он продолжал бранить меня уже по-явански за то, что я непочтительный к обычаям сын. Конечно, я ему не отвечал. Мы прошли в дом бупати, проследовав мимо нескольких дверей. Наконец остановившись перед одной из дверей, он сказал:

- Входи сюда.

Я тихонько постучал в дверь. Не зная, чья это комната, я открыл дверь и вошёл. Там перед зеркалом сидела моя мать и причёсывалась. Рядом с ней на столике с высокими ножками стояла керосиновая лампа.

- Матушка, простите меня! – проблеял я, поклонившись ей и облобызав её колено.

Не знаю, откуда вдруг на сердце нахлынула такая тоска по матери.

- Значит, ты наконец вернулся домой, Гус. Слава богу, ты жив и здоров, – она подняла меня за подбородок,

* SIBA (School voor Inlandsche Bestuursambtenaren) – (голланд.) Школа туземных государственных служащих.

заглядывая мне в лицо, словно я был четырёхлетним малышом. Её мягкий, любящий голос тронул меня ещё сильнее. Глаза мои наполнились слезами. Это была моя матушка, такая же, как прежде. Моя собственная мать.

- Это я, матушка, ваш непослушный сын, – хриплым голосом поприветствовал её я.

- Ты возмужал. Вот и усы уже начали пробиваться. Люди говорят, ты увлёкся какой-то ньяи, богатой и красивой.

Прежде чем я успел возразить е й, она продолжала:

- Решать только тебе, если она тебе и впрямь нравится, и ты нравишься ей. Ты уже взрослый. Конечно, если у тебя хватит смелости взять на себя ответственность за последствия, и если ты не сбежишь потом, словно преступник какой. – Она перевела дыхание и погладила меня по щеке, словно младенца. – Гус, до меня дошло, что в школе ты делаешь успехи. Слава богу. Иногда я удивляюсь, как ты можешь преуспевать в учёбе, если ты без ума от той ньяи. Или, может быть, ты и впрямь так умён? Да, да, так оно и есть, таковы мужчины… – Голос её звучал уныло. – Все мужчины и впрямь кошки, что ведут себя как кролики. То едят траву, как кролики, то как кошки – одно только мясо. Ладно уж, Гус, раз учишься ты хорошо, тот так и продолжай.

Смотрите-ка: матушка не винит меня ни в чём. А мне и возразить-то ей нечего.

- Мужчины, Гус, главное – чтобы поели, да сыты были, то ли травой, да листьями, то ли мясом. Чтобы только ты понимал, Гус: даже самая большая учёность не значит, что можно лишать других куска хлеба. Всегда и везде нужно знать границы. Это же не так трудно понять, да? Если человек не знает границ, то Господь втолкует это ему, но по-своему.

Ах, матушка, сколько же твоих слов – жемчужин мудрости – отпечаталось в моей душе!

- Ты всё ещё молчишь, Гус. Что расскажешь своей матери? Неужели я напрасно ждала тебя?

- В следующем году я закончу учёбу, матушка.

- Дай-то бог, Гус. Нам, родителям, остаётся только возносить молитвы. Почему ты приехал только сейчас? Отец места себе не находил от волнения, Гус, каждый день злился на тебя. Твоего отца так внезапно назначили бупати. Никто и не ожидал, что это будет так скоро. В конце концов, и ты дорастёшь до такого высокого чина. Конечно, ты сможешь. Отец-то твой только яванский знает, а ты – голландский, ты – ученик HBS. Батюшка твой только начальную народную школу прошёл. Ты с голландцами знаешься, а отец твой – нет. Когда-нибудь и ты обязательно станешь бупати.

- Нет, матушка, не хочу я этого.

- Не хочешь? Странно. Ну да как тебе угодно. Тогда кем ты хочешь быть? Вот закончишь учёбу, можешь становиться кем угодно.

- Я просто хочу быть свободным человеком, чтобы никем не повелевать, и чтобы мной никто не повелевал, матушка.

- А разве бывало такое когда-нибудь, Гус? Что-то не припомню.

Ещё будучи ребёнком, я охотно делился с ней тем, что рассказывали мне в школе учителя. Также и сейчас: о юфрау Магде Петерс, о том, как интересно она говорила о французской революции, её значении и принципах.

Матушка только посмеивалась, но не спорила. Точь-в-точь как в детстве.

- Ох, ты такой грязный, потом пропах весь. Пойди, прими душ, да не забудь – с тёплой водой. Уже ночь. Отдохни. Завтра предстоит трудная работа. Знаешь уже, что тебе придётся делать завтра?

Это здание было мне пока незнакомо. Я вошёл в комнату, предназначенную для меня. Там уже зажгли керосиновую лампу. Похоже, мой старший брат тоже был там. Он сидел и читал рядом с настольной лампой. Я прошёл мимо него, направившись к своим вещам, чтобы разобрать их. Брат же, который никогда не упускал случая напомнить о своих правах как первенца в семье, даже не поднял голову, как будто меня в этом мире вообще не существовало. Неужели он хотел произвести впечатление усердного ученика? Я откашлялся, но он по-прежнему не реагировал. Тогда я взглянул на то, что он читает. Буквы были не печатные, а рукописные! Закравшееся подозрение заставило меня посмотреть на обложку. Только у меня одного была такая красивая обложка, изготовленная Жаном Марэ. Я медленно встал позади него. И не ошибся в своих подозрениях: это был мой собственный дневник! Я выхватил его и взбесился:

- Не прикасайся! Кто дал тебе право открывать это? Тебя этому в школе учат?!

Он встал и пристально посмотрел на меня.

- Ты и впрямь больше не яванец.

- Какой смысл в том, чтобы быть яванцем? Только чтобы твои права попирали? Ты словно не понимаешь что ли, что эти записи очень личные? Тебя учителя никогда не учили, что такое этика и личные права?

Брат молча глядел на меня со скрытым, но беспомощным гневом.

- Или так готовят будущих госслужащих? Совать свой нос в чужие дела и попирать права кого угодно? Не учили тебя разве новой, современной культуре? Или ты хочешь стать раджой, властным творить всё, что ему заблагорассудится, как во времена твоих предков-царьков?

Всё моё раздражение и злость выплеснулись наружу.

- А, так вот какая эта твоя новая культура? Это значит оскорблять других? Оскорблять государственных чиновников? Ведь ты сам ведь – будущий чиновник! – он начал защищаться.

- Чиновник? Тот, кто стоит сейчас напротив тебя, не станет им! Ему это не нужно!

- Давай тогда я отведу тебя к отцу, и ты сам скажешь ему об этом!

- Я не только скажу это ему, с твоей помощью, или без, но и могу ещё оставить всё это семейство. А ты-то! Трогаешь без спросу мои вещи и даже не понимаешь, что следует попросить прощения. Ты что же в школу никогда не ходил? Или тебя и впрямь никто не обучал хорошим манерам?

- Заткни свой рот! Если бы я никогда не ходил в школу, то ты бы сейчас ползал предо мной на четвереньках и кланялся!

- Только такое обо мне и могло прийти в твою буйволиную башку! Неуч безграмотный!

Тут вошла мать и встала между нами:

- Вы за два года только сейчас увиделись и уже шум подняли, точно деревенские мальчишки!

- Я попирать свои личные права не дам никому, не говоря уже о старшем брате, матушка!

- Матушка, он признался во всех своих преступлениях в этой записной книжке. Я её хотел поднести батюшке. Он испугался, а потом набросился на меня.

- Ты ещё не государственный чиновник, чтобы за каплю похвалы продавать своего младшего брата, – сказала мать. – И определённо, сам ты не лучше брата.

Я собрал свои вещи.

- Мне будет лучше вернуться в Сурабайю, матушка.

- Нет. Завтра тебя ждёт задание, о котором говорил отец.

- Но он может это выполнить, – сказал я, глядя на брата.

- Но твой брат не учится в HBS.

- Если я вам нужен, почему со мной так обращаются?

Мать велела брату перебраться в другую комнату. После того, как он ушёл, она продолжила:

- А ты и правда больше не яванец. Получил у голландцев образование, сам стал голландцем, хоть и темнокожим. Может, уже и христианином стал?

- Ах, матушка, ну что вы! Я по-прежнему ваш сын, как и прежде.

- Мой прежний сын не был таким бунтарём.

- Раньше ваш сын не мог отличить плохого от хорошего? Просто сейчас он против всего плохого, матушка.

- Это и есть признак того, что ты больше не яванец: не считаешься с тем, кто старше, кто заслуживает больше уважения, кто сильнее.

- Ах, матушка, не судите меня. Я уважаю того, на чьей стороне правда

- Яванец преклоняется перед теми, кто старше, сильнее – это единственный путь, приводящий к славе и почёту. Нужно обладать достаточной смелостью, чтобы принять своё поражение, Гус. Видимо, ты уже позабыл эти стихи.

- Нет, матушка, я помню. Я всё ещё читаю яванские книги. Но это ошибочные стихи из книг заблуждающихся яванцев. Тот, кто осмелится взять и уступить, будет растоптан, матушка.

- Гус!

- Матушка, я десять лет учился в голландской школе, чтобы узнать всё это. Следует ли вам, матушка, наказывать меня, после того, как я узнал это?

- Ты слишком много общался с голландцами, так что теперь нос вертишь от своих соотечественников, даже собственных братьев и сестёр, отца своего. На письма не отвечаешь. Может, и я тебе больше не по душе?

- Не говорите так, матушка! – её острые слова пронзили меня. Я упал перед ней на колени и обнял её ноги. – Не говорите так, матушка! Не наказывайте меня строже, чем я провинился. Я всего лишь узнал то, чего яванцы не знают, потому что эти знания – европейские, а ещё потому, что я действительно многому научился от них.

Она ущипнула меня за ухо, затем опустилась сама на колени и прошептала:

- Я не наказываю тебя. Ты уже нашёл свой путь. Я не буду препятствовать тебе или звать обратно. Следуй по тому пути, который считаешь лучшим. Только не причиняй боли своим родителям и людям, которые, как ты считаешь, не знают того, что знаешь ты.

- У меня и в намерениях никогда не было кому-либо сделать больно, матушка.

- Ах, Гус, такова, видимо, женская доля: дети причиняют ей боль и при появлении на свет, и своими поступками.

- Матушка, простите меня за то, что доставил вам страдания своими поступками, тем, что переусердствовал. Разве вы, матушка, не давали мне наказ, чтобы я всегда хорошенько учился? Вот я и сделал всё, что мог. Теперь вы попрекаете меня.

И, как и тогда, когда я был ещё маленьким ребёнком, мать погладила мои волосы и щёки.

- Когда я ещё носила тебя под сердцем, мне приснился какой-то незнакомец: он пришёл ко мне и вручил кинжал. С тех пор я поняла, Гус, что ребёнок, который у меня в утробе, будет владеть острым оружием. Будь осторожен, когда используешь его. Не причини себе вреда.

С утра все уже были заняты подготовкой к приёму в честь назначения моего отца. Говорят, с этой целью даже пригласили самых красивых и искусных танцовщиц со всего кабупатена. Отец велел привезти из города Т. лучший гамелан из чистой бронзы – это был дедушкин гамелан, который всегда был обёрнут у нас в доме красным бархатом, когда его не использовали. Его ежегодно не только вновь настраивали, но и орошали цветочной водой.

Вместе с гамеланом появились и настройщики. Отцу хотелось, чтобы не только сам гамелан, но и звучание его были восточно-яванскими. Так что с самого утра веранда гудела от звуков напильников в руках настройщиков. Вся административная работа в конторе бупати Б. замерла. Все бросились помогать известному декоратору, господину Никколо Морено, приехавшему из Сурабайи. Он принёс с собой большой сундук с невиданными мной прежде украшениями и гримёрскими принадлежностями. И тогда-то я и понял: делать других красивыми – это отдельное искусство. Господин Никколо Морено прибыл по приглашению господина помощника резидента Б., и его кандидатура была одобрена господином резидентом Сурабайи.

В то утро мне тоже довелось встретиться с ним. Он собственноручно снял с меня мерки, будто собираясь шить мне одежду, и потом отпустил.

Веранда же была переделана в своего рода сцену для выступлений, где в центре висел портрет королевы Вильгельмины – прекрасной юной девы, объектом моих прежних воздыханий, – привезённый из Сурабайи и подписанной художником с немецким именем – Хюссенфельд. Я не переставал восхищаться её красотой.

Повсюду были развешены трёхцветные голландские флаги – по одному или по два, в перекрещенном виде. Также от портрета королевы всю веранду обвивала длинная трёхцветная лента, подчиняя присутствующих своему влиянию. Столбы веранды были окрашены новой краской, изготовляемой из муки, которая, – как я только что заметил, – высохла всего за два часа. Листья баньяна и желтоватые листья кокосовой пальмы в традиционной цветовой гармонии дарили прохладу иссушённым стенам и столбам веранды, превращая её в приятное глазу зрелище. Теперь взор привлекала игра пёстрых цветов – жёлтых, синих, красных, белых и фиолетовых – такой насыщенной красоты здесь, тогда как в повседневной жизни они отделены друг от друга и лишь молчаливо торчат вдоль заборов.

Настал торжественный и великий вечер в жизни моего отца. Гамелан уже давно тихонько наигрывал. Господин Никколо Морено был занят со мной в комнате: наряжал меня! Кто бы мог подумать, что меня, взрослого уже человека, будут вот так наряжать, да и делать это будет посторонний! Ещё и белый к тому же! Как если бы я был девушкой, что собирается взойти на помост для новобрачных.

Всё то время, что он наряжал меня, он без умолку болтал по-голландски, но звучало это как-то странно и монотонно, как будто говорящий был туземцем. Было ясно, что сам он – не голландец. Из рассказа его выходило, что он часто обряжал различных бупати, включая моего отца сегодня, яванских раджей и султанов Суматры и Борнео. Именно он создал для них много образцов одежды, которая используется и по всей день. Также, по его словам, он создал образцы костюмов для гвардейцев яванских раджей.

Я молча слушал его, не поддакивая и не возражая, хотя и не веря ему до конца.

Он надел мне на грудь манишку из кружева – такого жёсткого, словно сделано оно было из черепашьего панциря. В такой манишке не согнёшься. Её твёрдый, негнущийся воротник, словно изготовленный из бычьей кожи, не давал особо повертеть шеей. Вот и выходит, что осанка остаётся в такой одежде ровной: часто в ней не будешь вертеться, а взгляд – как у настоящего джентльмена прямым. Затем он обрядил меня в батиковый саронг с серебряным поясом, придававший моему образу ярко выраженную восточно-яванскую удаль. Именно этого и хотел отец. Я не сопротивлялся, стоя, словно юная дева. На голову мне надели совершенно новый блангкон в смешанном восточно-яванском и мадурском стиле – творение самого Никколо Морено. За ним последовал кинжал-крис, инкрустированный драгоценными камнями. А поверх – чёрный короткий сюртук с разрезами на спине, открывающим восхищённым взорам красивый крис. Чёрный галстук-бабочка обвивал мою шею, прежде активно вертевшуюся по сторонам, направляя глаза на какую-либо цель, теперь же почувствовавшую себя пойманной в ловушку-удавку. Горячий пот начал заливать мне грудь и спину.

В зеркале я увидел победоносного воина из историй о принце Панджи. Полы сюртука были оторочены бархатной тканью, вышитой золотом. Облик мой ясно говорил о том, что я – потомок яванских рыцарей, поэтому и сам являюсь яванским рыцарем. Только почему же не яванец наряжает меня? Почему не благодаря своему соотечественнику я выгляжу таким удалым и красивым? Почему именно европеец? Возможно, он итальянец? Почему мы сами никогда этого не делаем?

- Начиная с Амангкурата Первого, – говорил Морено, одежду для яванских раджей кроили и шили европейцы. Вы уж извините, господин, но до того, как мы пришли сюда, у вас были одни лишь одеяла. Внизу, наверху, даже на голове – одни одеяла!

Да уж, обидно.

Правдивы были его слова, или нет, в зеркале отражались и моя доблесть, и красота. Возможно, потом люди скажут: вот это – настоящий яванский наряд, и забудут все европейские элементы его – и манишку, и воротник, и галстук, тем более забыв о сукне и бархате, изготовленных в Англии.

Свой наряд и внешний вид теперь я считал продуктами конца девятнадцатого века, когда родилась современная эпоха. Мне это казалось правильным: вся Ява и её жители – не более чем уголок, причём не слишком важный во всё этом мире человеческом. Ткань для яванцев теперь ткут в голландском Твенте, и там же выбирают сырьё для одежды. То, что ткут в деревне, там же – в деревне – и носят. Единственные, кто ещё выделывает батик, – яванцы. У меня же оставалось по-прежнему собственное тело – исконное!

Господин Морено ушёл. Я уселся. Услышав звуки восточно-яванского гамелана, всколыхнувшего вечернюю атмосферу, я очнулся от своих мыслей, снова погляделся в зеркало и удовлетворённо улыбнулся. Я был очень доволен.

По правилам церемонии я буду сопровождать отца и мать, когда они выйдут к гостям. Старший брат будет идти впереди, а младшие сёстры не будут наделены какими-либо обязанностями на публике. Они будут заняты делами на заднем дворе.

Гости уже подъехали. Отец и мать вышли. Брат вышагивал впереди, я – позади них. Как только мы вошли на веранду, появился господин помощник резидента – так было задумано церемониалом.

Все почтительно встали. Господин помощник резидента сразу подошёл к отцу поприветствовать его, следом за тем поклонился моей матери и поздоровался с братом и со мной. И только после этого он уселся рядом с отцом. Оркестр-гамелан исполнял приветственный гимн «Кебо Джиро», наполнивший всю веранду и сердца присутствующих духом торжественности. В свете газовых фонарей веранда была наполнена гостями с сиявшими от радости лицами. Позади них, на разложенных рядами простых циновках сидели деревенские старосты и остальные провинциальные служащие рангом пониже.

Главный исполнительный помощник бупати – патих города Б., следивший за протоколом, приступил к началу церемонии. Мгновение спустя гамелан умолк, словно подавленный какой-то магической силой. Тут запели голландский гимн – «Вильгельмус». Все встали. Очень немногие подпевали, так как на самом деле очень немногие могли это сделать. Из туземцев – только один или двое. Остальные же просто стояли в сторонке, оглядываясь, и, вероятно, проклиная эту чужеземную и тревожную мелодию.

Господин помощник резидента как представитель господина резидента Сурабайи начал выступление. Господин контролёр Виллем Эмде подошёл, чтобы переводить на яванский. Но господин помощник резидента лишь покачал головой и отмахнулся рукой, указав на меня: именно мне предстояло выступить переводчиком.

Я на миг занервничал, но тут же с молниеносной скоростью вновь обрёл уверенность в себе. Ведь они ничем не лучше меня. Внутренний голос придал мне смелости. «Делай это так, как будто сдаёшь экзамен», – говорил он мне.

Я вышел вперёд, позабыв о том, что, по яванскому обычаю, следует поклониться и смиренно сложить на груди руки. Чувствовал себя так, словно нахожусь сейчас в классе и вышел отвечать. Куда ни кидал я взгляд, всюду натыкался на взгляды бупати, пронзавшие меня. Возможно, они восхищались этим наполовину яванским, наполовину европейским рыцарем из легенды о Панджи. Но с таким же успехом они могли и выражать ко мне антипатию из-за непроявленного к ним должного уважения. Господин помощник резидента завершил свою речь, а я закончил переводить. Он поздоровался с моим отцом. И теперь настала очередь отца взять слово. Голландского он не знал, но всё равно он был выше, чем те неграмотные бупати. Говорил он на яванском, а я переводил на голландский. Теперь уже в полностью европейской манере я выступал перед господином помощником резидента Б. и европейскими гостями. Я видел, как господин помощник резидента кивал головой, наблюдая за мной, как будто это я, а не отец, выступал с речью, а может, просто наслаждался всей этой игрой, где я был обезьянкой в толпе зевак. Речь отца подошла к концу, и мой перевод тоже. Сановные лица поздравили моего отца, мать, старшего брата и меня. И когда господин помощник резидента приветствовал меня, он не забыл похвалить мой голландский:

- Очень хорошо. – А затем уже по-малайски. – Господин бупати, должно быть, вы счастливы иметь такого сына. И не только из-за его владения голландским языком, но и в целом из-за его отношения. – Затем он снова перешёл на голландский – Ты ведь студент HBS, не так ли? Приедешь завтра в пять часов ко мне домой?

- С удовольствием, господин.

- За тобой приедет коляска.

Церемония поздравления длилась недолго. Провинциальным сановникам не подобает обмениваться рукопожатием с бупати, так что мой отец уберёг себя от рукопожатия тысячи двухсот деревенских чиновников. Они просто остались сидеть на циновках во дворе.

И снова шумно загудел гамелан. На сцену вылетела полная танцовщица, неся поднос с длинным поясом. Она тут же ринулась к господину помощнику резидента с этим серебряным подносом в руках. Белый вельможа поднялся с кресла, взял пояс и набросил себе на плечи. Присутствующие одобрительно закричали и зааплодировали. Он кивнул отцу, словно прося разрешения начать танец – тайюб, а затем всем присутствующим. И без малейших колебаний, под радостные крики он твёрдым шагом ступил в центр круга, сопровождаемый танцовщицей. В танце он сжимал пальцами кончики пояса и при каждом ударе гонга мотал головой в такт. Перед ним зазывно плясала полнотелая красавица танцовщица.

Через несколько минут вбежала другая танцовщица, что также была ослепительно красивой. Держа в руках серебряный поднос, она будто пава вылетела на сцену с вином в хрустальном бокале. Заняв место позади господина помощника резидента, она присоединилась к танцу.

Остановившись в танце, чиновник вытянулся как по струнке прямо перед новой танцовщицей, взял из её рук хрустальный бокал и осушил его содержимое на три четверти. Оставшуюся часть вина он поднёс к губам своей партнёрши, которая выпила его, попытавшись было сопротивляться и продолжая танцевать, а потом скромно потупилась.

Гости радостно закричали. Сельские старосты и провинциальные чиновники поднялись со своих мест, внося свою толику шума:

- Пей, милая! Пей, ураааа!

Новенькая красотка танцовщица с обнажёнными плечами и сияющей, атласной светло-жёлтой кожей взяла бокал из рук высокого гостя и вернула его на поднос. Господин помощник резидента радостно кивнул ей и захлопал в ладоши, смеясь. Затем он вернулся на своё место.

Ещё одна танцовщица подошла к моему отцу, предлагая ему поднос с поясом. И станцевал он прекрасно. Этот танец также был прерван бокалом спиртного на подносе, предложенного другой танцовщицей.

После этого господин помощник резидента вернулся домой. Бупати тоже один за другим начали садиться в свои огромные коляски и разъезжаться по домам. Веранду атаковали сельские старосты, главы районов, полицейские, и танец тайюб продолжался до самого утра под крики урааа с каждым глотком спиртного…

Только утром я обнаружил в своём чемодане небольшой свёрток со стопкой серебряных монет. Обёрнут он был бумагой с надписью рукой Аннелис: «Не оставляй нас слишком надолго без известий о себе». Аннелис.

На эти пятнадцать гульденов можно было прокормить семью в деревне в течение десяти месяцев, если не двадцати, если тратить по два с половиной цента в день.

Тем утром я отправился на почту. Начальник почты, с которым я не был знаком,– какой-то индо – пожал мне руку и рассыпался в похвалах моему голландскому – красивому и правильному, что он слышал на вчерашнем приёме. Все мелкие служащие почтового отделения побросали свою работу, только чтобы послушать наш разговор и взглянуть на меня.

- Мы были бы весьма рады и горды, если вы, господин, соизволили работать здесь. Вы, господин, ведь ученик HBS, не так ли?

- Я только хотел бы отправить телеграмму, – ответил я.

- Не с дурными вестями, надеюсь?

- Нет.

Начальник почты сам обслужил меня, принеся мне бланк. Он пригласил меня сесть за свой стол, и я принялся писать, а затем передал ему телеграмму. Затем он снова позаботился о ней.

- Если у вас, господин, найдётся время, можно пригласить вас отобедать с нами?

Похоже, что приглашение меня к господину помощнику резидента стало важной новостью в городе Б. И теперь можно было предвидеть, что меня начнут приглашать к себе все важные чиновники – как белые, так и темнокожие. Так, неожиданно для самого себя, я превратился в принца без королевства. Потрясающе быть гимназистом-выпускником последнего класса HBS посреди этого общества неграмотных. Все меня станут баловать. Если господин помощник резидента начал звать меня к себе, это значит, что я безупречен, поступки мои правильны, и никто и словом не упрекнёт в нарушении яванских обычаев.

Подтверждения этой догадки не пришлось долго ждать. Когда я выходил из этого небольшого почтового отделения, бросил взгляд и оглядел помещение: все здесь почтительно поклонились мне. Возможно, кто-то среди них рассчитывал заполучить в моём лице себе зятя или шурина. Конечно, ещё бы: студент HBS! Всё так и оказалось: прибыв домой, я обнаружил несколько писем-приглашений, написанных по-явански. Ни с одним из их отправителей я не был знаком. Оставалось только догадываться: все они прочили меня в зятья или свояки. Да уж: сын бупати, сам будущий бупати, да ещё и ученик HBS, выпускного класса. На этого молодца обратил внимание сам господин помощник резидента, он даже сумел обставить господина контролёра! Ох уж этот город Б.! Пыльный уголок мира человеческого.

Сделав честь родителям, я с утра настрочил ответных писем с извинениями, что не смогу явиться в гости, ибо немедленно должен вернуться в Сурабайю. Вечером того же дня за мной приехала обещанная коляска. Я оделся по-европейски, как привык делать в Сурабайе, хотя матушка и не была согласна с этим.

Видимо, весть о моём приглашении облетела уже весь город. Люди хотели собственнолично лицезреть, как я проеду небольшое расстояние между домом бупати и поместьем помощника резидента. Незнакомые мне лица, одетые в опрятную яванскую одежду, но с босыми ногами, почтительно кланялись мне, некоторые даже приподнимали шляпы, надетые прямо на блангкон.

Коляска довезла меня до здания резиденции, и, обогнув его, остановилась у заднего двора. Господин помощник резидента поднялся со своего садового кресла. Рядом с ним были две девушки. Он поспешил поприветствовать меня первым.

- Это моя старшая дочь, Сара, – представил он одну девушку. – А это – младшая, Мириам. И обе – выпускницы HBS. Младшая моя дочь ходила в одну с тобой школу, но закончила её, разумеется, ещё до твоего поступления. Ну что ж, извини, что вынужден откланяться – у меня срочные дела.

И с этими словами он ушёл. Вот, значит, каково это почётное приглашение, потрясшее весь город! Познакомил меня со своими дочерьми, и тут же ушёл.

Сара и Мириам были, очевидно, старше меня. И им, как любому в HBS., было хорошо известно: старшие всегда ищут случая, чтобы выпендриться, покрасоваться, поиздеваться и унизить младших.

Будь начеку, смотри: эта Сара уже начала:

- Учитель голландского языка и словесности, что был у Мириам, тот менеер Малер, сумасшедший зануда, всё ещё преподаёт?

- Ему на смену пришла юфрау Магда Петерс, – ответил я.

- Она, конечно же, ещё большая зануда и разбирается только в кухонных терминах, – предположила она.

- А ты на самом деле знаешь, что она – юфрау? – спросила Мириам.

- Все называют её юфрау.

Мириам хихикнула. Затем и Сара тоже. А я даже не знал, над чем они смеются. И решил ответить наобум:

- Полагаю, что она знакома не только с кухонными терминами. Она наша самая умная учительница, и я её люблю больше всех.

Теперь уже обе прыснули от смеху, закрыв рот руками. Я же был сбит с толку, не понимая, что тут смешного. Я окинул их взглядом и заметил и справа, и слева от себя сияющие глаза.

- Ты любишь учительницу? – передразнила Мириам. – Не было ещё ни одного учителя голландского языка и словесности, которого бы любили. Все они лавочники и аптекари. Что с них взять?

- Она хорошо объясняет литературный стиль восьмидесятых годов и сравнивает его с нынешним.

- Ооо! – воскликнула Сара. – Тогда попробуй процитировать какое-нибудь стихотворение Клоса, и тогда мы увидим, действительно ли твоя учительница такая выдающаяся.

- Она хорошо объясняет психологическую и социальную подоплёку в произведениях восьмидесятых годов, – так же наобум продолжал я. – Это очень интересно.

- А что ты подразумеваешь под психологической и социальной подоплёкой?

Сара и Мириам снова принялись хихикать. Меня уже начало раздражать это их хихиканье. Я пересел в пустующее кресло господина помощника резидента, чтобы избежать их взглядов. Теперь я сидел лицом к лицу с ними. Оказалось, что лица этих чистокровных европеек были подвижными и не лишёнными привлекательности. Но младшему ученику вроде меня всегда нужно держаться на стороже перед старшими.

- Раз уже требуется это пояснить, – сказал я с серьёзным видом – то, конечно, нужно иметь литературные источники под рукой.

Они, взглянув на меня и поняв, что я почти уже загнан в угол, стали ещё больше хихикать и переглядываться.

- Да неужели?! Чтобы учительница голландского языка и литературы рассуждала о психологической и социальной подоплёке! Как чудно звучит! И кем же она хочет быть, эта юфрау Магда Петерс? В лучшем случае она сможет представить поэтов-восьмидесятников, которые выли, оплакивая небеса, разрушенные фабричными выхлопами, поля, оглушаемые шумом дорожного движения и вторжением автомобильных и железных дорог. – Пошла в атаку более агрессивно настроенная Мириам. – Если она так хочет поговорить о социальной подоплёке восьмидесятых годов, ей стоит говорить не о том сентиментальном поколении, а о Мультатули и Нидерландской Индии!

- Да, то был бы разговор о бравой литературе, где посреди жидкой грязи вырастают лотосы.

- Она говорила и о Мультатули.

- Да разве в школе изучают Мультатули? Говори, как есть. Его даже никогда не упоминали ни в одном учебнике, – продолжила нападки Мириам.

- Мириам права, – подтвердила Сара. – С точки зрения социальной подоплёки Мультатули действительно – типичный пример, – и она кинула беглый взгляд на младшую сестру.

- Юфрау Магда Петерс приводит его в качестве типичного примера. Она дошла даже до того, что осветила его работы.

- Осветила его работы? – воскликнула Сара, не поверив. – Учитель гимназии HBS в Нидерландской Индии осветила работы Мультатули? Возможно ли такое даже через десять лет, Мириам?

Мириам недоверчиво покачала головой.

- Может быть, вам поменяли учебники?

- Нет.

- Ваша учительница и впрямь воображала. А ты всего-навсего её ученик. – Издевалась надо мной Сара.

- Нет.

- Твоя учительница отчаянная. Если это так, то ей может очень не повезти, – серьёзно сказала Мириам.

- Почему?

- До чего же ты наивный. А значит, не знаешь. А такое следует и нужно знать. – Продолжила Мириам. – Потому что, если твои слова верны, то твоя учительница – из радикальной группы.

- А чем не хороши радикалы? Они ведь несут прогресс Нидерландской Индии. – В эту минуту я и впрямь почувствовал себя совершеннейшим глупцом.

- Ну, не всё, что хорошо – правильно, и не всё заведомо пригодно. Что-то может пойти не так в неправильное время и в неподходящем месте, – упорно стояла на своём Мириам.

Сара откашлялась. Она не сказала ни слова.

- Ну, тогда попробуй, скажи, чьи сочинения её больше воодушевляют?

Они всё больше раздражали меня. А младший ученик – уж и не знаю, кто ввёл такое правило – всегда должен проявлять уважение. Ладно.

- Конечно же, его шедевр, – ответил .я – «Макс Хавелаар»*.

- А кто такой, по-твоему, этот Мультатули? – теперь уже Сара набросилась на меня.

- Кто? Эдуард Дауэрс Деккер.

* «Макс Хавелаар или кофейные аукционы Голландской торговой компании» (голланд.) – произведение Мультатули («Многострадальный», латин.), голландского писателя Эдуарда Дауэса Деккера (1820 – 1887).

- Хорошо. Тогда ты, должно быть, знаешь и ещё одного Дауэрса Деккера. Обязательно должен знать. – Продолжила атаку на меня Сара.

Эта старшенькая совсем сбрендила. Только почему она, атакуя меня, украдкой бросает взгляды на сестру, тогда как губы её еле сдерживают смех? Они разыгрывают тут спектакль с участием туземного раба. Ну и наглость! Истории известен всего один Дауэс Деккер.

- Значит, ты его не знаешь, – съехидничала Сара. – А может, ты сомневаешься?

Мириам не смогла сдержать приступ смеха и захихикала.

Ладно, я справлюсь с заговором этих дьяволиц. Вот, видимо, какой была цена того почётного и сногсшибательного приглашения господина помощника резидента. Хорошо, что мне это было неизвестно раньше, и потому я ответил как можно естественнее:

- Я знаю только одного Эдуарда Дауэса Деккера, который носил псевдоним Мультатули. Если есть ещё какой-то Дауэс Деккер, то он мне не знаком.

- Да, есть, – не унималась Сара. Мириам тем временем уткнулась лицом в шёлковый платок. – И он поважнее первого. Кто он? Ну, только не смущайся и не бледней, – поддразнила она. – На самом-то деле тебе это известно, и ты только притворяешься, что не знаешь.

- Но я и впрямь не знаю, – встревожено ответил я.

- Ну, если так, то твоей учительнице, этой юфрау Магде Петерс, которую ты так прославляешь, не достаёт общего кругозора. А теперь слушай и запоминай, и не заставляй старших смущаться. Не забудь: тот, другой Дауэс Деккер, который будет поважнее Мультатули, это один молодой человек…

- Молодой?

- Конечно, он ещё молод. В настоящее время он находится в плавании. Может быть, он уже в Южной Африке, вступил на стороне Голландии в войну против англичан. Ты об этом слышал когда-нибудь?

- Нет. И что же он написал? – смиренно спросил я.

- Ну, он ещё довольно молод и его можно простить, если он пока ничего не написал, – ответила Сара, которая тоже захихикала.

- Так почему мне следует знать его? – возразил я. – Разве человек становится известным не благодаря своим работам? – Теперь и мне выпал шанс защищаться. – Сотни миллионов людей в мире не создали ничего особенного, что бы прославило их, вот они и остаются неизвестными!

- На самом деле он много чего написал, только его читал всего один человек. Вот его самый преданный читатель: Мириам Де Ла Круа. Он её парень, понятно?

Вот наглость! – выругался я про себя. Какое мне до него дело, если он всего-навсего парень Мириам? Эти две девицы даже не знают, кто такая Аннелис Меллема. Я бы осмелился даже поспорить на это!

- Ну же, Мир, ты бы рассказала ему о своём парне! – загорелась Сара.

- Нет, – отказалась Мириам. – Какое до него дело нашему гостю? Поговорим лучше о другом. Минке, а ты ведь настоящий туземец, верно?

Я молчал и не отвечал, чувствуя, как тихонько, без стука, открылась дверь унижения.

- Туземец, получивший европейское образование. Замечательно. И ты уже так много всего узнал о Европе. Возможно, о собственной стране ты знаешь не так уж много. Всё возможно. Не так ли? Я ведь не ошибаюсь, да?

Вот и началось это унижение, – подумал я.

- Твои предки, – продолжала Мириам Де Ла Круа. – Извини, у меня и в намерениях не было кого-то оскорблять – они из поколения и поколение верили, что молния – это преследование ангелами на небесах дьявола. Ведь это так, да? Почему ты всё молчишь? Стыдишься верований своих предков?

Сара Де Ла Круа перестала смеяться. Она с серьёзным лицом внимательно уставилась на меня, словно я был каким-то диковинным зверем.

- Причём здесь мои предки? – возразил я. – Предки европейцев, и голландцев, в частности, в далёкой древности были не менее невежественными, чем мои предки.

- Ну вот, – вмешалась Сара. – Я так и думала! Вы теперь ещё и ссоритесь из-за этих предков.

- Да, мы с тобой, Минке, подобны коровам, – продолжила Мириам. – На первой встрече ссоримся, а потом подружимся. Возможно, даже навсегда. Не так ли?

Какая ловкая девица! Мои подозрения улеглись.

- Мои предки, наверное, были даже глупее твоих, Минке. В то время, как твои научились уже создавать рисовые поля и ирригационные системы, мои ещё жили в пещерах. Но мы не об этом хотели поговорить. Вас же учили в школе: молния есть всего-навсего столкновение положительно заряженных облаков с отрицательно заряженными. Даже Бенджамин Франклин сумел создать громоотвод. Так ведь? Тогда как у твоих предков существовала прекрасная легенда, насколько я слышала, про то, как Ки Адженг Села сумел изловить гром, а затем запереть его в курятнике.

Сара безудержно рассмеялась. Мириам же стала ещё серьёзнее, рассматривая моё лицо в сумеречном свете солнца, достигшего зенита, прежде чем бросить мне свою загадку.

- Я верю в то, что твой разум способен принять учение о положительно и отрицательно заряжённых облаках: тут всё дело в получении хорошей оценки, чтобы сдать экзамен. Но если честно: ты веришь в истинность этого учения?

Теперь-то я узнал: она проверяет, что у меня там, внутри. Да уж, это настоящий экзамен! И по правде говоря, я никогда не задавался таким вопросом. Я чувствовал, что всё и так хорошо, и идёт, как надо.

Теперь вмешалась Сара:

- Конечно, я уверена, что ты прослушал и усвоил эти уроки естествознания. Но мой вопрос сейчас такой: ты в это веришь, или нет?

- Должен верить, – ответил я.

- Должен верить, только чтобы сдать экзамен? Должен! Значит, ты пока ещё не веришь?

- Моя учительница, юфрау Магда Петерс…

- Опять эта Магда Петерс! – прервала меня Сара.

- Она моя учительница, и считает, что всё приходит через учёбу, – ответил я, – и практику. Вера тоже приходит отсюда. Ты же не смогла бы поверить в Иисуса Христа, не изучая и не практикуя веру?

- Да, да, возможно, твоя учительница и права, – в смущении сказала Сара.

Мириам же пристально рассматривала меня, словно глядела на портрет своего любимого.

Начав парировать их атаки, я почувствовал достаточное облегчение.

- В этом году мы приступили к изучению нового слова: модерн. Ты знаешь, что оно значит? – опять начала агрессивно настроенная Мириам, оставив вопрос о молнии.

- Знаю. Но только по объяснениям юфрау Магды Петерс.

- Похоже, других учителей у тебя нет, – перебила меня Сара.

- Что поделать. Но именно она может ответить на ваши вопросы.

- Итак, каково же значение слова «модерн», по мнению вашей выдающейся учительницы? – резко спросила Мириам.

- В словаре этого слова нет. Только, по словам моей выдающейся учительницы, так называется настроение или взгляд на вещи, который отдаёт приоритет научным требованиям, эстетике и эффективности. Другого объяснения этому у меня нет. Происхождение своё оно ведёт из раскольнической группировки католической церкви, которая была отлучена Папой Римским. Может, есть ещё информация? – наконец спросил я.

Сара и Мириам переглянулись. Я не мог ясно разглядеть их лица. Уже наступили сумерки, хоть и казалось, что было это медленно и незаметно. И вот теперь они просто молча смотрели друг на друга, принявшись усердно уничтожать комаров, радостно садившихся на кожу.

- Ох уж эти комары, – проворчала Сара, – они думают, что здесь им ресторан.

На этот раз и я рассмеялся.

- Ах, мы забыли про напитки, – сказала Сара. – Прошу.

Напряжение начало спадать. Я смог, наконец, сделать глубокий длинный вдох. Мне вспомнилось, как накануне официант в белой рубашке и брюках расставлял на садовом столике бокалы и пирожные, и впервые за всё это время улыбнулся сам себе. Не только потому, что напряжение спало, но ещё и потому, что понял: они знают не больше моего.

- А ты знаешь, кто такой доктор Снук Хюргронье? – снова набросилась Мириам.

Если сейчас здесь появится господин помощник резидента, придёт конец моим пыткам. Где же ты, мой спаситель? Почему до сих пор не появился? Твои дочери не менее свирепы, чем эти сумеречные комары. Неужели ты нарочно пригласил меня сюда, чтобы твои дочери, эти старшие ученицы, могли прикончить меня? Эта мысль, вдруг пронёсшаяся у меня в голове, помогла понять: господин помощник резидента и впрямь намеренно свёл меня со своими двумя дочерьми, чтобы испытать меня. Вероятно, на уме у него была определённая цель.

- А что, если на этот раз я задам вопрос?

Сара и Мириам безудержно рассмеялись.

- Потом, – вставила Мириам. – Сначала ответь нам. Твоя любимая учительница и впрямь великолепна. Да и ты сам не менее прекрасный ученик. Вполне естественно, что ты её так любишь. Может, и я тоже полюблю. А теперь, возможно, самый последний вопрос: возможно, твоя учительница много об этом рассказывала вам.

- К сожалению, нет, – коротко ответил я. – Лучше ты поясни.

По-видимому, она уже давно ждала такой возможности, когда сама выступит в роли учительницы. И лаконично рассказала вот что:

- Он является блестящим учёным: смело мыслит, смело действует, смело рискует собой ради развития знаний, включая то, что он внёс важные предложения, обеспечившие победу голландцев в Ачехской войне. Жаль только, что он замешан в спор с Ван Хойцем. Это спор из-за Ачеха. Что означает этот спор? Да ничего, – сказала Мириам. – Самое важное в том, что он провёл один дорогостоящий эксперимент с участием трёх молодых туземцев с намерением узнать, правда ли, что туземцы способны ценить и понимать европейские науки. Каждую неделю он проводит с ними, учениками европейской школы, собеседование, чтобы узнать об изменениях их психики и способности впитывать знания. Являются ли знания, полученные в школе, всего лишь тонкой, сухой оболочкой, что без труда отваливается, или они и впрямь укореняются? Этот учёный пока ещё не пришёл к выводу.

Я снова засмеялся. Эти две барышни передо мной словно обезьянки подражают учёному. А я у них – подопытный кролик, которого поймали на обочине. Замечательно! Великолепно! Но поскольку таков был, видимо, приказ их отца, который не обязательно питал злые намерения, я сдержал желание перейти в контратаку и выслушал продолжение рассказа Мириам. Но уже не как младший ученик слушает старшего, и не как ученик – учителя, а скорее, как сторонний наблюдатель.

Атмосфера стояла тихая и спокойная. Сара не принимала участия в разговоре. Затем снова последовал вопрос:

- Ты когда-нибудь слышал о теории ассоциации?

- Юфрау Мириам, теперь вы моя учительница – быстро ответил я, уклоняясь от ответа.

- Нет, нет, я не учительница, – вдруг скромно сказала она. – Сейчас уже стал нормой обмен мнениями между образованными людьми. Разве нет? Так значит, ты никогда ещё об этом не слышал?

- Нет.

- Ладно. Эта теория принадлежит ему же. Она новая. Он считает, что в случае успеха его эксперимента правительство Голландской Индии может начать применять её на практике. Так ведь, Сара?

- Продолжай рассказывать ты, – отвертелась Сара.

- Под ассоциацией он понимает сотрудничество, основанное на европейских началах между европейскими же чиновниками и образованными туземцами. Те из вас, кто получит такое образование и захочет, может быть приглашён управлять страной совместно. Таким образом, бремя ответственности будет возложено не только на белых. Также и не будет больше потребности в контролёре, связующем звене между европейским и туземным правительствами. Бупати смогут напрямую контактировать с белой администрацией. Понимаешь?

- Продолжай, – сказал я.

- Каково твоё мнение?

- Всё просто, – ответил я. – Туземцы, подобные мне, читают то, что не читаете вы: «Хронику земель яванских». Чтение и письмо на яванском у нас в семье – дополнительные дисциплины. Видите ли, в школе, ещё в ELS, и до самой гимназии HBS нас учили восхищаться и превозносить войска Ост-Индской компании, когда они покоряли нас, туземцев…

- Но войска Компании и впрямь были выдающимися, это факт, – встала на защиту своей нации Мириам.

- Да, это действительно факт. Знаете, во многих туземных хрониках говорится о том, что туземцы не один век оказывали вам сопротивление.

- И продолжали проигрывать? – напала Мириам.

- Да, и впрямь, продолжали проигрывать, – я вдруг утратил смелость, чтобы продолжать говорить. Вместо этого я задал вопрос, – Почему же эта теория не родилась и не применялась триста лет назад? В то время ни один туземец не стал бы возражать против того, чтобы европейцы разделили с ними бремя ответственности?

- Я не понимаю, что ты имеешь в виду, – прервала Сара.

- Я имею в виду, что этот замечательный учёный, доктор… как его там? Он отстал на триста лет от туземцев нынешней эпохи, – самодовольно ответил я.

На этом я извинился и откланялся, покинув этих двух девиц, старших по возрасту учениц, которые уже начали раздражать меня…

8

тец с матерью были весьма горды тем, что я получил приглашение от самого господина помощника резидента Герберта Де Ла Круа. Домой нам всё ещё сыпались приглашения от местных высокопоставленных туземцев.

Моим родителям лучше было не знать, каким дураком выставили их сына – предмет их гордости. Я, что было сил, противостоял их настояниям рассказать о том, что произошло. И даже заявил о том, что немедленно вернусь в Сурабайю. Я был очень занят тем, что писал ответы на приглашения.

Отец больше на меня не гневался. Приглашение господина помощника резидента автоматически стирало все мои прегрешения.

Я снова телеграфировал в Вонокромо с сообщением дня и часа моего возвращения в Сурабайю, чтобы меня встретил там экипаж. Отец с матерью не могли, а возможно, и не чувствовали, что они вправе сопротивляться моему отъезду. Вопрос о ньяи Онтосорох больше не поднимался. Тот, кто удостоился чести получить приглашение от господина помощника резидента, само собой разумеется, получал неприкосновенность и не мог ошибаться; более того: на пороге его жизни уже маячила высокая и важная должность. Родители только велели мне съездить попрощаться с этим европейским чиновником.

Хоть мне и не хотелось, но я поехал. Мне снова пришлось встретиться с Сарой и Мириам Де Ла Круа. Оказалось, что рядом с отцом они совсем не агрессивны, а скорее наоборот: аккуратны и вежливы.

- Директор твоей школы был когда-то моим другом, – сказал этот вельможа. – Когда снова вернёшься в школу, передавай ему моё почтение и приветствия.

Затем он рассказал, что его дочери хотят вернуться в Нидерланды. Уже десять лет, как они без матери. Если они уедут, он, конечно, будет чувствовать себя очень одиноким. Поэтому:

- Почаще шли мне письма с рассказом о своих успехах. Я буду с удовольствием читать их. Переписывайся также с Сарой и Мириам, – наказал он. Разве образованным молодым людям не полагается обмениваться идеями? Кто знает, может быть, позже это сможет стать основой для лучшей жизни? Тем более, если вы все в будущем займёте важные посты.

Я пообещал ему выполнить этот наказ.

- Минке, если ты сохранишь такое своё отношение (я имею в виду европейские взгляды, а не рабские, принятые среди большинства туземцев), возможно, потом сможешь стать важным человеком. Ты сможешь стать лидером, первопроходцем, примером для своей нации. Тебе, как образованному человеку, следует знать, насколько ваша нация унижаемая и жалкая. Европейцы ничем не могут вам помочь. Самим туземцам нужно начинать первыми.

Слова его были обидными. Да, всякий раз, когда со стороны посторонних слышались нелестные высказывания о Яве, это больно задевало мои чувства. Я полностью ощущал себя яванцем. Но когда упоминали невежество и глупость яванцев, я чувствовал себя европейцем.

Таковы были его наказы, что вызвали у меня целый поток мыслей, которые я повёз с собой, сев в скорый поезд, возвращавший меня обратно в Сурабайю.

Если бы господин Де Ла Круа был яванцем, я мог бы без труда догадаться, что у него на уме: заполучить меня в качестве своего зятя. Но он был европейцем, так что это было невозможно. А кроме того, и Сара, и Мириам были старше меня на несколько лет.

Этот чиновник ожидает, что я стану примером, лидером, пионером для собственного народа. Звучит как сказка! Такого никогда не случалось даже в историях моих предков. Неужели найдётся европеец, который действительно будет желать такое? За всю историю Голландской Индии этого не было ни разу. Войска Ост-Индской компании не давали роздыха своим ружьям и пушкам все триста лет здесь. И вдруг – на те: находится один европеец, который надеется, что я стану лидером, пионером, примером для всего народа. Неинтересная сказка. Несмешная шутка. Наверное, ему хотелось, чтобы я стал подопытным кроликом в рамках теории ассоциации доктора Снука Хюргронье. К дьяволу всё это! Это не моё дело. К счастью, я люблю делать заметки, и имею в их лице настоящую сокровищницу, готовую в любое время поделиться со мной советом или предупреждением.

Я порылся в сумке в поисках нераспечатанных писем. Разумеется, среди них было письмо с уведомлением о приёме в доме отца по случаю его назначения бупати, а также с приказаниями и просьбами вернуться домой немедленно. К письму старшего брата было приложено прошение об отпуске, адресованное директору моей школы. Уф, теперь всё закончилось, и победа была на моей стороне.

Эй, а чего это тот толстяк с раскосыми глазами всё следит за мной? Одет в холщовую коричневую одежду – рубашку и длинные брюки. Да и ботинки на нём тоже коричневые – как и полагается быть одетым пассажиру в вагоне первого класса. Шляпу из сукна с шёлковой лентой он даже с головы не стал снимать, вместо этого надвинув её пониже на лоб, чтобы можно было свободно кидать взгляд куда ему заблагорассудится. Из вещей у него был с собой небольшой кожаный чемоданчик, который лежал над его головой. Он сидел на скамейке напротив. Когда кондуктор проверял билеты, он протянул ему свой билет, но глаза его украдкой посмотрели на меня.

От Б. до Сурабайи поезд делал в пути несколько коротких остановок. Толстяк не вышел и даже не думал готовиться к выходу. Очевидно, он ехал до последней станции. Стоп! Я не хочу обращать на него внимание. На этот раз я желаю насладиться этой поездкой как выпавшим мне отдыхом и хорошенько поспать. Мне ещё потребуются силы и здоровье.

Поезд, пыхтя, продвигался в сторону Сурабайи. И к пяти часам вечера под его колёсами уже показалась сурабайская земля. Поезд пролетел мимо длинного кладбища и остановился. Платформа выглядела пустынной. Лишь несколько человек стояли или сидели в ожидании, кто-то расхаживал взад-вперёд.

- Анн! Аннелис! – крикнул я из окна поезда. Она встречала меня.

Девушка подбежала к моему вагону, остановилась под окном и протянула руку.

- Ничего такого не случилось, мас? – спросила она.

Толстяк прошёл мимо меня, неся свой маленький чемоданчик. Он спустился раньше, на миг остановив взгляд на Аннелис, затем, зевая, медленно направился к выходу. Я проследил за ним глазами. Он не вышел, а лишь остановился и снова обернулся, глядя на нас.

- Ну же, спускайся! Чего ты ждёшь? – настаивала Аннелис.

Я спустился. Носильщик последовал за нами, неся багаж.

- Давай же. Дарсам уже давно нас ждёт.

Оказалось, что толстяк ещё не покинул перрон, пока мы не прошли мимо него. Кожа у него была блестящей, золотистого цвета, лицо – красноватого оттенка. Время он времени он и в вагоне, и сейчас протирал шею синим платком. Как только мы прошли мимо, он тоже двинулся в путь, словно намеренно следуя за нами.

- Мои приветствия, молодой господин! – выкрикнул Дарсам, стоявший у экипажа (мама запретила ему называть меня синьо).

Толстяк проследил, как мы садились в коляску. Теперь у меня на самом деле закралось подозрение. Кто он? Почему он не уехал, а следовал за нами и наблюдал? Как только мы уселись в коляску, он тоже, как видно, поспешил нанять двуколку. Едва тронулся наш экипаж, как его двуколка поехала следом. У него, очевидно, было определённое намерение. Когда я оглянулся на его двуколку, он вытирал шею платком, не обращая на нас внимания. Затем, уже во второй раз, он пристально посмотрел на нас.

- Эй, Дарсам! Почему ты не повернул направо? – запротестовал я.

- Почему налево, Дарсам? – спросила по-мадурски Аннелис.

- Есть одно дело, – коротко ответил он.

Коляска повернула налево, миновав вокзальную площадь, затем поехала направо, пересекая зелёную лужайку у дома резидента. И куда направляется этот Дарсам? Вид у него серьёзный.

- Почему не повернул снова направо? – запротестовала Аннелис. – День уже клонится к вечеру.

- Потерпите, нон, ещё не стемнело. У меня припасён фонарь. Не волнуйтесь.

Оказалось, что экипаж толстяка и впрямь едет за нашей коляской по пятам. И когда я в очередной раз обернулся на него, он опустил голову и спрятал лицо за спиной кучера.

- Притормози немного, Дарсам, – велел я.

Коляска въезжала в обветшалые переулки и катила медленно. Экипаж позади тоже вынужденно замедлил ход – улочки были слишком узкими. Но если ему нужна дорога, кучер вполне мог бы позвонить в колокольчик. Он же не просил уступить ему. И даже не сделал попытки обогнать нас.

Наша коляска внезапно остановилась.

- Почему здесь? – вновь выразила свой протест Аннелис.

- Минутку, нон. Есть одно небольшое дело, – ответил Дарсам, спрыгнув с коляски, отведя лошадь в сторону и привязав вожжи к столбу забора.

Двуколка толстяка в нерешительности постояла, но потом всё же вынужденно проехала мимо нас. Сидевший в ней пассажир отвернулся, вытирая нос своим синим платком. Судя по его внешности, китайцем он не был, но и китайцем-полукровкой тоже. Не был он похож и на торговца. Даже если он и был китайцем-полукровкой, то, возможно, из среды образованных: например, из конторы майора по делам китайцев*. Либо наполовину европейцем, наполовину китайцем, у которого закончился отпуск, и теперь он возвращался на работу в Сурабайю. Но почему тогда от самого Б. он неотступно следит за мной? Он определённо не торговец. Не так одеваются торговцы. Или он кассир в Borsumij ** или Geowehrij ***? А может, он даже сам был майором по делам китайцев? Но майоры обычно высокомерны, они ощущают себя равными европейцам. Им нет дела до меня, и уж тем более до какого бы то ни было туземца. Или он обратил внимание на Аннелис? Нет. Он ведёт себя так от самого Б.

- Нон, подождите здесь минутку. У Дарсама есть кое-какое дельце в этом кафе, – сказал Дарсам, уставившись на меня, и продолжил. – Молодой господин, будьте добры, спуститесь ненадолго.

Я спустился. Разумеется, держался я с осторожностью. Мы вошли в маленькое кафе, представлявшее из себя бамбуковую хижину с черепичной крышей.

* Майор по делам китайцев – один из лидеров местной китайской общины, которым голландцы присваивали воинские звания: лейтенант, капитан, майор, из учёта количества человек, которых он представляет. В основном их задачей был сбор налогов среди соответствующего населения, предусмотренного правительством Нидерландской Индии. В сфере управления они напрямую подчинялись европейским властям.

** Borsumij – голландская Борнео-Суматранская торговая компания.

*** Geowehrij – голландская торговая фирма.

- Что у тебя за дело там, Дарсам? – с подозрением спросила Аннелис из коляски.

Дарсам повернулся к ней и ответил:

- С каких это пор вы, нон, не верите Дарсаму?

Я и сам стал подозрительным. Экипаж с толстяком остановился чуть поодаль. Теперь вот и Дарсам странно ведёт себя.

- Посиди пока там, Анн, – успокаивающим тоном сказал я, однако по-прежнему не сводил глаз с рук и ножа-паранга мадурского вояки.

В кафе сидел только один клиент, который пил кофе. Когда мы вошли, он даже не обернулся. Казалось, он о чём-то задумался. Или просто делает вид, что ничего не замечает? Или он сообщник того толстяка, как и сам Дарсам?

Он приказным тоном попросил меня занять место на длинной скамейке напротив того единственного посетителя. Он сидел так близко ко мне, что я даже слышал его дыхание и ощущал запах исходившего от него пота.

- Отнеси чай и пирожные туда, в коляску, – велел Дарсам женщине, стоявшей за стойкой кафе. Он проследил за ней своим колючим взглядом, пока она не вышла, неся в руках деревянный поднос.

Затем, уставившись своими диковатыми глазами на меня, он поднёс ко мне густые усы и прошептал на корявом яванском:

- Молодой господин, в доме произошло кое-что. Только я знаю. Барышня и ньяи не знают. Вот такие-то дела, молодой господин. Но вы не пугайтесь. Но пока вам, молодой господин, нельзя оставаться в Вонокромо. Это опасно.

- Что такое, Дарсам?

Голос его звучал теперь спокойнее.

- Ваш Дарсам, молодой хозяин, верно служит одной только ньяи. То, что любит ньяи, любит и Дарсам. Дарсам выполняет всё, что ему велено. И какого рода приказание, уже не важно. Ньяи приказала Дарсаму заботиться о безопасности молодого господина. И я охраняю вас, молодой господин, это моя работа. Можете мне и не верить, просто следуйте моему наставлению, молодой господин.

- Я понимаю, что у тебя за задание. И спасибо за такую добросовестность. Но всё же, что случилось? - Моя хозяйка – ньяи. Барышня – тоже моя хозяйка, но вторая. Сейчас она вас любит, молодой господин. Дарсам также должен позаботиться, чтобы ничего не случилось. Вот откуда это наставление. И не потому, что паранг Дарсама больше не может этого гарантировать. Нет, молодой господин. Просто есть кое-что, что пока ещё не ясно Дарсаму.

- Понимаю. Но что же сейчас произошло?

- Если говорить коротко, то я отвезу вас, молодой господин, домой к вам, в съёмный дом в Крангане, а не в Вонокромо.

- Я должен знать причину.

Он замолк, видя, как в кафе вошла хозяйка.

- Ты ещё не закончил там, Дарсам?

- Потерпите, молодая госпожа, – ответил Дарсам, не глядя на улицу.

Видя, как хозяйка кафе прошла мимо, он снова зашептал:

- Синьо Роберт, молодой господин… Он много чего пообещал вашему Дарсаму, чтобы я убил вас.

Я вовсе не удивился. Злонамеренность этого юноши была мне уже известна. Только спросил:

- В чём я-то виноват перед ним?

- Полагаю, что это всё зависть. Ньяи вас больше любит, молодой господин. А ему не по душе, когда в доме есть другой мужчина.

- Он мог бы это сказать мне в открытую. Зачем было выбирать такой способ?

- Он ещё несмышлёный как малый ребёнок, молодой господин. И именно поэтому он опасен. Теперь вы знаете, молодой господин, и поймёте моё наставление. Но не говорите нони или ньяи. В самом деле, не надо этого делать. Ну что ж, поехали.

Он заплатил за еду, не спросив моего мнения.

Двуколки толстяка уже не было видно. Наша коляска пустилась в путь. В Вонокромо, – если Дарсам прав, – кто-то хочет забрать мою жизнь, единственную, которая мне отпущена. От самого Б. за мной шпионил тот толстяк почти весь сегодняшний день. Может быть, отец злился на меня совсем не зря. Предупреждение матери также было небесполезно: нужно быть достаточно храбрым, чтобы принять любые последствия собственных действий. Да, да, Роберт Меллема на самом деле был вправе считать, что я вторгся в его царство. По крайней мере, для него я стал дополнительным бременем на душе. Он был абсолютно прав.

Аннелис не выпускала мою руку из своей, словно я был скользкой рыбкой, что в любой момент может выскочить из коляски наружу. Она не разговаривала. Глаза её глядели куда-то вдаль.

- Анн, я обнаружил твои деньги у себя в чемодане, – сказал я.

- Да, это я на самом деле положила их туда. Они могли понадобиться тебе. Ты уезжал в неизвестном направлении, и должен был вскоре вернуться ко мне.

- Спасибо, Анн. Я не воспользовался ими.

Она впервые засмеялась. Но смех её не привлёк моего внимания. Лампа наверху коляски не пропускала свет внутрь. Было темно. Красоту Аннелис поглотила сплошная темень. Но на этот раз она не интересовала меня. Мой разум был поглощён мрачными вещами. Я был ограблен, лишён того, что зовётся удовольствием. Мой мир, этот мир человеческий, утратил всё своё постоянство. Все воплотившиеся во мне знания и науки испарились. Ничему больше нельзя было доверять. Роберт? Да, я и впрямь понимал его. Толстяк? Его я узнаю и в темноте. Но совершить злодеяние может и кто-либо другой, кого я не знаю и даже не подозреваю. За Сурабайей закрепилась дурная слава по количеству наёмных убийц, что берут от половины до двух рупий. Каждую неделю находили трупы, лежавшие на берегу, в лесу, на обочинах дорог, на рынке, со следами ножевых ранений.

Коляска проследовала по пути в Кранган.

- Почему мы сейчас едем сюда? – снова запротестовала Аннелис.

- Есть ещё одно дело, нон. Потерпите.

Что мне следовало сказать Аннелис? Ещё до того, как я сумел найти объяснение, коляска остановилась перед домом семейства Телинга. Не говоря ни слова, Дарсам начал выгружать мои вещи.

- Почему ты это выгружаешь? – возмутилась Аннелис.

- Анн, – мягко обратился я к ней, – мне за эту неделю следует подготовить свои уроки. В то же время я очень сожалею, что не смогу сопровождать тебя домой. Спасибо тебе за то, что подвезла меня. Извинись за меня перед мамой, хорошо? Я и правда пока не могу ехать в Вонокромо. Мне придётся остаться здесь, чтобы быть поближе к своим учителям. Передавай мои приветствия и благодарность маме. Как только я освобожусь, то непременно приеду.

- Но ведь раньше, мас, ты мог заниматься там, у нас? Никто тебе не мешал. Разве только я. Ну извини тогда, – сказала она, почти плача.

- Нет, конечно же, нет.

- Скажи мне, если я тебе помешала. Сообщи мне, в чём была моя ошибка. – В её голосе всё больше звучали слёзные нотки.

- Нет, Анн. Совсем нет.

Но избежать этого уже было невозможно. Она заплакала. Заплакала, как маленький ребёнок.

- Почему ты плачешь? Всего неделя, Анн, одна неделя, и всё. Потом я обязательно приеду. Разве не так, Дарсам?

- Верно, нон. Не плачьте в таком людном месте.

В этот момент у меня исчезло такое чувство, будто я был яванским рыцарем – рыцарем без страха и упрёка, которого рисовало собственное моё воображение; остался только трус, что испугался, всего-навсего услышав новость: новость о том, что его жизни угрожает опасность.

- Не спускайся, Анн. Просто оставайся в коляске, – я поцеловал её в щёку в тёмном экипаже, ощутив, что лицо её мокрое.

-Мас, непременно возвращайся в Вонокромо, – велела она, заливаясь слезами.

- Значит, ты всё поняла, так?

Она кивнула.

- Как только всё закончу, то, конечно, сразу приеду. А сейчас, надеюсь, ты выслушаешь меня и войдёшь в моё положение.

- Да, мас, я не спорю, – тихо ответила она.

- До новой встречи, моя богиня…

- Мас…

Я сошёл. Дарсам всё ещё ждал меня у дверей дома. Был уже поздний вечер, и повсюду светили лампы. Лишь в моих мыслях не было просвета.

- Почему ты не расскажешь всё маме? – прошептал я Дарсаму.

- Нет уж. У ньяи и так полно проблем из-за сына и господина. Дарсам сам об этом позаботится. А вы, молодой господин, просто потерпите.

***

Супруги Телинга сидели на диване, ожидая, когда я выйду из комнаты и всё им расскажу. Какая дружная и приятная чета! Что они думают обо мне, я не знал. Я не выходил из своей комнаты, заперся изнутри, переоделся и улёгся в кровать без ужина. Собираясь потушить керосинку, я ещё раз взглянул на портрет королевы Вильгельмины. О мир человеческий! Как человек может быть таким любимцем богов? Она в безопасности, в собственном дворце. У неё нет никаких трудностей, может быть, собственных чувств, да мыслей. А как же я? Её подданный, которому звёздами была обещана такая же судьба? Здесь из любого уголка за мной может подглядывать смерть, подосланная Робертом Меллемой.

Комнату окутал мрак. До ушей моих смутно доносился разговор в гостиной. Я не улавливал его смысла. Ух, такой молодой, а уже кому-то захотелось забрать мою жизнь. Обещание современной эпохи – сверкающее и радостное, именно такое, как мне рассказывали мои учителя, исчезло, не проявляя себя ничем: ни единым признаком, ни указанием на то, где же она. Роберт, ну почему ты настолько безумен? Убийства из-за любви, на почве ревности и впрямь происходят во всём мире – это остатки «звериной» жизни человека. Уникальный случай. Убийство из корысти – также уникальное «звериное» наследие. Так? Ведь так? Однако ты сложнее. Ты ненавидишь свою мать, которая родила тебя, и в ответ не получаешь от неё любви. Ты пресмыкаешься, выпрашивая любовь у отца, но он тебя игнорирует. Ты ревнуешь, Роберт, так как любовь твоей матери щедро вылилась на меня. Потому что ты боишься, как бы и твои права наследника тоже не хлынули потоком на меня, – совершенно не имеющего прав, – как это часто происходит в европейских сказках. Видимо, в твоих глазах я всего-навсего преступник.

Достаточно ли я был честен с самим собой? А с миром? Послушайте: всё, чего я хочу, это просто трудиться в поте лица своего, и наслаждаться этим. Всё остальное мне не нужно. Жить счастливо для меня не значит жить на подачки, это – преодоление себя. Разногласия в моей собственной семье за это время меня как раз и научили этому. Да, эта задача будет потруднее всех тех, что были на уроках в школе.

А ты сам, Дарсам? Будем надеяться, что сказанному тобой не стоит верить, и что Роберт не такой уж злодей. Но и ты тоже скрываешь какое-то намерение, причём не доброе.

А ты, желтокожий толстяк с узкими глазами, – чтоб тебя молнией ударило! – чего тебе от меня нужно? Может ли такой опрятно одетый человек, как ты, быть просто наёмным убийцей? Из-за желания обладать сокровищами и дочкой Меллемы?

А Сара, а Мириам Де Ла Круа, а помощник резидента,… и ассоциация…?

Сердце моё сжалось. Почему же я такой трус?

9

Чтобы моя история приобрела некоторую последовательность, позвольте рассказать сначала, что случилось с Робертом после того, как я покинул Вонокромо в сопровождении перворазрядного полицейского агента из города Б.

Нижеследующий рассказ я собрал из того, что мне поведали Аннелис, ньяи, Дарсам и другие, и вот что вышло:

Когда двуколка, в которой я ехал, скрылась, поглощённая предрассветным мраком, Аннелис плакала в объятиях матери (не знаю даже, откуда у неё взялась такая слезливость и капризность, словно у маленького ребёнка).

- Помолчи, Анн, всё с ним будет в порядке, – сказала ньяи.

- Мама, почему ты позволила, чтобы его увезли? – запротестовала Аннелис.

- Служителю закона, Анн, нельзя противостоять.

- Давай поедем за ним, ма.

- В этом нет нужды. Ещё пока раннее утро. И к тому же и так было ясно, что его повезут в Б.

- Мама, ах, мама!

- Ты и правда его любишь?

- Не мучай меня так, ма.

- Тогда что мне делать? Я ничего не могу поделать, Анн. Нам следует просто подождать. Не надо потакать своим желаниям.

- Попытайся, ма, попытайся!

- Ты считаешь Минке своей куклой. Но он не кукла. «Попытайся что-нибудь!» Конечно, я попытаюсь. Потерпи. Ещё только раннее утро.

- Ты оставишь меня в таком состоянии, ма? Ты хочешь убить меня?

Ньяи пришла в замешательство. Таких причитаний собственной дочери она ещё никогда не слышала: та ни разу ей ни на что не сетовала. Она поняла, что Аннелис, её самый доверенный партнёр в работе, сейчас в особо трудном состоянии, и знала, что нужно сделать всё, что та хочет, всё, что, по её мнению, она вправе получить. Она привела дочь в комнату, чтобы та отдохнула. Но Аннелис отказалась. Она хотела дождаться возвращения Минке.

- Так невозможно, Анн. Невозможно. Он вернётся – может быть, послезавтра, или послепослезавтра.

Аннелис замолчала. Мама ещё больше смутилась. Она знала: её дочь с самого детства ничего и никогда не просила. Лишь в последние недели она стала просить, и даже не просто просить, а настаивать, чуть ли не принуждать – и все её просьбы касались Минке. Прежде она была послушной, нежной, так мило вела себя; сейчас же стала бунтовать.

Аннелис требовала вернуть ей её куклу. Но ей было известно: пойти она может только к матери.

Ньяи же опасалась, как бы её дочь не слегла в постель. Она всё чаще стала наблюдать признаки того, что с ней творится что-то неладное. Могло ли случиться так, что и с этим послушным дитя случится такое же потрясение, что и с её отцом?

Солнце начало медленно вставать.

Пришёл Дарсам, чтобы открыть двери и окна. Он поразился, увидев разительную перемену в поведении своей молодой госпожи. Перед лицом проблем, в которых не требовались сила мускулов и нож-паранг, он был беспомощен.

- Да, такие дела решаются на уровне губернатора, – вздохнула мама. – В таких делах ничего не прощупаешь и не увидишь, они под силу только джиннам из обители Джабалкат*.

Тут на ум маме внезапно пришёл её первенец. И через мгновение она заподозрила, что именно он стоял за отправкой анонимных писем в полицию. Она подозревала его! Следующим её озарением стало желание провести расследование.

- Позови сюда Роберта, – приказала мама Дарсаму.

Пришёл Роберт, протиравший глаза. Он молча стоял. Не будь Дарсама, он бы и вовсе не явился. Об этом знали все. Он стоял, не проронив ни слова. Глаза его были тусклыми от равнодушия.

- Сколько раз и кому именно ты отправлял анонимные письма?

Он не ответил. Тогда к нему подошёл Дарсам.

- Отвечай, ньо, – настоял этот вояка.

Аннелис всё ещё цеплялась за ньяи, словно ища опору.

- Я не имею никакого отношения к каким-то анонимным письмам, – ответил он едким тоном, повернувшись лицом к Дарсаму. – Я что, похож на отправителя анонимных писем?

- Отвечай ньяи, а не мне, – фыркнул Дарсам.

- Никогда их не составлял, не говоря уже о том, чтобы отправлять, – на этот раз лицо его было обращено к маме.

- Хорошо. Я всегда старалась верить всему тому, что ты говоришь. По какой причине ты питаешь ненависть к Минке? Потому что он лучше и образованнее тебя?

- Мне нет никакого дела до Минке. Он просто туземец.

- Вот именно за то, что он туземец, ты и ненавидишь его.

- Тогда какой смысл в том, что во мне течёт европейская кровь? – бросил ей вызов Роберт.

- Хорошо. Так значит, ты ненавидишь Минке за то, что он туземец, тогда как ты сам – европейских кровей. Ладно. Я и впрямь не способна тебя учить и воспитывать. Это под силу только европейцам. Ну, хорошо, Роб. Теперь я, твоя мать и туземка, усваиваю, что те, в ком течёт европейская кровь, разумеется, и мудрее, и образованнее туземцев. Ты, конечно, понимаешь меня: я взываю к туземной крови, что тоже течёт в тебе – нет, не европейской, – отправиться в полицейский участок в Сурабайе и всё выяснить насчёт Минке. Дарсам этого сделать не сможет. И я тоже. Работа здесь не даёт мне такой возможности. Ты знаешь голландский и умеешь писать и читать. Дарсам – нет. Я хочу проверить, на что ты способен. Садись верхом, так быстрее.

Роберт не ответил.

* Джабалкат – название горы в районе Баята, Клатен, Центральная Ява, где похоронен распространитель ислама на Яве Сунан Баят (или принц Мангкубуми) в королевстве Матарам в 16 веке. Также так называют обитель джиннов.

- Отправляйся, ньо, – приказал Дарсам.

Не отвечая, Роберт Меллема развернулся и, шаркая сандалиями, поплёлся в свою комнату, откуда больше не выходил.

- Напомни ему, Дарсам, – велела мама.

Дарсам последовал за Робертом в его комнату. А снаружи тем временем уже начало рассветать. Роберт вышел из комнаты в сопровождении мадурского воина. Он пошёл на задний двор, на конюшню. На нём были брюки-галифе для верховой езды и высокие сапоги, а в руке кожаный хлыст.

- Ты просто пойди, поспи, – утешала ньяи Аннелис.

- Нет.

Ньяи чувствовала, что у Аннелис начинается жар. Дитя и правда заболело, и мать очень переживала.

- Поставь в конторе диван, Дарсам. Я буду здесь, рядом с ней, пока работаю. И не забудь одеяло. Потом вызови сюда доктора Мартинета. – Затем она усадила дочь в кресло. – Потерпи, Анн, потерпи. Ты действительно его любишь?

- Мама, мамочка моя, сейчас только тебя.

- Ты так заболеешь, Анн. Нет, мама не запрещает тебе его любить. Нет, моя милая. Ты вольна выйти замуж за него, когда захочешь, и если того захочется ему. А сейчас пока наберись терпения.

- Мама, – позвала Аннелис с закрытыми глазами. – Где твоя щека, ма? Иди сюда, ма, дай я тебя поцелую. – И она поцеловала мать в щёку.

- Ты только не болей. Кто мне тогда станет помогать? Сможешь ли ты смотреть тогда, как твоя мама всю работу на себе одна тащит, словно лошадь?

- Мамочка, я всегда буду тебе помогать.

- Вот поэтому смотри, не заболей, милая моя.

- Я не хочу болеть, ма.

- У тебя усиливается жар, Анн. Учись быть разумной, дочка, в таких ситуациях человек может только делать всё по мере своих сил и ждать исхода, набравшись терпения.

Дарсам в одиночку передвинул диван в контору. Аннелис отказалась перебираться на диван, не увидев прежде, как Роберт верхом на лошади тронется в путь. Но её старшего брата всё не было видно.

- Иди за Робертом, Дарсам! – закричала мама.

Дарсам пустился бегом на задний двор. Десять минут спустя показался статный и пригожий молодой человек, пришпоривший лошадь: не оглядываясь, он поскакал прямо к главной дороге. А ещё через четверть часа Дарсам также выехал на коляске за доктором Мартинетом.

Только тогда Аннелис позволила препроводить себя в контору. А ньяи поставила ей компресс из красного лука с уксусом.

- Прости меня, Анн, но я не могу нести тебя на себе. Поспи пока. Скоро здесь будет доктор, а потом и Роберт вернётся с известиями.

Ньяи зашла в уголок конторы, открыла кран, умылась, начала причёсываться.

Аннелис спросила её шёпотом из-под одеяла:

- Он тебе нравится, ма?

- Конечно, Анн. Он хороший паренёк, – ответила ньяи, продолжая причёсываться. – Как он может не нравиться маме, когда он нравится тебе? Его родители, определённо, гордятся тем, что у них такой сын. И какая женщина не гордилась бы тем, что стала его женой? Законной женой. Да и твоя мама тоже гордилась бы от того, что у неё такой зять.

- Мама, мамочка моя!

- Вот почему тебе не о чем волноваться.

- А я ему нравлюсь, ма?

- Какой же молодой человек не будет сходить по тебе с ума? И чистокровный европеец, и индо, и туземец. Твоя мама в этом разбирается, Анн. На свете нет девушки, что была бы столь же красивой, как ты. Ты уже спишь? Не думай ни о чём. Закрой глаза.

Но глаза девушки уже и так были закрыты. Она спросила:

- А что, если его родители не дадут нам своего согласия? Как быть тогда, ма?

- Не думай ни о чём, сказала же тебе! Мама всё уладит. Поспи. Лежи тихо. Дай-ка я тебе молока принесу. Помни: тебе нужно выздороветь. Что скажет Минке, когда увидит тебя такой унылой и непривлекательной? Любая красавица лишится своего обаяния, если она больна.

Ньяи высунулась из конторы, чтобы позвать кого-нибудь с кухни принести молока. Вскоре после этого в контору принесли горячего молока.

- Ну, вот, пока попей, а я пойду приму душ. Потом постарайся заснуть, Анн.

Ньяи пошла искупаться, а когда вернулась, принесла тёплую воду и полотенце, и принялась ухаживать за дочерью.

Аннелис не говорила ни слова. Пришёл доктор Мартинет, провёл краткий осмотр, затем дал лекарство. Ему было лет сорок; вежливый, спокойный, дружелюбный человек. Одет он был во всё белое, за исключением шляпы из серого льна. В правом глазу его был монокль на золотой цепочке, привязанный к верхней петлице.

Дарсам в спешке накрывал на стол для завтрака доктора в конторе. Ньяи тоже позавтракала со своим гостем.

- Сегодня вечером я зайду снова, ньяи. Дайте ей перед сном лёгкий завтрак. Берегите её от сильного шума и поддерживайте тишину и покой. Её лекарство – это только сон. Переместите её лучше в её собственную комнату. Только пусть она будет не в этой конторе. Или давайте перенесём этот диван в гостиную. А там уже закроем окна и двери.

***

Что же было с Робертом Меллемой?

По словам людей с фермы, а также показаниям свидетелей и обвиняемого на заседании суда, имевшем место позже, всё происходило так, как я описал ниже:

Покинув конюшню, он пришпорил свою лошадь и поскакал по главной дороге. Затем свернул направо, в сторону Сурабайи. Выехав на главную дорогу, он остановился, поглядел налево и направо и остановил лошадь, наслаждаясь видом раннего утра. Скорее всего, он пребывал в раздражении. Ради этого авантюриста Минке ему прошлось проснуться ни свет, ни заря! Да ещё и путь свой держать в полицейский участок! И всё зачем? Да пусть этот Минке навсегда сгинет! Мир не обеднеет без него и не станет более несчастным. Он не более, чем пылинка, принесённая ветром в их края неведомо откуда, и неизвестно, на сколько ещё задержится она в их доме.

Лошадь шла без особой охоты, так как не успела ничего поесть утром и не напилась воды. Роберт тоже ещё не завтракал, и теперь вот ему ещё и в путь отправляться приходится.

То утро выдалось более чем прохладным. На дороге ещё не показались длинные, тянущиеся так, словно конца-края им не будет, процессии повозок, перевозивших, как обычно, нефть из Вонокромо. Только торговцы из деревни уже начали тянуться, везя плоды земли своей на сурабайский рынок.

Его лошадь уже перешла на медленный шаг, пройдя пятьдесят метров. Мысли его разбредались. Тут откуда-то справа, из-за живой изгороди послышалось приветствие:

- Мои пливетствия, синьо Лобелт!

Он притормозил лошадь и взглянул через верхушку живой изгороди по ту сторону. Его взгляду предстал китаец в полосатой пижаме, мило улыбающийся ему. Волосы у него были заплетены в столь же тонкую косицу. Когда он улыбался, щёки его тянулись вверх, так что глаза становились ещё уже. Усы его тоже были редкими, длинными и беспомощно спадали по обеим сторонам рта. Да и борода его была жиденькой, и лишь в одной точке на родимом пятне борода росла гуще и чернее.

- Пливетствую, ньо, – повторил он, видя замешательство Роберта, всё ещё не ответившего ему.

- Здравствуйте, бабах А Чжун, – вежливо ответил ему Роберт, сопроводив приветствие кивком головы и улыбкой.

- Здлавствуйте, здлавствуйте. Как дела у ньяи?

- Хорошо, бабах. Я только сейчас вас впервые увидел. Что-то вас не видно было всё это время.

- Много дел, ньо, как обысно. А как дела у господина?

- Хорошо, бабах.

- Давно не видел его.

- У него, бах, как обычно, много дел. Как видно, двери вашего дома сегодня открыты. Да и окна тоже. Что за день такой сегодня, бах? Что-то особенное?

- Холоший день, ньо. День удовольствий. Да вы заходите, ньо!

Улыбка А Чжуна этим утром растопила холодное отношение и ненависть Роберта ко всему китайскому. Ему никогда не хотелось водить знакомства с китайцами. В иной раз у него не было охоты отвечать даже на их приветствия, не то, чтобы заходить к ним во двор или домой. Но в этот раз ему и впрямь захотелось кое-что выведать.

- Ладно, бах, зайду на минутку, – и Роберт повернул лошадь во двор соседа.

Он никогда прежде не был знаком с бабахом А Чжуном, просто догадался, что это он и есть. Ещё до того, как он успел сойти на землю, его сосед уже подбежал к нему. Роберт заметил, как этот человек с косичкой хлопнул в ладоши. Тут же к нему подошёл синкех-садовник, взял из его рук поводья лошади, а затем повёл её на задний двор.

Роберт и А Чжун медленно прошлись бок о бок по мощёной тропинке по направлению к зданию, окна и двери которого были настежь открыты. Затем вошли. Все ступени парадной лестницы были покрыты плетёной циновкой из волокон кокосовой пальмы. Передняя комната дома, в котором не было веранды, была весьма просторной, обставленной несколькими диванами из резного тикового дерева. В одном углу стояло бамбуковое кресло коричневого цвета в крапинку. Стены были украшены зеркалами разных размеров с выведенными красным китайскими каллиграфическими иероглифами. Резная деревянная ширма закрывала вход в коридор посреди здания. Ряд крупных фаянсовых ваз на ножках в обрамлении драконов служил декорацией этой лишённой других украшений комнаты. На полу не было никакой отделки. Также отсутствовал здесь и портрет королевы Вильгельмины. Цветов в передней гостиной видно не было.

А Чжун подвёл его к бамбуковому диванчику, состоявшему из трёх стульев и длинной скамьи, обращенной к парадному двору. На ней уселся сам хозяин дома, а Роберт – напротив него.

- Ах, Лобелт, мы с вами давно узе соседи, а вы так никогда и не заглядывали сюда.

- Да как это возможно, если дверь и окна у вас постоянно закрыты?

- Ах, ньо, велно. Как зе мозет быть так, чтобы это дом постоянно был заклыт?

- Я только сегодня увидел, что он открыт.

- Если он отклыт вот так, как сейсас, ньо Лобелт, то это знасит, сто я, конесно, дома.

- А если нет, то где вы?

- Где я? – он радостно рассмеялся. – Сто будете пить, ньо? Сто обысно пьёте? Виски, блэнди, коньяк, вино болс, обысную или осисенную лисовую водку? Или, мозет, наливку? Белую, зёлтую, тёплую, холодную? Или малагу? Или сухого?

- Ох, бах, в такую рань?

- А сто такого? Как насёт алахиса?

- Согласен, бах, на всё согласен.

- Замесательно, ньо. Плиятно иметь таких гостей, как вы, ньо: класивый, блавый, не застенсивый, и молодой… Всё у вас есть, синьо. И есё богатый… Ах!

Он изящным жестом хлопнул в ладоши, не двигая головой и не поворачиваясь, словно махараджа, и из-за ширмы вынырнула девушка-китаянка, одетая в длинное платье без рукавов. Нижний подол её платья с высоким вырезом открывал взору часть её ноги. Волосы её были заплетены в две косы.

Роберт уставился на девушку с мраморной кожей. Его глаза, казалось, не могли оторваться от разреза на платье девушки, пока она не приблизилась к нему и не поставила на столик бутылку виски, рюмки и жареный арахис. А Чжун быстро заговорил с ней по-китайски, и та немедленно вытянулась перед Робертом как по струнке.

- Ну, ньо, как вам эта зенсина?

Роберт так смутился, что покраснел и не сказал ни слова. Он направил глаза куда-то в сторону и отвернул лицо, словно увлекаемый демоном.

- Это Мин Хва. Она не нлавится вам, синьо? – он кашлянул. – Она только сто из Гонконга.

Мин Хва поклонилась, поставила поднос на стол и присела на стул рядом с Робертом.

- Осень заль, ньо, но Мин Хва не говолит ни по-малайски, ни по-голландски, ни по-явански. Только по-китайски. Сто поделать? Вы плосто молсите, синьо? Посему? Она узе лядом с вами, синьо. Ай-ай-ай, не делайте вида, сто вы такой неопытный. Да ладно вам, синьо, неузели вы стесняетесь перед бабахом?

Мин Хва поднесла рюмку виски к губам Роберта, который подхватил её нетвёрдой рукой.

А Чжун специально мило улыбнулся ему, приободряя. Мин Хва кокетливо и пронзительно засмеялась. Голова её была гордо запрокинута вверх, мускулы на лице напряглись, а рот раскрылся, выставляя напоказ жемчужные зубки, один из которых оказался кривым. Затем эта женщина быстро и громко заговорила, комментируя происходящее, совсем не делая пауз, словно без точек и запятых. Из её слов Роберт ничего не разобрал, всё больше теряя уверенность, особенно когда женщина придвинула к нему поближе свой стул.

Увидев, как побледнел Роберт, чуть не выронив рюмку из руки, Мин Хва снова поднесла её к губам этого высокого юноши, и Роберт проглотил содержимое без раздумий.

Внезапно он закашлялся: ему ещё никогда не приходилось пить горячительные напитки. Капли виски брызгами полетели на А Чжуна и Мин Хва. А они не разозлились, а весело рассмеялись.

- Есё одну рюмоску, ньо? – предложил хозяин дома.

Мин Хва ещё раз подлила виски, преподнеся его молодому гостю. Но молодой человек отказался и вытер рот рукой, ещё больше смутившись.

- Сто, синьо, делаете вид, сто вы никогда в зизни не пили виски? – поддразнил хозяин. – Ни виски вам не нлавится, ни Мин Хва? – Он махнул рукой, и женщина ушла, скрывшись за резной ширмой.

Он снова хлопнул в ладоши. Снова появилась китаянка – уже другая – в шёлковых блузке и длинных штанах, расшитых различными пёстрыми узорами. Она подошла к бамбуковому диванчику, извиваясь, неся бамбуковый поднос с различными сладостями, и поставила его на стол поверх подноса, который принесла Мин Хва.

Она поклонилась Роберту и призывно улыбнулась ему. Как и у первой женщины, губы её были накрашены помадой. Не успела ещё она разложить сладости, как снова вошла Мин Хва, неся чистую воду на стеклянном подносе, и поставила его перед Робертом. Затем она села на прежнее место.

- Ох, ньо, их тепель две. Котолая лутсше? Ну, не стесняйтесь, это Си Си.

К дому уже подъехало несколько экипажей. Гости сразу проходили в дом. Одни были одеты в китайское платье, другие – в пижамы. Все – мужчины, и все с косичками. Не обращая внимания на то, на месте ли хозяин дома или нет, они тут же уселись и принялись дружно болтать, отхаркиваться и играть в карты.

- Видимо, ни одна вам не плислась по вкусу, синьо, – вздохнул А Чжун и снова взмахнул рукой, отсылая их прислуживать гостям. – Си Си вам тозе не понлавилась. – Тут он встал и позвал Си Си.

Как только женщина вновь появилась, А Чжун потянул её за руку и усадил рядом с Робертом.

- Кто знает, мозет, вам, синьо, больсе понлавится эта.

Роберт смутился ещё сильнее, путаясь между желанием и страхом. Бабах по-прежнему посмеивался, с интересом разглядывая этого растерянного молодого человека. Остальные же гости вообще не обращали внимания на тех, кто сидел в углу.

Теперь уже затораторила Си Си – громко и быстро, затем начала соблазнять его, поправляя на нём рубашку и ремень, щелчком расправляя складку. Бабах смотрел и продолжал смеяться.

Роберт поморщился ещё больше. Затем оба шумно заговорили по-китайски. Роберт не понимал ни слова.

- Холосо, ньо. Знасит, ни одна вам не понлавилась.

Си Си встала и скрылась за ширмой, и А Чжун хлопнул в ладоши четыре раза.

Роберт уже страшно жалел обо всём. Он сидел, опустив голову. Из-за ширмы вынырнула японка в кимоно, расписанном крупными цветами. Лицо её было красноватое. Она семенила короткими и быстрыми шагами. У неё было круглое лицо и накрашенные помадой губы с постоянной улыбкой. Волосы её были собраны в пучок. Она тут же уселась рядом с хозяином дома. Когда она смеялась, было видно, что во рту её один из зубов был из золота.

- Посмотлите сюда, ньо. Как вам есё одна зенсина?

Роберт, который, возможно, не в силах, или не желая подвергаться этому испытанию в который уже раз, осмелился поднять глаза на японку.

- А это, ньо, Майко. Два месяса, как плибыла из Японии.

Не дав ему закончить говорить, Майко сама принялась быстро и громко говорить по-японски. Роберт также ничего не понимал. Но у него хватило смелости взглянуть на неё.

А Чжун прикрыл ей рот своей рукой и сказал:

- Она – моя собственная. Но мозно тозе, если вам, синьо, она нлавится. Садитесь здесь, лядом с ней.

Как собака, которую хозяин пугает палкой, Роберт встал и медленно пересел на длинную скамью рядом с Майко.

- Так знасит, синьо устлоит эта? Майко? Ладно, – он понимающе засмеялся. – Если так, то я посёл. Оставляю её вам, синьо.

Гость проследил взглядом за удаляющимся хозяином. А Чжун смешался с гостями, которые только прибавлялись, играя кто в карты, кто – в карамболь или маджонг. Он медленно ходил от стола к столу, внимательно их разглядывая, затем вернулся к бамбуковому дивану и остановился перед парочкой, которая не могла обмолвиться ни единым словом.

- Да, и вплямь тлудно, ньо. Майко не понимает по-малайски, не говоля узе о голландском. Как зе так, синьо, вы никогда не имели дела с японскими девусками? И никогда не заглядывали в Кембунг Дзепун*?

- Да нет, сейчас вот вижу впервые, бах, – послышался наконец голос Роберта.

- Это больсая потеля, ньо, для молодого селовека с деньгами. В любом китайском доме удовольствий влоде этого пости всегда есть японская девуска. Это потеля, ньо, большая потеля. Вы никогда не заходили в городе в дом с класными фоналями? В Кембанг Дзепун? А в Батавии? Нет? Ну тогда это и вплямь большая потеля, синьо Лобелт. Японские девуски там есть везде. Заль… Пойдёмте зе,– и он жестом императора пригласил гостя.

Они двинулись втроём. Бабах – впереди, Роберт Меллема – позади него, а самой последней шла Майко. Косичка А Чжуна слегка покачивалась на каждом его шагу, так как была весьма реденькой и, словно щётка, моталась по его пижаме. Они миновали ажурную ширму. Майко продолжала что-то верещать обольстительным голосом и быстро семеня за ними короткими шажками. Воздух был полон ароматов духов.

Они вошли в коридор, стиснутый слева и справа рядом комнат и лишённый какой-либо мебели; только узоры на стенах. Несколько молодых китаянок то тут, то там были заняты беседой друг с другом. Все они были наряжены и аккуратно накрашены, и при появлении А Чжуна весьма почтительно приветствовали его, как и Роберта. А вот Майко – нет.

Роберт внимательно разглядывал каждую: высоких и низких, худых и полных, стройных и пухлых, но с ярко накрашенными губами и улыбающихся или смеющихся.

- Класивые зенсины – утесение в зизни, ньо. Заль, сто вы, синьо, не любите китаянок, – и он пронзительно рассмеялся. Вот, все комнаты одна пелед длугой. Вы, синьо, мозете воспользоваться любой, если она не запелта.

Тут он открыл одну из комнат и показал её убранство. И по мебели, и по опрятности её можно было сравнить с комнатой самого Роберта, разве что она была не такой просторной, а обстановка в ней покрасивее.

- Есть для синьо и цалская, посётная комната, если позелаете, – он прошёл дальше и открыл ещё одну комнату. – Вот, я имею в виду эти цалские покои. Её мозет блать только майол. Но, мезду плосим, он уехал по делам в Гонконг.

* Кембанг Джепан (индонез.) буквально: «Японский сад», квартал красных фонарей, где посетителей обслуживали японки.

Вся мебель в этой комнате была для Роберта новой и выполненной в совершенно незнакомом ему стиле. Но его это не интересовало. Уже у дверей бабах спросил своего гостя, каково его мнение. Но у Роберта не было никакого мнения, разве что он был согласен с тем, что комната неплоха. А Чжун вошёл, следом за ним – Роберт и Майко.

- Это лутсая мебель, ньо. Только сто изготовлена в подлинно флансузском стиле. Майко на самом деле нлавится всё флансузское. Эта мебель сделана луками известных флансузских мастелов. Это самая дологая мебель в этом здании, ньо. Вон там, в уголке, есть маленький скафсик над тем диваном. В нём есть виски, саке, всё, сто синьо позелает. Это вот – клесло, это – подвесной скафсик, диван, длинная скамья, – говорил он, указывая по очереди на предметы интерьера. – Эта кловать обеспесит более спокойный и плиятный сон. Не так ли, Майко?

И Майко ответила на это поклоном. Она, словно сорока, быстро затораторила мягким, кокетливым голосом.

- Ну, ньо, плиятно провести влемя!

Роберт следил глазами за косичкой А Чжуна, выходящего из комнаты, пока тот не скрылся за дверью.

10

По той причине, что я уделяю особое внимание временной последовательности событий, эту часть истории я собрал из материалов, полученных на судебном заседании, состоявшемся позднее. Большая часть из них основана на показаниях Майко, данных ею под присягой через присяжного переводчика и записанных мной собственными словами.

Я родилась в Нагое, в Японии, откуда приехала в Гонконг для работы проституткой. Моим хозяином был японец, который затем продал меня другому хозяину, китайцу, в Гонконг. Имя второго хозяина я не могу уже вспомнить. Те несколько недель, что я была у него, это слишком короткий промежуток времени, чтобы запомнить его труднопроизносимое имя. Он перепродал меня третьему хозяину, тоже китайцу, и меня, таким образом, морем переправили в Сингапур. Я помню того третьего владельца только по имени: Мин. Остальное мне неизвестно. Он был мной очень доволен и рад, так как моё тело и обхождение с клиентами приносили ему большой доход.

Моим четвёртым хозяином был японец из Сингапура. Он очень хотел заполучить меня. Торг был довольно длительным. В итоге он купил меня за семьдесят пять сингапурских долларов – это самая высокая цена для публичной женщины-японки в Сингапуре. Я и впрямь была горда тем, что моё тело было дороже, чем у любой другой публичной женщины из числа сунданок, которые обычно занимают самое высокое положение и ценятся дороже всего в домах удовольствий в Юго-Восточной Азии.

Однако моя гордость длилась не так уж долго: всего пять месяцев. Мой хозяин, тот японец, слишком возненавидел меня и часто бил. Один раз даже мучил меня, прижигая к телу горящую сигарету. Дело в том, что клиентов у меня становилось всё меньше. На самом деле, есть риск, который может поразить меня, – заразиться сифилисом, и не простым. В этом проклятом мире проституции он именуется бирманским сифилисом. И не знаю, почему его так назвали. Он известен тем, что от него нет исцеления, и мужчин он поражает и разрушает чаще, чем женщин. У них это происходит быстрее и больнее. Женщины же могут довольно долго просто ничего не чувствовать.

Итак, мой хозяин продал меня за двадцать долларов китайцу, пятому хозяину. Он привёз меня в Батавию. Перед тем, как произошла сделка, мой прежний хозяин завёл меня в комнату, где избил. Он наносил мне удары в грудь и поясницу, пока я не потеряла сознание. После того, как я пришла в себя, он раздел меня и начал выстукивать всё моё тело пядь за пядью, чтобы уничтожить во мне похоть. Звали его Накагава. На другой день меня передали уже другому хозяину.

И в первый же день мой новый хозяин собрался испытать меня. Но я отказалась. Если бы он знал, что я больна тем проклятым недугом, то меня непременно подвергли бы новым мучениям. Возможно, до смерти. Нередко случается так, что проститутку убивает её же хозяин, а тело её он может спрятать неизвестно где или уничтожить. Проститутка – слабое существо, никто её не защитит. К тому же я знала, что симптомы снижения страсти уже начали проявляться у меня. Я попросила его нанять мне мастера-иглоукалывателя. Трижды мастер пользовал моё тело, и половое влечение в моём теле начало восстанавливаться. Но я по-прежнему отказывала своему хозяину. К счастью, он уступил.

Прошло всего три месяца, как хозяин узнал о моём недуге. Он разозлился. Я поняла это только по выражению его лица и тону голоса, так как китайского я не понимала. Клиентов у меня всё убавлялось. Они избегали моего тела, и он раздражался. Днями и ночами я молилась, чтобы он не подвергал меня мучениям. Нет, лучше уж пусть мучает, только не отбирает мои сбережения.

В следующем году я надеюсь, что смогу вернуться в Японию и выйти замуж за Накатани, который ждёт моего возвращения с капиталом.

Мой хозяин не мучил меня и не забрал мои сбережения. Когда я перешла на руки новому хозяину – бабаху А Чжуну – по цене, эквивалентной десяти сингапурских долларов, то он дал мне полгульдена и сказал на ломаном японском:

- На самом деле я бы не прочь был взять тебя в качестве своей любовницы.

Мне было очень жаль услышать от него это, ведь быть любовницей намного проще, чем быть проституткой. Это значит вести более нормальную жизнь и быть свободнее, чем жена молодого японца, который надеется на капитал своей будущей жены. Что делать? Та проклятая болезнь укоренилась внутри меня.

Бабах А Чжун очень меня домогался. Я пыталась дать ему отпор, опасаясь прихода новой беды. Если бы правда снова раскрылась, то за моё тело никто бы уже не дал больше пяти долларов, и я стала бы частью уличных отбросов в чужой стране. Так что я снова попросила хозяина нанять для меня мастера по иглоукалыванию. Тот мастер пообещал, что я исцелюсь за месяц лечения при сеансе десять игл каждый вечер. Но бабах стал возражать и против такого длительного срока, и против слишком высокой платы. Я получила только один сеанс иглоукалывания – пробный.

До отъезда в Сурабайю у меня уже не было ни одной причины, чтобы отказать хозяину. Он держал меня для себя самого, пока я не поселилась в его доме удовольствий в Вонокромо, где мне выделили лучшую комнату.

Когда он бывал наездами в доме удовольствий, то почти всегда останавливался в моей комнате, а не в других, коих здесь четырнадцать.

Казалось, бабах не подцепил мой недуг, так что я почувствовала себя спокойной и довольной. Видимо, и впрямь есть такие мужчины, что устойчивы перед недугами, царящими в мире удовольствий. А может быть, после того, как мастер по иглоукалыванию поколдовал разок надо мной, недуг просто утратил свою свирепость и больше не был заразен? Кто знает? Значит, цена моего тела может вырасти снова. Да, кто знает? Если бабах возьмёт меня своей любовницей, я буду благодарна ему, и как наложница послужу не на страх, а на совесть. В ином случае побуду проституткой ещё одиннадцать месяцев и вернусь домой. По крайней мере, у меня уже достаточно средств, чтобы откупиться от последнего хозяина.

Закончился месяц. Как оказалось, бабах тоже заразился бирманским сифилисом. Но он этого не знал, как и не знал, что это за странный недуг такой. Поэтому он не стал сразу обвинять меня, ибо в его жизни, полной удовольствий, было немало и других женщин. Помимо этого, ни один из нас не мог разговаривать с другим, не зная его языка. О том, что он подхватил эту болезнь, я узнала тогда, когда он построил в обнажённом виде всех своих четырнадцать разноплеменных проституток в ряд и по одной стал допрашивать их об их болезнях. В правой руке он держал кожаную плётку, а левой – щупал влагалище каждой из этих несчастных женщин: нет ли там подозрительного жара.

Меня как единственную японку не подозревали. Повсюду в мире удовольствий японских проституток считают самыми опрятными и искусными в том, как сохранить здоровье: это гарантия отсутствия болезней, так что меня не стали проверять.

Трёх вывели из строя. А Чжун велел остальным – кроме меня – связать их верёвками. Им заткнули рты, и А Чжун собственноручно исхлестал их тела кожаной плёткой. Они не издали ни звука, так как рот у каждой заткнули платком. Их принесли в жертву из-за меня. Я же по-прежнему молчала.

Быть проституткой и впрямь тяжело. Если заразишься какой-нибудь грязной болезнью, следует немедленно поставить хозяина в известность, и тогда уже жди расплаты. Лучше всего в этом случае просто хранить молчание, пока он сам не узнает проверенным путём. Но и расплата тоже неминуема.

После того, как те три женщины оправились от порки, они были перепроданы одному сингапурскому посреднику для отправки их в Медан. Меня же в доме удовольствий А Чжуна по-прежнему никто не упоминал. Он пока был единственным, кого я обслуживала, так что я не особо утомлялась.

Казалось, что моё здоровье и бодрость вот-вот восстановятся. Как и моя красота.

Почти у каждого состоятельного китайца есть бордель – собственный дом удовольствий. И повсюду, будь то в Гонконге, Сингапуре, Батавии и Сурабайе, для них привычное дело посещать бордели друг друга. Таким образом, однажды настал черёд бабаха А Чжуна принимать у себя гостей…

Рано утром бабах А Чжун вызвал меня, хлопнув в ладоши. Я вышла из комнаты. На самом деле с утра планировалось только играть в разные азартные игры, а черёд удовольствий наступал ближе к вечеру и ночи. Несколько гостей уже подъехали и находились в передней гостиной, где играли в карты, маджонг и карамболь.

По правде говоря, я начала нервничать: как бы черёд дома удовольствий бабаха не заставил его выдать меня своим гостям. Кому угодно известно, что им очень нравятся японки. Скольких людей придётся мне обслужить, если бабаху хватит духу отпустить меня?

Как оказалось, он и впрямь велел мне обслужить своего гостя: молодого человека высокого роста, крупного сложения, сильного, пригожего, здорового и привлекательного, скорее всего, европейца по происхождению. Его звали Роберт. На самом деле у меня сердце сжималось при мысли о том, каким он станет.

На первый взгляд выглядел он зелёным юнцом, у которого и опыта немного. Да и кто бы не пожалел, видя этого юношу, которому вскоре придётся пострадать от ужасного недуга, если он захочет овладеть моим телом, носить его затем в себе всю жизнь, а может быть даже стать из-за этого инвалидом или умереть молодым?

Я обратила внимание на выражение лица своего хозяина: шутливо он настроен или серьёзно? Похоже, ему не жаль было отдавать меня Роберту. И я сразу поняла: он уже знает о том, что я заразила его тем недугом. Вскоре он продаст меня кому-то другому или даже заставит выкупить себя неизвестно ещё за сколько десятков долларов. В то утро мне было очень грустно.

После того, как бабах провёл Роберта и меня в комнату, заперев её снаружи, я знала, что мне нужно работать, и делать всё как можно лучше. Мне следовало отпустить все свои печали и тревоги.

Роберт уселся на длинный диван. Я тут же опустилась перед ним на колени и принялась стаскивать с его ног сапоги. Ещё было так рано! Носки его были грязными и выглядели неопрятными, словно никто должным образом не заботился о них. Я достала из шкафа пару сандалий. По размеру не было подходящих. Ноги у него были просто огромными. Но что поделать. Затем я сняла с его крепких сильных ног носки. Сандалии всего лишь поставила перед ним, не надевая их. Эти хрупкие сандалии из соломы он запросто раздавит своими ногами, едва в них влезет. Он не стал их надевать. Он, казалось, о чём-то задумался.

Роберт ничего не говорил мне, просто глядел на меня и на всё то, что я делала, с удивлением в глазах.

Я сняла с него рубашку с двумя карманами. Он всё так же молчал. Я заметила, что оба карманы пусты. Затем я попросила его привстать и стащила с него брюки для верховой езды. Их я сложила и поместила в шкаф, хотя делала я это неохотно, так как они были грязными и вонючими. Его бельё, казалось, не менялось уже неделю, и было очень грязным. Он казался довольно таки смущённым.

Таков был этот молодой человек, Роберт, который не имел ничего, кроме своей юности и здоровья, красоты и вожделения. Я снова задумалась: почему бабах пустил меня к этому юноше, у которого не было денег? Похоже, он не станет продавать меня или заставлять выкупать себя, чтобы искупить свою вину за ту проклятую болезнь. Кажется, он даже до сих пор о ней и не ведает. При мысли об этом я немного успокоилась и приободрилась.

Я достала для него из другого шкафа кимоно господина майора. Сняла с него бельё и надела кимоно. Он по-прежнему сидел молча и неподвижно. Подала ему пиалу укрепляющего вина, дабы потом ему не пришлось слишком сильно сожалеть о том, что его поразили недугом, что навечно засядет в его теле. Пусть позже он получит наряду с безграничными страданиями и прекрасные воспоминания о красоте и удовольствии, которые заслужил по праву.

Всё ещё глядя на меня удивлёнными глазами, он отпил укрепляющего вина. При этом я продолжала нежно и неустанно ворковать с ним, чтобы не испортить ему настроение. На самом деле это часть сложной работы проститутки.

Он, разумеется, не понимал ни слова из того, что я говорила. Несмотря на это, я не сказала ему ни одного дурного слова. Какому же мужчине не понравится слушать, как разговаривает японка, как она произносит слова? Или видеть, как она ходит семенящей походкой? Или наслаждаться тем, как она обращается с ним как в комнате, так и за её пределами?

В половине девятого утра мы улеглись в постель. Роберт отказался от обеда. Тело у него было весьма сильное. Мокрое от пота, оно выглядело так, словно было отлито из чистой меди. Он ни на миг не выпускал меня. Вёл себя этот неопытный юноша беспокойно, и если бы не укрепляющее вино, у него случилось бы кровоизлияние, и сам бы он уже не поднялся. Но будь, что будет. В скором времени это мощное тело придёт в упадок и будет разрушено, а всё, что есть у него: молодость, красота, силы – увы и ах! – то благословение, которое даётся не каждому, – исчезнет без следа. Поэтому я постукивала пальцами по всем тем же частям его тела, что делал когда-то со мной китайский мастер-иглоукалыватель. Он не знал, что я делаю, но не сопротивлялся, словно малое, глупое дитя. Я производила это, находясь в его крепких объятиях.

Он отпустил меня лишь в четыре часа пополудни, когда поднялся с постели. Я тоже встала и несколько раз протёрла его взмокшее от пота тело полотенцами, смоченными в розовой эссенции. Целых пять полотенец! У него иссякли силы. Исчезли его энергия и отвага; он был похож на старую одежду, наброшенную на спинку стула. Он попросил дать ему его одежду. Я взяла её и надела на него один предмет за другим, включая грязные и вонючие носки и тяжёлые сапоги из кожи. Потом я высушила ему волосы и помассировала голову, чтобы она не кружилась, и аккуратно причесала его, и только потом оделась сама, растерев прежде своё тело мокрым полотенцем.

Выглядел он очень довольным. Он даже схватил меня за руку, усадил к себе на колени и медленно заговорил своим низким голосом. Я не знала, что это значит, но мне было приятно слушать его глухой голос. Я изо всех сил сопротивлялась, опасаясь, как бы в нём снова не пробудилось желание. Я сама ещё не завтракала и не обедала. Если придётся снова обслуживать его, то я просто сломаюсь. Наверное, и у него в желудке было пусто.

Он был так бледен, словно только что встал с постели, оправившись от болезни. Мне не хватило смелости взглянуть на него. Я налила ему ещё немного укрепляющего вина, чтобы к лицу его прилила кровь. Затем выпроводила его из комнаты. Он помедлил в нерешительности и остановился у дверей. Внезапно развернулся и снова вошёл внутрь, прижав меня к себе и страстно поцеловав. Я вежливо вытолкала его за дверь и заперла дверь изнутри. Я очень устала.

Далее следуют ответы бабаха А Чжуна, данные на суде на малайском языке и переведённые на голландский присяжным переводчиком. После того, как я собрал их, я расположил их в следующем порядке:

В то время я находился в своём доме удовольствий. Около четырёх часов пополудни раздался колокольчик из царских покоев. Это была просьба отпереть дверь снаружи. Я лично вышел из своего кабинета, чтобы помочь. Ведь синьо Роберт на самом деле мой особый гость. И вопрос «почему» прозвучит весьма странно. Он – сын моего соседа, а у нас принято поддерживать с соседями хорошие отношения. Кроме того, синьо Роберт когда-нибудь сам станет моим соседом в полном смысле этого слова, а не просто останется сыном соседа.

Он вышел наружу. Лицо его было бледным. Всё, что было в нём привлекательного, рассеялось. Он едва ли был в состоянии поднять голову. По всему было ясно, что он из тех молодых людей, что не знают удержу, который однажды отдаст всё своё тело и душу страстям. Однако на губах его явно выступила радостная улыбка. Конечно, мне было отрадно видеть это.

- Ньо, – сказал я ему, – мы с вами насиная с этого дня будет и дальсе доблыми соседями, так?

Внезапно он поднял на меня широко раскрытые глаза, в которых читалось подозрение. Испуганно вздрогнул.

Конечно, кому, как не мне, такому опытному человеку, знать: он осознал, сколько ему придётся выложить за недавнее удовольствие.

- Позвольте мне подписать чек, – неуверенно сказал он.

- Ай, ньо, ну мы же с вами доблые соседи. Нисего не нузно платить. Не волнуйтесь. Кто знает: мозет, в будусем мы станем энко*. Коросе говоря, вы мозете плиходить сюда в любой сас. Можете блать любую комнату, если она не запелта. Без огланисений по влемени, днём и носью. Мозете выбилать любую зенсину, какую захотите. А если входная двель и окна будут запелты, то вы, синьо, можете входить селез заднюю двель. Я пледуплежу садовника и пливлатника.

Сомнения исчезли, и он тут же ответил:

- Большое вам спасибо, бабах. Я и не ожидал, что вы будете так добры.

- Синьо следовало узе давно плийти сюда. А вы только сейсас это сделали.

- Тогда я, конечно, ещё вернусь сюда.

- Конесно!

Как добрый сосед, я, разумеется, не мог отказать ему приходить сюда. И к тому же, этот молодой человек находился в самом расцвете своих сил, в самом соку. Так что мне пришлось приготовиться к мысли о том, чтобы дать ему все возможности удовлетворить своё желание. Я также был вынужден отдать ему Майко, пока она ему не наскучит, и он не пресытится.

Он извинился и сказал, что должен возвращаться домой.

- Дело уже идёт к вечеру, – сказал он.

Я не стал препятствовать ему. Перед тем, как он уехал, я отвёл его в свой кабинет. По дороге туда он дикими глазами рассматривал попадавшихся ему женщин. Он изменился: это уже не был тот застенчивый юноша, которым он был этим утром. Я притворился, что ничего не замечаю. Если я дам ему ещё одну женщину, чтобы та обслужила его, это разрушит все устои. Тогда я позвал одну из женщин, что была сведущей в парикмахерском искусстве, и велел ей подстричь его по образцу, который дал сам.

Синьо не отказался от стрижки. Его подстригли на испанский лад с пробором посередине. Волосы смазали особым маслом, самым дорогим. После этого я велел ему выпить особой водки из моих личных запасов.

- Вот теперь, синьо, вы выглядите посвежевшим, – сказал я.

Но и это ещё не всё. Я дал ему один рингит. Это был рингит из настоящего, чистого серебра, сверкавший, словно солнце, без единого изъяна. Он застенчиво принял его, беззвучно кивнув в знак благодарности, прибавив только:

- Вы и впрямь мой лучший сосед, бабах.

Я проводил его на улицу через толпу прибывающих гостей, которых становилось всё больше и больше. Некоторые из них задерживали нас, чтобы попросить Майко. Синьо нахмурился, и я отказал всем. Я проводил его до двора. И когда его лошадь вышла на главную дорогу и повернула налево, только тогда я снова вошёл в дом и позвал к себе Майко. Что случилось затем с синьо Робертом, я не знаю.

***

Ниже приводится рассказ, который я собрал со слов ньяи и Аннелис о Роберте Меллеме:

В два часа дня Аннелис проснулась. Жар у неё уже спал.

Она тут же спросила, вернулся ли Роберт.

_________________

* Энко – производное от & Co (голлан.) en compagnie = то есть участники компании, «Такой-то и партнёры».

- Ещё нет. Я не знаю, куда он запропастился.

Ньяи была раздражена и зла на своего старшего отпрыска. Она велела Дарсаму никуда не отлучаться со своего места. Доставка молока, сыра и сливочного масла в город была поручена другим кучерам. Даже надзор за работой на заднем дворе был передан людям, которые ещё не слишком-то для этого годились.

- Позволь, ма, я буду ждать его снаружи, – сказала Аннелис.

- Нет, ждать что здесь, что снаружи – всё без разницы. Лучше уж побудь с мамой в передней гостиной.

Ньяи поддерживала Аннелис, и вдвоём они вышли и примостились на стульях. Роберт ещё не приехал. Только звук маятника нарушал эту атмосферу ожидания. Время от времени ньяи выглядывала во двор. Однако её первенец так и не появлялся.

- Как такое может быть, Анн, что ты влюбилась в него без памяти, повстречавшись всего несколько дней? Это он должен был сходить по тебе с ума, а не ты – по нему.

Аннелис не отвечала: кажется, она обиделась.

- Я принесу тебе поесть, ладно?

- Не нужно, ма.

Но ньяи всё равно пошла на задний двор и вернулась с двумя тарелками риса с овощным гарниром, вилками, ложками и питьём. Ньяи ела сама и силой заставляла есть Аннелис.

- Если лень жевать, то просто глотай, – велела она.

Аннелис и впрямь ела, не жуя, а сразу глотая пищу. Роберта же всё не было.

Ньяи дважды подзывала Дарсама, чтобы тот обслужил клиентов. Аннелис продолжала молча сидеть, опустив голову и пребывая где-то далеко, очень далеко.

Прошло ещё два часа.

- Ну вот, едет, наконец, этот выживший из ума парень! – воскликнула ньяи.

Тогда Аннелис сосредоточила свой взгляд на дороге.

- Дарсам! – крикнула ньяи со своего места. Когда же он явился, она продолжила, – запри дверь конторы. Сам стой здесь, – и она указала на дверь, соединяющую контору с передней гостиной.

Роберт спокойно и неторопливо ехал на лошади. Он остановился на крыльце дома, выпустил лошадь, не привязав, затем поднялся наверх, представ перед ньяи и Аннелис.

Ньяи нахмурилась, заметив, что её первенца кто-то подстриг, разделив волосы пробором посередине. Также увидела она, что ни лицо, ни тело Роберта не взмылены от пота и не покрыты пылью. В руках не было кнута, как не было и шляпы. Куда-то всё это пропало.

- Этот пробор в волосах…, – прошептала ньяи, – и эта бледность. – Она закрыла лицо руками. – Смотри, Анн, смотри, каков твой старший брат. Точно таким же был твой отец, когда явился после своих блужданий. Именно таким он и стал. Тот же запах духов. Всё то же самое. А если бы он ещё и заговорил, то вполне возможно, от него повеяло тем же запахом рисовой водки, что и тогда, пять лет назад.

Ньяи не стала говорить с Робертом. Аннелис рассеянным взором посмотрела на брата. Дарсам стоял, не произнося ни слова. Видя, что никто не хочет говорить, мадурский вояка откашлялся. Роберт же, словно получил приказ отвечать, посмотрел на Дарсама и перевёл взгляд на мать.

- Полиция не знает, куда повезли Минке. Им это имя неизвестно.

Ньяи встала, разгневавшись. Лицо её приобрело ярко красный цвет. Направив указательный палец в своего старшего отпрыска, она прошипела:

- Лжец!

- Я всюду искал сведений о нём.

- Довольно! Не нужно ничего говорить. Тот же запах из твоего рта, те же духи, та же причёска с пробором – всё, как у твоего отца пять лет назад. С тех пор так и пошло. Посмотри на него хорошенько, Анн, так всё начиналось у твоего отца, который сбился с пути. С дороги! Убирайся вон, лжец! У меня нет больше сына-лжеца!

Дарсам снова кашлянул перед дверью в контору.

- Не забудь этот день, Анн. Вот так же однажды вернулся сюда твой отец, и я стала считать с тех пор, что он исчез из моей жизни. То же сегодня произошло и с твоим старшим братом. Он пошёл по стопам отца. Пусть.

Аннелис не ответила.

- Поэтому ты должна быть сильной. Иначе ты очень легко станешь игрушкой, и такие, как он, будут играть тобой. Перестань плакать. Или ты тоже хочешь последовать за своими отцом и братом?

- Нет, мама, я буду только с тобой.

- Тогда не привередничай и будь сильной.

Аннелис молчала, видя, что мать разочарована дальше некуда.

Лошадь, стоявшая перед домом, заржала. Роберт вышел снова из своей комнаты, переодевшись в другую одежду, опрятный и молодцеватый. Он быстрым шагом вышел из дома, не обращая внимания на мать, младшую сестру и Дарсама. Лошадь он так и оставил стоять без привязи.

С этого дня нога старшего сына почти не переступала порог отчего дома.

11

Я проснулся в девять часов утра с головной болью. Перед глазами что-то пульсировало, словно твёрдое семя дерева проникло под кожу и теперь пустило корни в моём мозгу, чтобы потихоньку превратиться в настоящее дерево в голове.

Мне вспомнились объявления в газетах, которые прославляли самое эффективное в истории человечества лекарство, избавляющее от головной боли. Оно называлось аспирин, и, как говорят, изобрели его в Германии. Но пока это лекарство было не более, чем просто сообщением в газетах. У нас, в Голландской Индии, его ещё не видели, или я о нём не ведал. Ох уж эта Ост-Индия – страна, которой только и остаётся делать, что ждать европейских товаров!

Мефрау Телинга несколько раз делала мне уксусный компрес с красным луком, отчего вся комната пропахла уксусом.

- Может быть, для меня есть письмо?

- Хм, теперь вот вы, молодой хозяин, начали справляться о письмах. Обычно вам и читать-то их неохота. Вы и впрямь изменились. Но письмо, наверное, есть. Тут один человек вас поджидал. Я сказала ему, что вы спите. Как его зовут – не знаю. Возможно, уже ушёл. Я ему сказала: «Разве молодой хозяин Минке не в Вонокромо обитает?» Но он, по видимости, не обратил на мои слова внимания и даже сказал, что пока заглянет в соседний дом, к господину Марэ.

Пансион стоял пустым. Остальные постояльцы – мои товарищи – уже ушли в школу.

Эта добросердечная женщина выдвинула обеденный стол и поставила его поближе к моей кровати, затем поставила на него какао и рисовое печенье.

- Что сегодня хотите на обед, молодой хозяин?

- А у вас, мефрау, есть деньги на покупки?

- Ну, если не найдётся, то попрошу у вас, молодой хозяин.

- Может быть, сюда вчера заходили из полиции, спрашивали меня?

- Был один, но только не полицейский. Такой же молодой, как вы. Я подумала, что это ваш приятель, вот и рассказал ему всё, как есть.

- Кто он? Индо? Белый или туземец?

- Туземец.

Дальше я её расспрашивать не стал, полагая, что это был не кто иной, как тот самый полицейский агент.

- Так что вам приготовить сегодня на обед, молодой хозяин?

- Суп с макаронами.

- Ладно. Вам впервые захотелось супа с макаронами. А вы знаете, почём нынче одна пачка? Пять центов, молодой хозяин. Вот так-то…

- Двух пачек, конечно, будет достаточно.

Она облегчённо рассмеялась, получив пятнадцать центов, а затем поспешила в собственное царство: на кухню.

Сегодня было и впрямь тихое утро. Иногда доносилось звяканье колокольчика на двуколках. Лишь голова моя была загружена: убийцы, реальные и потенциальные, выстроились длинной шеренгой под разными личинами и с разными фигурами. Среди них промелькнула даже Магда Петерс, запугивающая меня обнажённым кинжалом. И это Магда Петерс! – моя любимая учительница! Это уже чуть ли не безумие, и всё из-за какой-то новости, вызвавшей у меня страх. Всего-лишь новости! Неужели я должен настолько трястись от страха перед чем-то неопределённым, не вполне реальным? Я, образованный человек? Предположим, новость верна; но правильно ли тогда оправдывать свой проклятый страх?

Ты и так дважды проиграешь, Минке, если новость верна. Во-первых, ты уже напуган. Во-вторых, тебя убьют. Достаточно и одного поражения, Минке. Выбирай что-то одно. Вставай. Почему ты должен принимать оба варианта сразу? Какой же ты глупый, хоть и образованный.

Эта мысль заставила меня рассмеяться над самим собой. Тогда я всё же встал с кровати, постоял, пошатываясь, и сделал попытку пройти в задний конец дома. В глазах у меня всё кружилось. Я ухватился за спинку стула. Когда зрение восстановилось, я вышел из комнаты. Не идя дальше, в заднюю часть дома, я уселся в передней гостиной и попытался читать газету. Головокружение и впрямь уже не было таким сильным, однако запах уксуса и лука и впрямь был пыткой.

- Неженка, – сказал я себе в сердцах.

В конце концов, я всё же отправился в заднюю часть дома и помылся тёплой водой, несмотря на протесты чересчур занудливой мефрау Телинга. Как же она любила меня, эта бездетная женщина! Она была индо, наполовину европейкой, но туземного в ней было даже больше, чем европейского. В ней даже не осталось былой красоты: она была толстой, словно подушка. И хотя её голландский был весьма посредственен, именно он был её повседневным языком, а также языком её семьи. Нога её никогда не ступала на порог школы: она так и осталась неграмотной. Её единственным «приёмным сыном» был пёс – кобель-дворняга, умевший таскать рыбу с базара по два-три раза в день. Затем он передавал эту рыбу своей «приёмной матери», чтобы та поджарила её ему. Наевшись, он засыпал посреди дверного порога, чтобы затем встать и снова отправляться воровать.

Этот «приёмный ребёнок» не лаял на приходящих в дом незнакомых гостей; вместо этого он смотрел на них немигающим взглядом, наблюдая за ними в ожидании, что сначала его самого облают.

Одевшись и причесавшись, я пошёл в дом Жана Марэ. Картина с изображением матери Мей в самый разгар рукопашного боя ещё не была закончена. Похоже, он пытался написать её как можно лучше. Он наделся, что эта картина станет его шедевром.

Мей с избалованным видом уселась у меня на коленях. Она соскучилась по мне, не видя меня несколько дней. Обычно я приносил ей сладости. Но на этот раз у меня в карманах ничего не было.

- Мы не пойдём гулять, дядя?

- Я плохо себя чувствую, Мей.

- Ты бледный, Минке, – сказал Жан Марэ по-французски.

- А я и не заметила, – сказала Мей также по-французски, потом слезла с моих колен и уставилась на меня. – Да, дядя и впрямь бледный.

- Мало спал, – ответил я.

- С того момента, как ты завёл связи в Вонокромо, тебе что-то угнетает, Минке, – сказал Жан. – И всё это время ты даже новых заказов не искал.

- Если бы ты знал, через что я прошёл за это время, Жан, у тебя бы и духу не хватило так говорить. Честное слово.

- У тебя снова неприятности, – сказал он порицающе. – Глаза твои что-то неспокойные. Не такие, как обычно.

- Неужели ты умеешь читать людей по глазам?

- Мей, сходи-ка, купи мне сигарет.

Маленькая девочка вышла.

- Ну, Минке, рассказывай, какие у тебя трудности.

Конечно, я поведал ему свои подозрения насчёт толстяка и о том, что чувствовал, будто кто-то ищет возможности убить меня, повсюду шпионит и готов в любой момент замахнуться на меня своим ножом-парангом.

- Всё так, как я и предполагал. Жить в доме чужих ньяи-содержанок и впрямь рискованно. Раньше ты обычно следовал общественному мнению, осуждающему их ценности и моральный уровень. Что я тебе говорил раньше? Не подражай другим, не суди о том, что не знаешь наверняка. Я предлагал тебе съездить туда самому пару-тройку раз и взглянуть на всё глазами образованного человека.

- Да, я всё ещё помню, Жан.

- Вот, ты туда и съездил, и не просто съездил, но и остался жить.

- Верно.

-Ты остался там, и не чтобы узнать, насколько общественное мнение совпадает с реальностью, но и воплотил в жизнь это общественное мнение, дав втянуть себя, опустить на низкий моральный уровень, что отнюдь не похвально. Затем ты получаешь неизвестно от кого угрозы; разумеется, от стороны, наиболее заинтересованной, которая понесёт из-за тебя ущерб. А теперь у тебя создалось ощущение, что кто-то тебя преследует, Минке. Но больше всего тебя преследует чувство собственной вины.

- Что ещё, Жан?

- Разве я ошибаюсь?

- Вполне возможно, ты мог бы быть прав.

- Почему только «возможно»?

- Если бы это было верно, то я совершил бы отнюдь не благовидный поступок.

- Значит, ты не поступал так?

- Совсем нет.

- Тогда я, по крайней мере, рад это слышать от тебя, друг мой Минке.

- Получается, что ньяи – необыкновенная женщина. Она образованна, Жан. Полагаю, что это первая образованная женщина-туземка, которую я когда-либо встречал в жизни. Это потрясающе, Жан. В следующий раз я отвезу тебя туда, познакомишься. Мы и Мей с собой возьмём. Там ей понравится. В самом деле.

- Тогда откуда у тебя ощущение, что кто-то пытается тебя убить, если не из-за совершённого тобой дурного поступка? Ты же образованный человек, вот и попытайся быть честным со своей совестью. Ты из числа первых образованных туземцев, и от тебя требуются благие поступки. Если же нет, то другие образованные туземцы, которые вырастут и придут тебе на смену, будут ещё более прогнившими, чем ты.

- Помолчи, Жан. Не городи всю эту чушь. Я действительно в беде.

- Это только твоё воображение.

Пришла Мей с пачкой сигарет, скрученных из кукурузных листьев, и Жан тут же закурил.

- Ты слишком много куришь.

Но он в ответ только засмеялся.

В тот день француз был и впрямь невыносим. Он был не прав и придирался ко мне со своими беспочвенными обвинениями. Также и отец поначалу обвинял меня, когда я приехал встретиться с ним. Мать питала подозрения в собственной манере. А теперь ещё и Жан Марэ, кажется, не уверен в мой правдивости. В конце концов, он тоже пользуется общими мерками, полагая, что надо мной одержали победу и втянули во что-то предосудительное. Казалось, что продолжать разговор просто не было смысла.

Я взял Мей за руку и повёл обратно. Мы сели на длинную скамейку на крыльце.

- Почему ты не в школе, Мей?

- Папа велел мне сидеть и ждать, пока он рисует.

- И что ты делаешь в это время?

- Просто смотрю, как папа рисует.

- Он тебе ничего не говорит?

- Говорит, конечно. Говорит, что, должно быть, там, под кустами бамбука, воздух более прохладный, так как там постоянно дует ветер. Только мне жалко ту женщину, на которую наступил солдат Компании, дядя.

Ей было неизвестно, что та, на которую наступили, – её собственная мать.

- Спой, Мей.

И девочка тут же начала петь свою любимую песенку.

- Спой мне что-нибудь французское. Голландские я уже все знаю.

- Французское? – она напрягла память, а затем запела, – Ран, ран, пата план! Ран, план план! – из песенки Joli Tambour.

- Но ты же не слушаешь, дядя!

Мои глаза устремились на одного толстяка в саронге, который в этот момент сидел под тамариндовым деревом через дорогу напротив нас, как раз рядом с продавщицей руджака. На голове у него – чёрная шапочка-печи, на ногах – ни сандалий, ни какой-либо другой обуви. Рубашка из миткаля, брюки – просторные, чёрного цвета. Подпоясан он был широким кожаным ремнём с многочисленными толстыми кармашками. Рубашка на нём не была застёгнута. Эта фигура, цвет кожи и узкие глазки не могли обмануть меня. Возможно, это и был мой потенциальный убийца. Толстяк! Он был нанят Робертом, так как тому не удалось использовать для этого Дарсама.

Время от времени, поедая руджак, он поглядывал в нашу с Мей сторону.

- Позови отца, Мей.

И девчушка тут же побежала за отцом. Появилась высокая, худая фигура Жана, который прихрамывал и держал костыль под мышкой. Он сел рядом со мной.

- Видимо, я не ошибся, Жан. Это он. Он повсюду следует за мной от самого Б, только теперь одет по-другому.

- Тшшш. Это только твоя собственная фантазия, Минке, – он прямо-таки рассердился на меня.

И в этот самый момент невесть откуда появился господин Телинга. В одной руке он нёс корзину, в которой было непонятно что, а в другой держал железную трубу метровой длины, – тоже неясно, где он подобрал её.

- Daag*, Жан, Минке. Странно, что вы оба уселись тут в такую рань, – поприветствовал нас господин Телинга по-малайски.

- Дело в том…, – Начал Жан Марэ и поведал ему о моих страхах, затем подбородком кивнул в сторону того человека, в котором я угадывал толстяка.

Новоприбывший поставил корзину на землю; оказалось, что наполнена она была свежими плодами кедондонга**. Железную трубу он по-прежнему сжимал в руке. Своим диким взглядом он окинул противоположную сторону улицы.

- Дайте-ка мне посмотреть вблизи. Давай, Минке, ты ведь знаешь его. Может, это и впрямь он. Уж я-то огрею его по башке, если понадобится.

Я пошёл за ним, а позади нас хромал Жан Марэ.

Чем ближе мы подходили к нему, тем становилось яснее, что это действительно толстяк. Даже сейчас он шпионил за мной. И при этом притворялся, что не замечает нас. Хотя он продолжал уписывать свой руджак, глазками всё же настороженно косился на нас. Его маскарадный наряд лишь подтвердил правильность моей догадки.

- Это действительно он, – сказал я без тени сомнения.

Телинга приблизился к нему с угрожающим видом, всё ещё держа в руках свою железную трубу. Я уже и сам потерялся, не зная, что делать. Жан Марэ всё ещё хромал позади.

- Эй, приятель, – зарычал по-явански Телинга, – ты что, шпионишь за моим домом?

Но тот человек притворился, что не слышит, продолжая есть.

- Делаешь вид, что не слышишь, так? – рявкнул ветеран войск Компании, на этот раз уже по-малайски. Выхватив у того кулёк с руджаком, он бросил его наземь.

Казалось, что толстяк и не думал трепетать перед этим индо. Он встал, вытер руки, перепачканные острым соусом, о кору ствола тамаринда, проглотил остатки руджака, наклонился, чтобы вымыть руки в ведре торговки, что стояло рядом, и только потом заговорил на вежливом варианте яванского – кромо:

- Я ни за кем и ни за чем не шпионю, – тут он снова сделал попытку взглянуть на меня и улыбнулся.

Вот уж действительно наглость! Он ещё и улыбается мне, этот мой возможный убийца.

- Убирайся отсюда! – закричал Телинга.

Продавщица руджака, старая женщина, в страхе отбежала в сторону. Издали за нами в любопытстве стали наблюдать люди, желая, конечно, узнать, как это туземец осмелился столкнуться с индо, наполовину европейцем.

- Я тут почти каждый день покупаю руджак, уважаемый господин.

* Daag (голланд.) – «Привет».

** Кедондонг – кисло-сладкие плоды дерева Spondias dulcis(Амбарелла или Спондиас Цитеры (Яблоко Цитеры), Полинезийская слива семейства Сумаховые).

- Тебя я никогда тут не видел! Убирайся! А не то…, – и он замахнулся трубой.

Но оказалось, что толстяк и не боится вовсе. Он и головы не поднял, а только настороженно наклонил её, зорко следя за Телингой.

- Здесь никогда не было запрета кушать руджак, почтенный, – возразил он.

- Ах так?! Перечить мне вздумал?! Разве ты не знаешь, что я голландец и состоял на службе у Компании?

Конечно, этот толстяк наверняка знал приёмы борьбы. Он не испугался этого голландца, отставного солдата Компании. Возможно, он был знаком с силат пенчаком или кунг-фу.

- Пусть так, но ведь прямого запрета полиции нет. И общественных объявлений о запрете тоже нет, уважаемый. Так что уж позвольте мне посидеть здесь и доесть руджак. Да я и не заплатил ещё, – и он снова приготовился есть.

Я стал подозрительным, когда он завёл речь о запретах. Было ясно, что он знаком с правилами. Так что Телинге нужно быть поосмотрительнее. Однако этот бывший солдат, понимавший лишь язык насилия, уже замахнулся рукой, чтобы дать толстяку оплеуху. Толстяк лишь парировал удар, не совершив ответного нападения.

- Хватит уже, хватит! – попытался выступить посредником Жан Марэ.

- Не продолжайте, почтенный, – попросил толстяк.

Но Телинге ударила кровь в голову из-за того, что кто-то осмелился не подчиниться ему и его приказанию. Он уже не заботился о сути дела: была задета его честь, честь бывшего солдата Компании. Он занёс правую руку, готовясь нанести смертельный удар по голове толстяка. Его противник спокойно увернулся. Телинга пошатнулся и чуть не упал вперёд под силой собственного удара, оказавшегося неверным. Толстяк мог бы дать ему кулаком в рёбра, но не стал этого делать. Одна его увёртка за другой привели Телингу в ещё большую ярость, отчего он продолжал атаковать. Толстяк же всё отступал и наконец побежал. Телинга – за ним. Толстяк скрылся в узком переулке, ставшего местом свалки мусора.

- Телинга спятил, – проворчал Жан Марэ. – Он ведёт себя так, как будто по-прежнему состоит на службе в Компании.

Тот же, на кого он ворчал, продолжая преследование, скрылся в глубине переулка.

- К чему всё это? Давай-ка вернёмся домой, Минке. Это всё ты. Ты заводила, – обвинил он меня.

Он отказался от моей помощи, когда я предложил ему опереться на меня. Мей и мефрау Телинга в спешке принялись расспрашивать нас, что случилось, но мы не стали им объяснять. Мы уселись в ожидании прибытия «горячей головы». Конечно, мы нервничали.

Минут через десять господин Телинга наконец появился: весь мокрый от пота, с раскрасневшимся лицом и еле дыша. Он рухнул в парусиновый шезлонг.

- Ян, – упрекнула его жена. – Как ты мог? Ты забыл, что ты инвалид? Всё ищешь себе врагов. Или думаешь, что ты по-прежнему молод? – она подошла к мужу, выхватила у него из рук железную трубу и отнесла её в дом.

Господин Телинга ничего не говорил, словно между нами был молчаливый сговор. Никто не испытывал такого сожаления, как я. Про себя я благодарил небо за то, что не вышло из всего этого драмы. И то повезло ещё, что я не поведал о том, что мне передал Дарсам. Тогда меня и впрямь объявили бы заводилой.

- Молодой хозяин, вы ещё не совсем здоровы, – закричала из дома мефрау, – не сидите на сквозняке. Лучше поспите немного. Обед скоро будет готов.

- Иди-ка домой, Мей, – велел Жан Марэ, и Мей вернулась.

Мы втроём просто тихо сидели, пока господин Телинга не отдышался.

- Давайте забудем о том, что тут было, – предложил я. Ух, подумать только, что будет, если к этому делу ещё и полиция приложит свою руку… Ох, вот уж и впрямь, позор на мою голову, заварившему всю эту кашу. – У меня снова заболела голова, Жан. Простите меня, господин Телинга, Жан…

Отправившись в свою комнату, я лишь ещё больше убедился: толстяк действительно шпионит за мной. Он явно был подкуплен Робертом. К рассказу Дарсама нельзя относиться как к пустословию. Надо быть осторожнее!

Впервые посреди дня я запер дверь изнутри, а также окно. В качестве оружия примостил в углу тяжёлую деревянную палку от швабры, чтобы в любой момент мог до неё дотянуться. По крайней мере, я всё же учил когда-то в Т., хоть и на самом базовом уровне, искусство самообороны.

И как человеку образованному мне следовало признать тот неприятный факт, что кому-то потребовалась лишить меня жизни, но заявление в полицию написать я не мог. Не самым разумным решением будет осложнять жизнь ньяи, Аннелис, отца, которого только что назначили бупати, и прежде всего матери. Всему этому нужно противостоять молча, но держась настороже.

Прошло четыре дня, но моя головная боль не проходила. Конечно, я не высыпался. И каждое утро мне доставляли молоко. От Дарсама известий не поступало…

Казалось, что я уже очень давно не посещал занятий. Врач выписал мне бюллетень сроком три недели. Семечко, попавшее мне в голову, разрослось пышным деревом без всякого моего разрешения – единственного и законного владельца этой головы. Ты право, дерево, выросшее в моей голове, я действительно должен забыть ньяи и Аннелис. Все отношения с ними нужно разорвать! Да и пользы от них нет, только одни неприятности. Моя жизнь не станет ущербной, если я перестану знаться с тем мрачным и странным семейством: не прокажённый же я. Мне нужно выздороветь. Искать заказы, как обычно. Писать для газеты. Окончить школу: на меня многие возлагают надежды. Как бы то ни было, мне по-прежнему нравится учиться в школе. Свободно общаться со всеми своими товарищами. Быть свободным. Получать новые знания, которым нет конца и края. И ещё вбирать в себя всё, что исходило и исходит от этого мира человеческого, в прошлом, настоящем и будущем. В конце следующего месяца юфрау Магда Петерс откроет дискуссию, чтобы осветить этот мир человеческий со всех возможных сторон. А я, между тем, болею.

Вынужденные каникулы проходили напрасно: этот отрезок времени был до отказа наполнен напряжением. Иногда я задумываюсь: нужно ли и впрямь в таком молодом возрасте подвергать себя подобному напряжению? И временами себе же и отвечал: нет, не стоит. Однажды юфрау Магда Петерс рассказала нам историю писателя Мультатули и его друга, поэта и журналиста Роорды Ван Эйсинги. Оба они жили в условиях сильного напряжения из-за своих убеждений и изматывающей личной борьбы, направленной на то, чтобы облегчить участь народов Нидерландской Индии, против притеснения как со стороны европейцев, так и собственных, туземных правителей. Они находились в изгнании ради народов Ост-Индии, ничего не знавших об окружающем мире, Минке, без друзей, которые даже не могли приехать навестить их, и некому было протянуть им руку помощи. Почитай стих Роорды Ван Эйсинги «Последний день голландцев на Яве», подписанное синонимом Сентот. Каждое слово в нём полно напряжения человека, который кричит, предупреждая.

Мультатули и Ван Эйсинга испытывали сильное напряжение из-за своих великих дел. А то напряжение, которое мучает меня сейчас? Это всего-лишь ошибка женолюба. Я должен отпустить Аннелис. Да, обязательно должен. Но сердце моё всё ещё не желало убеждаться в этом. Она такая красивая девушка! А ньяи обладала такой изумительной и впечатляющей личностью, словно королева, наделённая магической силой! Да, да, верно: любящему не хватает похвалы, ненавидящему не хватает упрёка.

Медленно, но верно я начал понимать: всё это напряжение, что я испытываю сейчас, было всего лишь результатом нежелания платить за билет в мир наслаждений, где мечты превращаются в реальность. Мультатули и Ван Эйсинга расплачивались, но для себя лично они ничего не хотели. Что же тогда моя писанина стоит по сравнению с их произведениями? А я-то ещё так стремлюсь, прямо-таки вожделею получить всё, и для себя. Как стыдно.

Да, я должен оставить Аннелис. Adieu, ma belle!* Прощай, моя мечта, мы больше не встретимся, никогда и нигде. Есть нечто более важное, чем красота юной девушки и харизма ньяи. Какой прок в том, чтобы умереть без смысла? Моя душа и моё тело – мой главный и единственный капитал.

Принятие этого решения уняло мою головную боль, хотя и не сразу. И впрямь таковы законы болезни: она внезапно приходит, но уходить ленится. Дерево в моей голове перестало тянуть корни и пускать побеги. А потом и вовсе умерло, так как мне пришло письмо от Мириам Де Ла Круа. Почерк её был мелким, убористым и аккуратным. Вот что она написала:

Друг мой!

Без сомнения, ты уже благополучно добрался до Сурабайи. Я ждала вестей от тебя, но они так и не приходили. И я сдалась и написала.

Не удивляйся, но папа проявляет к тебе большой интерес. До сих пор он дважды справлялся о тебе: пришло ли от тебя письмо, или ещё нет. Папе не терпится узнать о твоих успехах. Он действительно был впечатлён твоим отношением. Ты, он сказал, являешься яванцем иного сорта, сотканным из иного материала, ты одновременно пионер и реформатор.

Мне отрадно писать это письмо тебе, я даже считаю за честь выразить тебе мнение папы. «Мир, Сара – сказал он нам, – полагаю, что так будут выглядеть вскоре яванцы, впитавшие в себя нашу цивилизацию. Они больше не будут пресмыкаться, подобно червям на солнцепёке». Прости, Минке, если папа использовал такое грубое сравнение. Он не имел намерения оскорбить тебя. Ты ведь не рассердился, верно? Не сердись, друг. Ни папа, ни мы обе не думаем дурно ни о туземцах, ни тем более о тебе. Папа был очень удручён, видя в каком упадке находятся яванцы. Послушай ещё раз слова папы, хоть он снова использовал то грубое сравнение: «Знаете ли вы, в чём нуждается этот народ червей? В лидере, который способен вновь возвысить его достоинство». Ты можешь следить за моей мыслью, друг мой? Не спеши злиться, прежде чем ты поймёшь, прошу тебя. Не все европейцы являются причастными к падению твоего народа и повинными в нём. Папа, например, хотя и является помощником резидента, не принадлежит к данной категории. Конечно, ему не под силу что-либо сделать, так же, как мне и Саре, но, несмотря на это, – да, несмотря на это, мы хотим протянуть руку помощи. Мы можем только догадываться о том, что следует делать тебе. Тебе ведь нравится Мультатули, не так ли? Что ж, этот автор, столь превозносимый радикалами, и впрямь немало послужил твоему народу. Да, и Мультатули, и преподобный барон Ван Хоэвелл**, и ещё один человек, которого, возможно, твоя учительница забыла упомянуть, а именно: Роорда Ван Эйсинга.

Просто они никогда не говорили с твоим народом, обращаясь лишь к своим соотечественникам, голландцам. Они призывали Европу относиться к твоему народу достойным образом.

Друг мой,

всё, что они сделали для твоего народа, сейчас, в конце девятнадцатого века, уже устарело, – так говорит папа. Сегодня же, опять-таки, по словам папы, самим туземцам следует сделать что-то ради своего народа. Вот почему мы завели тогда речь об усилиях доктора Снуке Хюргронье; это было отнюдь не случайно.

* Adieu, ma belle (франц.) – «Прощая, моя красавица».

** Вольтер Роберт Барон Ван Хоэвелл (1812 – 1879) – голландский публицист, который изучал богословие в Гронингене и в 1836 году отправился в Батавию, где 11 лет проработал священником и советником Библейского и миссионерского общества, сделав своей задачей изучение Голландской Индии. Его сочинения об эмансипации туземцев в Голландской Индии 1848 года произвело наибольший фурор. В 1848 году Хоэвелл вернулся в Голландию, где встал во главе либерального колониального движения. Блестящий оратор, он долго отстаивал интересы Голландской Индии.

Данному учёному отводится почётное место в оценках нашей семьи. Мы с похвалой относимся к теории ассоциации, над которой ты так насмехался. Так что ты должен понять, друг, почему наш папа относится к тебе с таким интересом. Наш папа и мы и впрямь никогда не встречали ни одного яванца, подобного тебе.

Твоё поведение, сказал он, полностью европейское: ты свободен от рабских тисков яванцев, развившихся во времена их поражений, когда нога европейцев ступила на твою родную землю.

Одинокими ночами в нашем большом и пустом доме, если папа не устал, мы любим слушать, как он рассказывает о судьбе твоего народа, в котором рождались сотни и тысячи героев, лидеров, пытавшихся изгнать европейских угнетателей. Один за другим они падали, терпели поражение, гибли, сдавались в плен, сходили с ума, умирали в унижении, обрекали себя на забвение в ссылке. Но ни один никогда не выигрывал в войне. Мы были тронуты, когда слушали это, но также возмущались поведением ваших сановников, продававших Компании концессии ради личной наживы как свидетельства того, что их нрав и души испорчены. Как рассказывал папа, ваши герои появлялись в условиях постоянной продажи концессий, из века в век, не понимая, что в этом нет ничего нового, это лишь повторение прошлого, вырождаясь и мельчая до тех пор, пока не превратились в карликов. То же, сказал папа, происходило с одним народом, рисковавшим своей жизнью, душой и имуществом ради некоего абстрактного понятия, именуемого честью.

«Им суждено было проиграть, – сказал папа, – и, что ещё более прискорбно, это то, что они сами не понимали своего предопределения. Этот великий и могучий народ то и дело пытался вырваться на поверхность воды, и всякий раз европейцы вновь топили его, погружая в воду по самую голову. Европейцам претило видеть то, как туземцы пытаются набрать воздуха и рассмотреть величие божественного творения. Они продолжали делать попытки и терпеть поражение, пока не перестали осознавать, ради чего они прилагали усилия и проигрывали.

По мнению папы, мощь человечества сейчас и в будущем определяется тем, насколько оно овладело наукой, знаниями. Без этого разрушится всё: как отдельно взятая личность, так и целые народы. Противостоять тем, кто обладает научными знаниями, означает предать себя унижению и смерти.

Итак, папа согласен с теорией ассоциации. Это единственный хороший путь для туземцев. Он, как и мы обе, питает надежду, что когда-нибудь в будущем ты займёшь равное с европейцами положение и будешь продвигать свой народ и страну к прогрессу, друг мой. Начало тому ты уже заложил сам. Так что ты, конечно, понимаешь, что мы имеем в виду. Мы очень любим нашего отца. Он ведь не только отец, но и учитель, который подводит нас к тому, чтобы мы видели и понимали этот мир, он наш друг, зрелый и полный знаний человек, администратор, не желающий наживаться на жалобах и сетованиях своих подчинённых.

Давай я расскажу тебе о том, что он сказал после того, как ты вернулся домой, нанеся нам впервые визит. Ты ведь вернулся раздражённым или обиженным, так? Мы понимали это, ибо ты тогда не осознал нашего намерения. Папа специально оставил нас наедине с тобой, чтобы ты мог поговорить с нами без всяких стеснений, непринуждённо. Но, к сожалению, ты вёл себя так скованно, так напряжённо. А как только ты ушёл, папа стал расспрашивать нас, какое у нас мнение насчёт тебя. «Минке в конце концов разозлился, – отрапортовала Сара, – доктор Снук Хюргронье и его теория ассоциации опоздали на триста лет». Это все твои слова в точности. Папа был поражён и потребовал от меня более подробных объяснений. Затем папа сказал: «Он гордится тем, что принадлежит к яванскому народу, и это хорошо, так как означает, что у него есть чувство собственного достоинства и как личности, и как сына своего народа. Он не уподобляется людям из своего народа в целом: они чувствуют себя народом, которому нет равных в мире только тогда, когда находятся среди своих. Но окажись они рядом с европейцем, даже всего одним, как тут же начинают пресмыкаться; им не хватает смелости даже глаза поднять». Я присоединяюсь к его похвале в твой адрес. Удачи тебе, друг.

Затем, друг мой, из здания, в котором шло представление театра теней – ваянга – стали доноситься звуки гамелана. Папа уже более двух лет велит нам обращать внимание на музыку, в которой выражает себя твой народ. «Вы уже давно учитесь слушать его, и наверное, уже можете наслаждаться им», – также говорил он. Заметьте, как стремительно льются все эти ноты, устремляясь вперёд, в ожидании звука гонга. Так бывает только в яванской музыке, но не в реальной жизни, ибо этот народ, вызывающий жалость, не имеет своего «гонга» в жизни – лидера, мыслителя, который бы сказал решающее слово.

Друг, я очень прошу тебя попытаться понять это выражение, которое ты ни от кого больше не услышишь, за исключением моего отца, и даже от великого учёного, Снука Хюргронье. Поэтому мы гордимся, что у нас есть такой отец. Папа уверен, что гамелан тебе нравится больше, чем европейская музыка, ибо ты родился и вырос под переливчатые трели величественного гамелана.

Минке, друг мой, но где же яванский гонг вне гамелана в этой реальной жизни? Будешь ли этим гонгом ты? Этим великим гонгом? Можем ли мы молиться за тебя?

«Слушайте гамелан, – снова сказал нам папа. – Таким он был несколько последних веков. Но гонг в жизни яванцев так и не появился. Этот гамелан скорее поёт о тоске яванцев по пришествию мессии: он тоскует, но не ищет и не рождает его. Гамелан воплощает в себе духовную жизнь яванцев, которая не стремится искать, а лишь ходит по кругу, повторяется, как молитвы и мантры, топит и притупляет мысли, заводит человека в царство бессмысленной вялости, где нет личности». Таково суждение европейца, друг мой. Ни один яванец не пришёл бы к такому выводу. Папа также сказал: «Если в ближайшие двадцать лет гамелан останется таким же, как был, это признак того, что этот народ так и не обрёл своего мессию».

Ах, друг, как будет выглядеть твой вызывающий ныне жалость народ через двадцать лет? Однажды мы вернёмся в Нидерланды. Я найду себе поприще на политической арене, Минке. Только очень жаль, что в Нидерландах ещё не позволяют женщине быть членом Tweede Kamer*. У меня есть мечта, друг: если в будущем случится так, что я стану почётным членом Tweede Kamer, я многое поведаю о твоей стране и твоём народе. Если я приеду на Яву, то первым делом снова послушаю ваш гамелан – прекрасный, обладающий непревзойдённым единством звуков. И если всё останется таким же, как и прежде: тем же томлением без усилий, это будет лишь означать, что мессия ещё не пришёл или даже не родился. Это также будет означать, что ты ещё не стал гонгом, да и ни один яванец им никогда не станет, и все будут продолжать тонуть в потоке повторяющихся нот, не разомкнув порочный круг. Если перемены произойдут, я непременно отыщу тебя специально для того, чтобы протянуть тебе в знак уважения свою руку.

Друг мой, целых двадцать лет! Это слишком долго в наш скачущий рысью век; это также довольно долго с точки зрения жизни отдельного человека. Итак, друг мой Минке, это первое письмо, которое ты получил от своего искреннего и благонамеренного друга, Мириам Де Ла Круа.

***

Когда я сложил это письмо, то заметил, что слёзы оставили на нём то тут, то там синие пятна расплывшихся чернил. Почему я плакал, читая письмо девушки, которую встречал всего два раза в своей жизни? Она мне не родственница, ни сестра и даже не соотечественница. Но она возлагает на меня надежду. А я сам в это время пребываю в замешательстве из-за собственных ошибок. Она хочет, чтобы я сослужил ценную службу – не её, а своему народу. Есть ли сегодня и впрямь новые Мультатули и Ван Эйсинги?

Как следует ответить на столь прекрасное письмо? Мне, который тоже уже чувствует себя писателем, получив похвалу от господина Маартена Неймана, главного редактора журнала S.N.v/d D.? Я чувствовал себя таким ничтожным, чтобы соответствовать мыслям Мириам. Но при этом я был также обязан написать ей ответ – спасибо, и не более того, изливаясь в многочисленных словах, подобно потоку звуков яванского гамелана, стремительно сбегающихся в ожидании удара гонга. В нём я выразил своё удивление тем, как Мультатули и Ван Эйсинга, которых я сам только что вспоминал, оказались упомянуты в её письме.

* Tweede Kamer (голланд.) – Нижняя палата Нидерландского парламента. Парламент, называемый Генеральными штатами, состоит из Первой (Верхней) палаты и Второй (Нижней). Первая, называемая также Сенатом, является представительством провинций, а Вторая – представляет народ.

Может быть, – написал я, – дело в том, что мы живём в одном потоке времени, в одну и ту же либеральную эпоху. – И также прибавил, – дорогая Мириам, мне очень повезло получить такого друга, как ты. Я не знаю, что произойдёт за эти двадцать лет. У меня самого никогда не было ощущения, что я стану тем самым гонгом. Я и барабаном-то никогда не мечтал стать, и никогда бы не задумался об этом, не получи я от тебя такое прекрасное и трогательное письмо, тем более, что оно было не от моей соотечественницы. Мира и благополучия тебе, моя искренняя Мириам. Надеюсь, ты станешь в будущем почётным членом Tweede Kamer.

***

Я уронил лицо на стол и попытался впитать в себя все слова в письме Мириам, чтобы уже никогда не забывать его всю свою жизнь. Дружба – это, оказывается, прекрасная вещь. Моя головная боль всё отступала и вот наконец исчезла совсем, уйдя в неизвестность. Мириам, ты написала не просто письмо. Это нечто большее: волшебные чары, избавляющие меня от напряжения. Если бы ты только знала: я вмиг почувствовал себя смелым, а весь окружающий мир стал более светлым и ярким. «Стань гонгом!» – гулко отдавалось эхом.

- Молодой хозяин!

Я поднял голову. Человек, которого я увидел перед собой, тут же заставил дерево у меня внутри вновь пустить корни и побеги, причём с ещё большим воодушевлением. Это был он: Дарсам!

- Простите, молодой господин. Кажется, я вас очень перепугал: вы так побледнели!

Я попытался улыбнуться, и мой взгляд скользнул на его нож-паранг и руки. Он же сам дружески рассмеялся, погладив усы.

- Молодой господин меня подозревает, – сказал он. – А между тем, Дарсам – ваш друг.

- Ну, так что за дело? – спросил я, не подавая вида.

- Письмо от ньяи. Барышня очень больна.

Я широко раскрыл глаза и уставился на него. Он по-прежнему стоял напротив стола, протянул мне письмо. Я прочитал его, время от времени бросая искоса взгляд на тот паранг и его руки. Всё верно: Аннелис серьёзно больна, и сейчас о ней заботится доктор Мартинет. Ньяи рассказала о начале болезни и весьма настоятельно попросила, уже не предлагая, как в прошлый раз, чтобы я немедленно приехал, соответственно рекомендации доктора. По словам доктора Мартинета, без моего присутствия у Аннелис нет шанса поправиться, и её состояние даже может ухудшиться.

- Поедемте, молодой хозяин, в Вонокромо сию минуту.

Голова моя пульсировала так, словно вот-вот расколется. Я попытался встать прямо, но тут же пошатнулся и сразу схватился за край стола, поглядел на воина дрожащим взглядом. Дарсам ухватил меня за плечо.

- Не волнуйтесь. Синьо Роберт вам не станет мешать. – Дарсам по-прежнему твёрдо стоял на месте. – Поедемте.

Мириам Де Ла Круа исчезла, испаряясь, уходя из поля зрения. Магические чары Вонокромо господствовали снова надо всем. Мои ноги понесли меня к повозке, поджидавшей меня, пока Дарсам поддерживал под руку.

- Вы не попрощаетесь с домашними?

Шаги мои замерли. Я позвал мефрау Телинга и сказал, что мне нужно ехать. Она стояла у дверей, и вид у неё был недовольным.

- Не задерживайтесь надолго, молодой хозяин, – дала она наказ. – Это из-за вашего здоровья.

- Молодой хозяин тут же поправится в Вонокромо,– ответил Дарсам.

Опасаясь его зловещего вида, мефрау не прибавила ни слова.

- А где ваши вещи, молодой хозяин?

Я не ответил. Так я и не узнал, упал ли я во время поездки в обморок, находясь в экипаже, или нет. Всё, что я осознавал, это то, что за чередой всех этих событий стоял Роберт Сюрхоф, пригласивший меня, как и то, что множество людей оказались вовлечёнными в них, и напряжение вошло в мою молодую жизнь.

Сейчас же я слышал только один голос: это была фраза, брошенная мадурским воином:

- Начиная с сего времени и эта повозка, и лошадь – ваши, молодой хозяин.

12

Дарсам вёл меня вверх по лестнице, где показалась ньяи Онтосорох, которая сразу засуетилась и поприветствовала меня:

- Как же долго, ньо, ты заставил нас ждать! Аннелис тяжело заболела от тоски по тебе.

- Но и молодой хозяин тоже болен, ньяи, я почти тащил его сюда.

- Ничего. Если эти двое встретятся да сойдутся, всё наладится, а болезни уйдут.

И хотя слова эти смущали, я почувствовал, что на дерево в моей голове действуют они как антитоксин, бросив ему вызов. Ньяи ухватила меня за плечо и с улыбкой прошептала мне на ухо:

- У тебя и впрямь небольшой жар. Но это ничего. Поднимайся наверх, сынок. Твоя младшая сестричка уже давно тебя ждёт. Ты даже и весточки о себе не присылал.

Голос у неё был таким мягким, так проникал в сердце, словно она была моей собственной матерью, любимой матушкой, а я – не кто иной, как опекаемое ею малое дитя. Но я всё равно нечего не мог с собой сделать: глаза мои продолжали бегать по сторонам. В любой момент из темноты мог выскочить Роберт и своими сильными мускулами навалиться на меня.

- Где Роберт, мама? – спросил я, поднимаясь по ступеням.

- Тсс. Не нужно спрашивать. Он сын своего отца.

Почему я настолько таял в руках этой женщины? Я был словно кусок глины, из которой она могла слепить всё, что хотела. Почему я не нахожу в себе сил сопротивляться? Во мне нет даже воли к борьбе. Она как будто знала мои мысли и могла умело управлять ими, ведя меня в том направлении, куда мне самому хотелось.

Второй этаж был намного роскошнее первого. Почти весь пол целиком в коридоре был устлан коврами. Идя по нему, ощущаешь себя кошкой, что способна двигаться беззвучно. Из открытых окон открывался вид вдаль, до самых крайних пределов: заливные и суходольные поля и леса перемежались друг с другом. Небольшая группа людей заканчивала сбор последнего урожая. Оставленные незасеянными, заливные рисовые поля ждали теперь окончания сезона засухи.

В газетах сообщали, что в этом году будет и впрямь обильный урожай. Так что не будет необходимости ввозить низкокачественный рис из Сиама, хотя на плодородных орошаемых полях Восточной и Центральной Явы растили один только сахарный тростник. Как заметил один наблюдатель, то был знак божественного благословения, чтобы королева Вильгельмина была коронована в столь юном возрасте.

Мы стояли перед кроватью. Ньяи поправила одеяло Аннелис. Из-под него проглядывали очертания девичьей груди. Ньяи вложила руку дочери в мою.

- Аннелис, милая…

Девушка с трудом открыла глаза, но не повернулась. На нас она тоже не посмотрела. Охватив тяжёлым взглядом потолок, глаза её снова закрылись.

- Минке, сынок, позаботься об этом моём дитя, – прошептала ньяи. – Если же и ты сам болен, то выздоравливай поскорее. Выздоравливай вместе с моей дочерью поскорее, – голос её звучал как молитва.

Она посмотрела на меня умоляющим взглядом.

- Всё зависит от тебя, сынок… Лишь бы моя дочь поправилась… Ты образованный и понимаешь, что я имею в виду, – она будто в смущении опустила голову. В обеих своих руках она держала мою руку. Внезапно она повернулась и вышла из комнаты.

Я нащупал другую руку Аннелис под одеялом. Холодная. Тогда я приблизил рот к её уху и медленно позвал её по имени. Она улыбнулась, но глаза её оставались, как и прежде, закрыты. Жар у неё был уже не таким высоким. И в эту минуту я понял: то дерево, палакия, что росло в моей голове, вдруг выскочило, вырванное вместе с корнями и всеми побегами, и было отброшено неизвестно куда.

Эта девушка сейчас находится так близко от меня. Сердце у меня в груди быстро заколотилось, качая горячую кровь по всему телу. Я начал потеть.

- Ты ведь ждёшь прихода своего Минке?

То ли мне показалось, то ли это было на самом деле, но я заметил, что она слабо кивнула. Глаза её всё ещё были закрыты, как и рот.

- Ты скучаешь по нему, Анн? Конечно, скучаешь. Он тоже скучает по тебе. Правда. Если бы ты только знала, как сильно он хочет всегда быть рядом с тобой, Анн, чтобы ты служила украшением его жизни, чтобы он чувствовал, что весь этот мир принадлежит ему, ибо ты – это само счастье. Открой глаза, Анн, так как твой Минке уже рядом.

Послышался стон Аннелис. Глаза её по-прежнему были сомкнуты. Губы тоже.

Неужели эта девушка больше не узнаёт мой голос? Я погладил её лицо, щёки, волосы. Она наклонила голову и снова застонала. Умрёт ли этот ребёнок? Такая красивая девушка? Я обнял её и поцеловал в губы. Услышал, как медленно стучит сердце в её груди. Пальцы её зашевелились, но так медленно, что почти не заметно.

- Анн, Аннелис! – наконец закричал я ей на ухо. – Проснись, Анн! – я потряс её за плечи.

Она открыла глаза. Эти невидящие зрачки, что уставились куда-то вдаль, даже не касались взглядом моего лица.

- Ты меня больше не узнаёшь, Анн? Это я, Минке.

Она улыбнулась. Взгляд её глаз по-прежнему проходил сквозь моё лицо.

- Анн, Анн, не будь такой! Тебе разве неприятно, что Минке приехал? Я уже тут. Или мне снова уехать и оставить тебя? Анн, Аннелис, моя Аннелис!

Не дай бог, если эта девушка умрёт в моих объятиях. Теперь я стоял перед её кроватью и вытирал пот с мокрого лба.

- Продолжай, ньо, – подбодрила меня ньяи с порога. – Продолжай беспрерывно говорить с ней. Именно так и советовал доктор Мартинет.

Я обернулся. Ньяи прикрыла уже за собой дверь снаружи. Благодаря этим словам на сердце у меня полегчало. Ясно, что Аннелис не умрёт. Она просто ещё не пришла в себя.

Теперь я сидел на краю кровати. Глаза её всё ещё были открыты, но не видели.

- Так не может продолжаться постоянно, Анн, – сказал я, пытаясь убедить самого себя.

Я откинул её одеяло, потянул её за обе руки. Заставил сесть, но тело её было таким слабым, что, когда я отпустил её, она снова безвольно упала на подушку. Я повторил свои действия снова. Но сидеть она не могла. Что мне делать дальше?

Ещё раз я поцеловал её в губы. Руки её задвигались чуть более заметно. Я положил ей под шею свою левую руку. И снова заговорил:

- Если ты будешь так болеть, Анн, то кто же поможет маме? Некому. Только не болей. Ты должна выздороветь. Чтобы работать и гулять вместе со мной. Сядем верхом, Анн, и объедем Сурабайю.

Я заглянул в её глаза, устремлённые вдаль, и в темноте её зрачков рассмотрел себя. Но меня она всё ещё не видела. Полагаю, до этого даже тени лица моего не было в этих глазах.

Снова пришла ньяи Онтосорох, неся в руках два стакана с тёплым молоком. Один стакан поставила на стол, а другой поднесла прямо к моим губам, чтобы я тут же выпил его.

- Выпей, ньо, Минке, сынок. – Я осушил его до дна. – Это чтобы ты был здоровым и сильным. Ни от кого нет толку, если он болен и слаб. – Затем обратилась к Аннелис, – просыпайся, Анн! Минке уже здесь, рядом с тобой. Кого ещё ты ждёшь?

Не заботясь о том, отреагировала Аннелис или нет, она вновь вышла. В том же состоянии пребывала Аннелис, и когда пожаловал доктор Мартинет, сопровождаемый ньяи. Я положил голову Аннелис на подушку, чтобы поприветствовать его.

- Это вот Минке, господин доктор. Он сегодня присматривает за Аннелис.

Мы обменялись рукопожатием. Глаза ньяи некоторое время следили за нами, затем она продолжила:

- Извините, я должна спуститься.

- Итак, вы, господин Минке, ученик HBS? Хорошо. Счастлив, должно быть, тот юноша, которого одарила своей глубокой любовью такая красивая девушка, – процедил он по-голландски.

- Я только что прибыл и здесь нахожусь около часа, господин доктор. Состояние Аннелис было таким же, как и сейчас, когда я пришёл. Господин, я беспокоюсь, что…

Этот человек, которому было на вид около сорока, беззаботно улыбнулся, покачал головой и похлопал меня по плечу.

- Вам нравится эта девушка? Только отвечайте откровенно и прямо.

- Да, господин доктор.

- И у вас нет намерения охмурить её, не так ли? – он устремил свой взгляд на меня.

- Почему это я должен охмурять её?

- Почему? Потому что обычно девушки преклоняются перед студентами HBS. Так было с самого основания этой гимназии, что в Батавии, что в Семаранге. Повторяю, господин Минке, вы не намерены охмурить её?

Видя, что я молчу, он продолжил:

- Этой девушке нужно только одно: это вы сами. У неё есть всё, кроме вас.

Я склонил голову. В груди моей бушевало смятение. У меня и впрямь не было намерения одурачить Аннелис. Но и намерения развивать всерьёз отношения с какой-либо девушкой тоже никогда не было. Теперь Аннелис желает, чтобы я целиком и полностью принадлежал ей. Вот уж действительно: я сам навлёк на себя своими же поступками настоящее испытание. Голос совести заставлял меня признать то, в чём я пока не был уверен.

- Так вы хотите, чтобы она вновь пришла в себя?

- Конечно, господин доктор, очень хочу, и буду вам очень благодарен.

- Она придёт в себя. На самом деле я беспрерывно давал ей снотворное до тех пор, пока вы не приехали. Значит, это она из-за вас слишком долго находилась под действием наркотиков. Если бы она была в сознании в ваше отсутствие, у неё, несомненно, случилось бы расстройство психики. Но и за ваше отсутствие по причине слишком долгого приёма снотворного её сердце тоже бы не выдержало. Так что все пути ведут к вам, господин, и вы всему причиной.

- Прошу прощения.

- На самом деле она вас выбрала для того, чтобы вы несли на себе любой риск. – Я не отозвался. Он продолжил говорить. – Она скоро проснётся. Приблизительно через четверть часа. И когда она начнёт приходить в себя, очень мягко заговорите с ней. Но только никаких грубых и резких слов. Тут всё зависит только от вас. Не разочаруйте её и не пугайте.

- Хорошо, господин доктор.

- Вас перевели в старший класс в этом учебном году?

- Да, перевели, господин.

- Поздравляю. Подождите, пока действие наркотиков не пройдёт. Как ваша фамилия, если позволите узнать? - У меня её нет, господин.

Он откашлялся, но не сглотнул слюну, коснувшись взглядом моего лица лишь на мгновение. Потом он подошёл к окну и посмотрел на поля и сад рядом с домом.

- Подойдите-ка сюда, – сказал он, не обернувшись.

Я встал у окна напротив него.

- Почему вы скрываете свою фамилию?

- Но у меня её нет, господин.

- А имя, данное при крещении?

- Тоже нет, господин.

- Как такое возможно: учиться в HBS и не иметь ни фамилии, ни христианского имени? Уж не туземец ли вы?

- Да, я на самом деле туземец, господин.

Он повернулся ко мне. Голос его звучал испытующе:

- Не так обычно ведут себя туземцы, даже если и являются учениками HBS. Вы что-то скрываете.

- Нет, господин.

Он довольно долго молчал, возможно, пытаясь в чём-то убедиться.

- Ещё один вопрос, если не возражаете. Сможете ли вы всегда оставаться настроенным дружески и искренне к Аннелис?

- Конечно.

- Навсегда?

- Почему вы спрашиваете, господин доктор?

- Бедный ребёнок. Она не сможет противостоять жестокости и мечтает о ком-то, кто будет её любить, кто будет искренне жалеть её. Она чувствует, что живёт в одиночестве, не имея защиты, не зная этого мира. Все свои надежды она возлагает на вас.

Конечно, тут он явно преувеличивал. Тогда я сказал:

- Но у неё есть мать, которая руководит ею, воспитывает и любит.

- В душе она не верит, что отношение к ней матери будет всегда таким же и не изменится. Каждое мгновение она ждёт, что придёт такой момент, когда её мать взорвётся и отвергнет её.

- Хмм. Мама – мудрая женщина, сударь.

- Этого никто не станет отрицать. Но в душе Аннелис не доверяет ей. Вполне возможно, что про себя она считает, что мать скорее привязана к хозяйству, чем к ней. Но этот разговор останется только между нами, менеер. Другим знать о нём не обязательно. Вы меня понимаете.

Он достаточно долго хранил молчание. И вдруг произнёс:

- Значит, вы поняли, менеер. Не должно быть резких, грубых, расстраивающих её слов. Она любит вас. Я говорю это вам затем, что, прежде всего, туземные мужчины не привыкли обращаться с женщинами нежно и почтительно и вести себя дружески и искренне. По крайней мере, именно это я знаю, слышу, вижу, читаю. Вы всё это время изучали европейскую культуру, и конечно, вам знакома разница между отношением к женщине европейца и туземца. Если в целом вы окажетесь таким же, как все туземные мужчины, это дитя долго не проживёт. Откровенно говоря, сударь, она стала бы, по крайней мере, живым трупом. Но если бы – я говорю «если бы» – вы женились на ней, вы взяли бы себе ещё и вторую жену?

- Если бы я женился на ней?

- Да, по крайней мере, она об этом мечтает. Вы женитесь на ней? Вы ведь сейчас в выпускном классе, не так ли?

- У меня пока нет намерения делать ей предложение.

- Если потребуется, ради спасения этой девушки я сам попрошу от вашего имени её руки.

Я не мог ничего сказать.

- Итак, значит, вы на ней женитесь. И не станете брать себе вторую жену. – Он протянул мне руку, желая получить из моих уст твёрдое обещание.

Я пожал ему руку. И впрямь никогда у меня не было намерения брать более одной жены. В моих ушах снова послышался голос старой женщины – моей бабушки: «Любой мужчина, имеющий более одной жены, должно быть, является обманщиком. Он становится обманщиком поневоле, сам не желая того».

- Сердце этой девушки слишком хрупкое, слишком ранимое. Оно не способно переносить обиды. Ему следует всегда потакать, защищать, ласкать и оберегать. Кажется, у неё отнято собственное «я».

- Отнято?

- Да, и видимо, самым близким ей человеком.

- Кто это может быть, господин доктор?

- Я не знаю. Вы это выясните сами. По крайней мере, из её окружения. Душа её полна скрытых проблем. Эта девушка в столь юном возрасте ещё никогда не признавалась в них. Вот она и живёт как круглая сирота. И всегда чувствует себя зависимой от других. Даже в собственном кругу она никогда не чувствовала себя уверенной. Ей нужен тот, кто поддержит её. Будучи девушкой, что воспитывалась в богатстве, силу богатства она не осознаёт. Богатство для неё – ничто. Это то, что я смог уяснить для себя из состояния этой девочки. Вы ведь слушаете меня, не так ли?

Доктор Мартинет вытащил из верхнего кармана монокль и приложил к правому глазу. Глянув на часы, он перевёл взгляд на меня.

- Спасибо вам за искренность. Поглядите на это безмятежное и мирное зрелище. К счастью, эта девушка живёт в роскоши и покое. Если бы не было ни того, ни другого, даже не знаю, что случилось бы с ней.

Семя палакии в моей голове сменилось другим семенем, и я принялся гадать, что же на самом деле значили эти слова доктора.

- Извините. Я не психиатр. Много раз я пытался поговорить с её матерью – этой необыкновенной женщиной. Каждое слово, исходящее из её уст, – вежливое, культурное и содержательное, но за всем этим скрывается жестокость человека, одержимого местью, не желающего делиться. Необычайно уже то, что она настолько образованная женщина. То же самое и в Европе. Но полагаю, что такой она стала неосознанно. И движущей силой тому послужило что-то, пережитое ей один раз или многократно. На знаю, что это было. Она очень твёрдая по натуре, обладает острым умом, но прежде всего тот успех, который сопутствовал ей в любых её начинаниях, слепил из неё такую сильную и смелую личность. Но и она неудачница в определённом смысле, ведь у неё, как у любого самоучки, что вполне понятно, есть вопиющие пробелы.

Доктор Мартинет не стал продолжать: он ожидал, что я сам до всего докопаюсь и пойму значение его слов.

- Она потихоньку приходит в сознание, эта ваша Аннелис, – внезапно сказал он.

Он поднял глаза, оставив меня, и подошёл к больной. Взяв запястье, проверил пульс своей пациентки, затем помахал мне:

- Да, господин, всего через несколько минут она вновь станет той Аннелис, которую вы знаете. Надеюсь, в вашем присутствии она полностью поправится. С этой секунды, господин, эта девушка уже не моя пациентка, а ваша. Всё, что я вам сообщил, – это личная информация. Всего хорошего.

Он покинул комнату, прикрыв за собой дверь, и скрылся из виду.

Ну вот, теперь у меня появится возможность пожалеть себя. Да, на мою долю за последние дни выпали шокирующие переживания, поочерёдно сменявшие друг друга. Не говоря уже о том, с чем мне предстояло иметь теперь дело: с Аннелис!

- Великие деятели искусства, Минке, – сказал мне когда-то Жан Марэ, – будь они художниками, вождями или военачальниками, являются великими потому, что жизнь их была наполнена и основана на сильных испытаниях и переживаниях, как эмоциональных, так физических и душевных.

Он сказал мне это после того, как я поведал ему биографии голландских поэтов – Вондела и Мультатули. Величие кого бы то ни было без серьёзных испытаний является просто иллюзорным. Всё их величие – искусственное, создаваемое теми, кто охотится за деньгами.

Даже сам Жан Марэ ещё не знает, что мои сочинения уже начали публиковаться. Но если его слова – правда, то возможно, в будущем я смогу стать великим писателем. Вроде Гюго, как надеется ньяи. Или лидером, защитником народа, на что питает надежду семья Де Ла Круа. Или закончу свои дни гниющим мясом, как того хотели Роберт Меллема (если то, что рассказал мне Дарсам, правда) и толстяк.

Я услышал, как Аннелис застонала и пошевелила пальцами. Она поправится, она не умрёт у меня на глазах. Я отошёл от неё и сел в кресло, наблюдая за ней. И впрямь, она ослепительно красива, даже сейчас, когда больна: нежная кожа, нос, брови, губы, зубы, уши, волосы… Всё. Я даже засомневался в словах доктора Мартинета, когда он объяснял мне её душевное состояние. Возможно ли, чтобы в таком прекрасном теле была такая хрупкая душа? Теперь мне – постороннему человеку, просто знакомому, придётся взять на себя ответственность за неё из-за одной только её красоты. Креольской красоты. Как же запутан мой жизненный путь. И всё это – последствия собственных же шагов моих, шагов женолюба…

- Мама! – позвала Аннелис. Теперь и её ноги тоже зашевелились.

- Анн!

Она открыла глаза. Её глаза по-прежнему глядели куда-то вдаль. Отныне она – мой пациент, как сказал недавно доктор Мартинет. Я сдержал смех, понимая, что он имел в виду: теперь я врач, который должен лечить её. Я взял со стола стакан с молоком, рукой приподнял её шею и влил немного ей в рот. Она попробовала и чмокнула губами. Да, верно, она уже приходит в себя. Я дал ей ещё выпить. Она начала глотать.

- Анн, Аннелис моя, пей всё, до конца, – сказал я и дал ей ещё молока.

Она продолжала глотать.

Тут вошла ньяи, неся на подносе обед на двоих.

- Почему вы вынуждены носить еду сами, ма?

- Это нет так. Никому другому не позволено сюда подниматься. Значит, доктор верно сказал – она должна вот-вот встать.

- Да, мама, почти что так.

- Минке, доктор сказал, что только ты должен заботиться о ней. Так что всё теперь от тебя зависит, – и она вышла.

Аннелис снова открыла глаза и принялась смотреть на меня.

- Что у тебя болит, Анн?

Она не ответила, а только продолжала смотреть на меня. Я вновь опустил её голову на подушку. Прекрасно очерченный её нос так и подталкивал мою руку погладить её лицо. Кончики её волос отливали лёгким коричневатым цветом, как початки кукурузы; брови были густыми и пышными, словно выращенными на удобренной плодородной почве ещё до её рождения. А длинные загнутые ресницы делали её глаза похожими на пару утренних звёздочек, что сияют на ясном небосклоне – её лице, ещё более ясном, чем небеса. Где ещё в этом мире человеческом обнаружишь такую совершенную по гармонии форм креольскую красоту, как та, что была сейчас передо мной? Господь бог создал её всего один раз и воплотил только в этом теле. Я не отпущу тебя, Анн, что бы там внутри тебя не происходило. Я буду готов выстоять перед кем и чем угодно.

- Сегодня, Анн, – сказал я ей, – погода замечательная. И хотя жарче, чем обычно, зато комфортно и не очень влажно.

Девушка по-прежнему глядела на меня. Взгляд её был сосредоточен на одной точке на кончике моего носа. Пока она не заговорила и медленно моргала глазами. Однако красота её была всё такой же величественной, даже превосходила всё, сотворённое человеком, богаче любых смыслов, содержащихся в сокровищнице языка. Эта красота – божественный дар, единственный и не имеющий подобного себе в этом мире. И только для меня одного.

- Проснись и встань, цветок Сурабайи! Или ты не знаешь? Сам Искандер Двурогий*, сам Наполеон на коленях молили бы тебя о любви. Ради того только, чтобы прикоснуться к твоей коже, они готовы были бы отдать в жертву целые страны и народы. Проснись, мой цветочек, так как без твоей любви моя жизнь – это напрасно утраченное время. – И я, сам не отдавая себе отчёта, поцеловал её в губы, лишь потом осознав это.

* Искандер Двурогий – имеется в виду великий полководец Александр Македонский, которого часто на картинах европейских художников изображали с двумя рогами.

Её длинный вздох коснулся моего лица. Я снова пригляделся к ней: губы её улыбались, глаза – тоже. Только пока она не могла говорить, так что я продолжать осыпать её похвалой, словно царь Соломон, восхвалявший красоту израильских дев: подбородок, грудь, щёки, голени, глаза и взгляд, бросаемый ими, шея, волосы, всё и вся. Я остановился, только когда послышался её голос:

- Мас!

- Анн, Аннелис моя! – решительно воскликнул я. – Теперь тебе лучше. Поднимайся, пойдём, прогуляемся! Пойдём, моя богиня!

Она зашевелилась, взмахнула рукой. Я дал ей свою руку.

- Давай я тебя понесу, – и я подхватил её. Да, взял её на руки… Но сил у меня не было. Ну что за силач я такой?! Даже нет сил, чтобы нести на руках юную девушку! И я опустил её. Ноги её зашагали, дрожа, а всё тело пошатывалось. Я поддерживал её. К чёрту эти стулья, стол, кровать! Я подвёл её к окну, к тому месту, где совсем недавно ещё стоял рядом с доктором Мартинетом, и он «назначил» меня врачом. Перед нашим взором открывалась панорама бескрайних полей, а солнце уже начало клониться к закату.

- Погляди туда, Анн: там тень от леса ограничивает наши взоры. Взгляни на эти горы, на небо, землю. Видишь, Анн? Хорошо тебе видно?

Она кивнула. Тут налетел сильный ветер, вторгшись в комнату из просторов внешнего мира, и, словно сквозь воронку, стал дуть в окно. Аннелис задрожала.

- Тебе холодно, Анн?

- Нет.

- Тебе лучше ещё поспать.

- Я хотела быть рядом с тобой, вот как сейчас. Ты так давно не приходил.

- Я приехал, Анн.

- Не отпускай меня, мас.

- Ты так замёрзнешь.

- Сегодня достаточно тепло. Вон тот лес там выглядит каким-то другим, не таким, как обычно. И ветер. И горы. И даже птицы.

- Ты уже пошла на поправку, Анн. Ты начала выздоравливать.

- Я не хочу болеть. И я не болела, а просто ждала твоего приезда.

- И моя болезнь тоже уже прошла, Анн, если хочешь знать.

Что-то привлекло моё внимание, и я повернул голову. И мельком заметил из-за двери ньяи и доктора Мартинета. Они не стали заходить и прикрыли дверь.

13

Господин директор школы простил меня за отсутствие, превышавшее указанный в бюллетене врача срок. Его смягчил переданный мной привет ему от господина Герберта Де Ла Круа. За несколько дней я нагнал упущенное. В этом не было ничего трудного. Мой дедушка когда-то вселил в меня веру в себя: «Ты будешь успевать на любом уроке – ты только верь в свой успех, считай, что все предметы для тебя лёгкие, тогда всё тебе станет легко, и не бойся никаких предметов, ибо страх и есть та первая глупость, с которой начинается невежество во всём».

Я последовал его совету и поверил в истинность этого мудрого наставления. Я никогда не был среди отстающих по сравнению с другими, хотя по правде говоря, не учился столько же, сколько остальные. Но на этот раз мне действительно пришлось серьёзно постараться, чтобы наверстать упущенное.

Мама предоставила в моё полное распоряжение и повозку, и кучера, причём в любое время, будь то либо днём, либо ночью. И каждый раз, отправляясь в этом экипаже на учёбу, я подвозил Мей Марэ до её школы в Симпанге.

Всё изменилось, и прежде всего, я сам. Теперь моя самооценка повышалась, когда я находился посреди сурабайских пробок в своей роскошной повозке. Казалось, что и с моими школьными товарищами тоже произошла перемена. Это значило, что они, кажется, и впрямь стали избегать меня, что я воспринимал как знак уважения к тому, кто смог завоевать себе более высокую оценку в обществе. Может быть, я и ошибался в собственной оценке, а значит, мне следовало считать свои успехи лишь временным явлением. Мои же учителя, казалось, при виде этой роскошной коляски стали обращаться со мной как с чужаком, но при этом стоящим на равной с ними позиции. Однако и это была лишь временная догадка.

Себя я ощущал уже не тем Минке, которым был прежде. Хоть тело-то и осталось тем же, но душа и само восприятие себя изменились. Шутить мне уже не нравилось. Я чувствовал себя солиднее, каким-то более уравновешенным, тогда как мои школьные товарищи всё ещё оставались детьми. Теперь мне было не по душе просто «плавать» на поверхности, а хотелось продолжать развивать тему, углубляться в суть проблемы, о чём бы ни был разговор или дискуссия.

Кстати, Роберт Сюрхоф по-прежнему не желал даже приближаться ко мне. Всякий раз, как наши пути пересекались, он отступал в сторону. Мои одноклассницы тоже избегали меня, словно я был разносчиком чумы.

Несколько раз меня вызывал к себе господин директор школы: я должен был подтвердить, женился я или нет, ибо женатому ученику надлежит немедленно покинуть школу. Я предположил, что доложил ему не кто иной, как Роберт Сюрхоф – другой бы не смог этого сделать, ведь только ему было известно всё в этом деле с самого начала. Со временем я узнал, что в догадке своей я не ошибся: это он распространял все эти слухи и подстрекал моих школьных товарищей держаться от меня подальше (значит, и моя самооценка была ошибочной). Вот и выходило, что на меня были направлены чужие взгляды, исходившие от тех, кто словно не был со мной знаком.

Всё переменилось. Теперь уже всё, что окружало меня в школе, не было ясным и радостным, скорее это было одиночество, призывавшее к раздумьям. Единственным человеком среди учителей, кто не изменил ко мне своего отношения, была юфрау Магда Петерс, преподававшая голландский язык и литературу. Она всё ещё не была замужем. На всей поверхности её кожи, не прикрытой одеждой, виднелись коричневые веснушки, а её светло-карие глаза постоянно моргали. При первом её появлении она вызывала смех. Она производила впечатление белой обезьяны с вечно удивлённым взглядом. Но когда мы услышали, как она ведёт свой первый урок, то сразу все до одного притихли. «Белая обезьяна» куда-то исчезла. Веснушки на коже прошли. На смену насмешкам пришло уважение. Вот её слова, которые она произнесла, когда, приехав из Нидерландов, в первый раз вошла в класс:

- Добрый день, ученики сурабайской гимназии HBS. Меня зовут Магда Петерс, я ваша учительница голландского языка и литературы. Пусть поднимут руку те, кто не любит литературу.

Почти все подняли руки, а некоторые так даже встали, чтобы ещё сильнее выразить свою антипатию к этому предмету.

- Хорошо. Спасибо. Садитесь и обратите внимание. Даже самое примитивное общество, например, в самом сердце Африки, члены которого никогда не сидели на школьной скамье, никогда в своей жизни не видели книгу и не умеют читать и писать, способны любить литературу, хоть бы и устную. Разве не удивительно, что ученики HBS, которые почти десять лет просидели на школьной скамье, могут не любить язык и литературу? Да уж, действительно, это вызывает удивление.

Никто не засмеялся и не стал подшучивать. Стояла тишина.

- Вы можете успевать на уроках, возможно даже достичь учёной степени, однако без любви к литературе вы просто разумные животные. Большинство из вас никогда не были в Нидерландах; я же там родилась и выросла. Так что мне, как никому, известно, что каждый голландец любит голландскую литературу и читает книги. Люди обожают и питают уважение к картинам Ван Гога, Рембрандта, наших всемирно известных и великих живописцев. Те же, кто не любит, не преклоняется и даже не учится любить и уважать их, считают невежественными голландцами, ведь живопись – это литература, облачённая в краски. Литература – это живопись, создаваемая посредством языка. Пусть поднимут руку те, кто не понял.

После этого все поняли: дабы их не сочли невежественными голландцами, следует внимать каждому её слову. Отныне все ученики находились у неё в руках.

Отношение юфрау Магды Петерс ко мне не изменилось. Должно быть, слухи, распускаемые Робертом Сюрхофом, дошли и до неё.

Как обычно, именно она вела у нас школьные диспуты почти каждую субботу после полудня. И делала она это не просто охотно, но и воодушевлённо. Каждый ученик мог предложить для обсуждения какую угодно тему: общественную, личную, местную или международную новость. Если ученики не предлагали никаких тем, то учитель выдвигал свою. Те, кому это было не интересно, могли не присутствовать. Но, по правде говоря, когда дискуссии вела Магда Петерс, большинство учеников из всех классов не желали пропускать дискуссии, и потому приходилось проводить их в актовом зале, и все рассаживались на полу. Вставал только тот ученик, который выступал. Учителя, которые при этом присутствовали, тоже сидели на полу. Ведущий дискуссию учитель стоял. В таких случаях казалось, что и впрямь всё тело Магды Петерс покрыто веснушками.

Чтобы сопоставить своё положение и отношение к происходящему с тем, что меня окружало, узнать, правильным или нет было моё мнение о себе и тех, кто был вокруг меня, думаю, будет уместным изложить и свою роль на одной такой дискуссии.

Я задал вопрос о теории ассоциации доктора Снука Хюргронье. Магда Петерс адресовала его ученикам. Никто из них не знал, что ответить. Она вежливо обратилась к учителям. Но и среди них ни один не пошевелился, чтобы дать ответ. Затем она сама взяла слово:

- Я и сама толком не знаю, что это означает. Должно быть, это одно из предложений в колониальной политике. Ученики знают, что такое колониальная политика?

Ответа не последовало.

- Это система мер для установления господства над подчинёнными странами и народами. Тот, кто соглашается с такой системой, является колониалистом. Он не только соглашается, но и оправдывает её, реализует и защищает. Сюда относятся и те, чьи цели, стремления и намерения связаны с колониальной системой и благодарны ей. Главной проблемой здесь является получение средств к существованию. Но ученикам на всё это пока не следует обращать внимание. Вы для этого ещё слишком молоды. Если бы подобный вопрос отражался в литературном произведении, это было бы интереснее, как было раньше, когда ученики познакомились с работами Мультатули. А ты, Минке, попробуй-ка объясни нам, что это такое и в чём состоит теория ассоциации доктора Снука Хюргронье.

Я объяснил по крайней мере то, что слышал, а также собственное мнение о том, что рассказала мне Мириам Де Ла Круа.

- Стоп! – сказала Магда Петерс. – Подобные вещи пока нельзя обсуждать в школе HBS. Вне её стен – как вам будет угодно. Это касается королевы, правительства Нидерландов, генерал-губернатора и колониального правительства Нидерландской Индии. Если ученикам это интересно, то лучше всего будет им самим поискать ответ за стенами школы. А раз ни у кого из учеников нет своей темы, то я предложу вам свою собственную. Недавно я наткнулась на рассказ о жизни в Нидерландской Индии. Об этом пишут слишком мало. Вот почему он так привлёк моё внимание. Скорее всего, тот, кто его написал – индо, наполовину европеец. Это только предположение, скажу я. Кто-нибудь из учеников уже читал его? Он называется «Uit het schoone Leven van een mooie Boerin»*. Автора зовут Макс Толленаар.

Поднялось несколько рук. Я затаил свои чувства, ведь Макс Толленаар – это мой псевдоним. Первоначальное название рассказа было изменено, а также было внесено несколько редакционных поправок, не со всеми из которых я был согласен.

Юфрау Магда Петерс начала читать, так расставляя ударение и растягивая слова, что голос её, казалось, не читал, а пел, и весь рассказ теперь звучал куда красивее, чем задумывалось изначально. Да, даже можно сказать, что звучал он словно длинная поэма, изобилующая эмоциями. Почти никто не моргал, слушая его. А после окончания все выдохнули с облегчением, освободившись от нависшего над ними напряжения.

- К сожалению, этот рассказ был опубликован в Ост-Индии, он об Ост-Индии, людях и обществе Ост-Индии, так что его никто не выставлял на дискуссию в классе. Ну что ж, пусть теперь выступит кто-нибудь из вас, даст свой анализ, комментарий, а может быть, и оценку.

Тут же зашевелился Роберт Сюрхоф. Он встал со своего места, широко расставив ноги, словно пригвоздив их к полу, словно волнуясь, что вот-вот рухнет, если на него налетит ветер. К нему были прикованы все взгляды. Лишь я один пребывал в нерешительности. Прежде чем начать, он обернулся на своих приятелей. Возможно, чтобы получить их моральную поддержку.

- За последнее время я прочёл целых четыре рассказа этого Макса Толленаара. И все его сочинения написаны об одном и том же и выдержаны в одинаковом духе, как будто автор зажат в тиски какой-то внешней силой. Да-да, у этого писателя будто приступ тифоидной лихорадки. Его писанина – это длительный бред человека, который полностью потерял контроль над собой и утратил связь с реальностью. Я не знаю, кто этот Макс Толленаар, но могу предположить, судя по его сочинениям, кто на самом деле всё это написал, так как я был единственным свидетелем той череды событий, что он описывает. Юфрау Магда Петерс, постановка на обсуждение в школьных дискуссиях HBS подобных сочинений выглядит лишним. Это только замарает нас, юфрау. Если не ошибаюсь, – а я уверен, – что нет у этого автора даже фамилии.

Он на миг умолк, бросив взгляд на всех учеников, которые пребывали в напряжённом ожидании. Затем вздёрнул подбородок. Глаза его сияли триумфальным светом. Полагаю, он оставил про запас ещё один, последний выстрел.

Юфрау Магда Петерс выглядела ошеломлённой. Глаза её быстро-быстро моргали.

Из всех этих людей только я один знал, что имеет в виду Роберт Сюрхоф: то была его месть мне. Тут я понял и ещё кое-что: именно он на самом деле и намеревался приблизиться к Аннелис. Другой причины враждовать со мной и подвергать публичному унижению, кроме ревности, у него не было. Да, именно он и хотел обладать Аннелис. Меня он привёл туда ради собственной славы и того, чтобы я был свидетелем. Почему меня? Потому что я – туземец, и рядом со мной – для сравнения – ему будет легче красоваться перед ней. Это напоминало обычаи знатных европейских дам, которые в былые времена всюду таскали с собой обезьянок, чтобы казаться красивее (чем их обезьянки). И вот одна такая «обезьянка» Сюрхофа

* Uit het schoone Leven van een mooie Boerin (голланд.) – «Из прекрасной жизни одной красивой фермерши».

заполучила Аннелис.

- Он, юфрау, – продолжал Сюрхоф, – даже не индо. Он ниже индо, непризнанного своим отцом. Он – туземец, инландер, который тайком, через щёлку, пробрался в европейскую цивилизацию.

Он с почтением поклонился своей учительнице, а также другим учителям, затем нервно опустился на своё место на полу.

- Ученики, Роберт Сюрхоф только что высказал собственное мнение об авторе данного рассказа, которого никто из нас, за исключением его, не знает. Но я надеялась узнать его мнение о самом сочинении. Ладно. Кто, по вашему предположению, является автором этого рассказа?

Ученики переглядывались, затем их взгляды метнулись в сторону своих товарищей, которые не были ни чистокровными европейцами, ни индо, тем самым как бы подчёркивая слова Сюрхофа. Туземцы же потупились. Под тяжёлыми взглядами сразу стольких людей я ощущал давление, доходившее до самого желудка.

Я знал, что взгляд Сюрхофа устремлён на меня. Его примеру последовали и другие. Не следует дрожать от страха, говорил я про себя. К чёрту всё это, если потребуется, я покину эту школу. Сделать это можно хоть сейчас.

Сюрхоф снова встал и бросил коротко:

- Этот писака находится сейчас среди нас.

Очевидно, слухи, распускаемые им, распространились по всей школе. И теперь все лица глядели на меня одного. Я пристально посмотрел на Сюрхофа. В его глазах блестело пламя победы.

- Кто это, кто находится среди нас, Сюрхоф? – спросила юфрау Магда Петерс.

Он направил на меня указующий перст Цезаря:

- Минке!

Магда Петерс достала из сумочки платок и вытерла шею, а затем руки. Она пребывала в замешательстве. На миг она повернулась к учителям, сидевшим в ряд, кинула взгляд на меня, на учеников, что расположились на полу. Затем подошла к учителям и господину директору, который тоже по какой-то случайности присутствовал сегодня. Слегка кивнув им, она снова вернулась на середину круга, прошла сквозь ряды учеников и направилась прямиком ко мне.

Сейчас меня выгонят, публично посрамив при этом.

Она мгновение стояла передо мной, так что я даже успел заметить веснушки на её ногах. И тут услышал, как она обращается ко мне:

- Минке!

- Да, юфрау, – я встал.

- Ты действительно написал это? – Она указала на газету «S.N.v/d D», – под псевдонимом Макс Толленаар?

- Я сделал что-то не так, юфрау?

- Макс Толленаар, – прошептала она и протянула мне руку. – Пойдём. – И подталкивая меня, она потащила меня за собой к господину директору школы.

Ко мне были прикованы все взгляды. Я, почтительно кивнув, предстал перед учителями и господином директором. Они равнодушно ответили. Магда Петерс повернула меня лицом ко всем ученикам. Стояла тишина.

Учительница по-прежнему держала меня за плечо. Видимо, на тот момент я стоял белый, как полотно, даже не зная, в чём именно провинился.

- Господа учащиеся, господа преподаватели, господин директор! Сегодня я представляю вам – прежде всего это касается учащихся, – ученика HBS Сурабайи по имени Минке, которого, конечно, все вы и так знаете. Только я представляю вам не того Минке, с которым вы знакомы, а Минке иного качества, в совершенстве овладевшего голландским языком для выражения чувств и мыслей, того Минке, который внёс свой вклад в литературу. Он смог научиться писать без ошибок на неродном для себя языке, выдвинуть на передний план кусочек жизни, которую другие, хоть и почувствовали, но выразить не могли. Я горда тем, что у меня такой ученик.

Она пожала мою руку. И не велела мне убираться. Но то, что прозвучало как похвала, чуть ли не подняло меня ввысь, точно собираясь насадить на кол. Я всё ещё ждал последнего удара топором.

- Минке, это правда, что у тебя нет фамилии?

- Правда, юфрау.

- Господа учащиеся, обладание фамилией – не более, чем дань обычаю. До появления Наполеона Бонапарта на сцене европейской истории у наших предков тоже не было никаких фамилий. – И она принялась рассказывать о том, что решение Наполеона было обнародовано на всей территории завоёванных им стран. – Тем же, кто не мог подобрать себе по возможности хорошей фамилии, чиновники давали их произвольно, а евреем вообще присваивали имена животных. Но, тем не менее, студенты, фамилии не являются характерным для Европы явлением или идеей Наполеона, который перенял её у других народов. Задолго до того, как Европа стала цивилизованной, евреи и китайцы уже вовсю использовали родовые имена. И именно связи с другими народами заставили Европу признать важность фамилии, – она сделала паузу.

Я по-прежнему стоял как истукан, выставленный на всеобщее обозрение.

– Ты правда не индо, Минке? – То был лишь формальный вопрос, на который мне следовало ответить утвердительно.

- Инландер, юфрау, туземец.

- Да, – сказала она громко. – Даже сами европейцы, чувствующие себя на 100% чистокровными, не наверняка знают, сколько процентов азиатской крови в них течёт. Из уроков истории учащиеся наверняка знают, что сотни лет назад многочисленные полчища азиатских войск – арабов, тюрков, монголов – потоком хлынули в Европу и оставили после себя потомков. Это происходило как раз после того, как Римская империя приняла христианство. Римляне господствовали в некоторых частях Европы, населённых теми гражданами, в ком текла азиатская кровь, а возможно также, что и африканская, которые передали её своим потомкам – различным народам Азии: арабам, евреям, сирийцам, египтянам…

В актовом зале по-прежнему царила тишина. А в моём сердце сейчас царила пустота. Тело моё поникло, и единственным желанием было снова усесться на своё место на полу.

- Большая часть европейских наук ведёт своё происхождение из Азии. А числа, которыми ученики пользуются каждый день, на самом деле – арабские. В том чисел и единица. Попробуйте-ка, господа учащиеся, представить себе, как бы мы тогда считали, не будь у нас арабских чисел и ноля? Ноль же, в свою очередь, происходит из индийской философии. Вы знаете, что значит философия? Да, поговорим лучше об этом в другой раз. Ноль – это пустота, ничего. Из этого ничего происходит начало, единица. С единицы развитие идёт вверх, до числа девять, а затем снова ноль, и снова начало, но уже с более высокого уровня – десятки, сотни, тысячи, бесконечно… Десятичная система исчезла бы, не будь ноля, и ученикам пришлось бы считать римскими цифрами. Большинство из вас носят опять-таки азиатские имена, ибо и христианство зародилось в Азии…

Теперь ученики, казалось, нервно заёрзали на полу.

- Если у туземцев и впрямь нет фамилии, значит, она им не нужна или пока ещё не нужна, что ни в коем случае не зазорно. Если у Нидерландов не было Боробудура или Прамбанана, то это ясно говорит о том, что на тот момент Ява была более развитой, чем Нидерланды. И если у Нидерландов до сих пор их нет, то это только потому, что они им не нужны…

- Юфрау Магда Петерс, – вмешался тут господин директор, – будет лучше закончить эту дискуссию.

На том дискуссия и закончилась. Все, за исключением Магды Петерс, кажется, решили намеренно держаться от меня подальше. Никто не кричал, как это обычно бывает. Никакого смеха. Никто не спешил, опережая других. Все спокойно шли, переполняемые мыслями. Ян Дапперсте, больше смахивающий своей внешностью на туземца, стоял у забора и следил за мной взглядом. Он всегда утверждал, что является индо. И только мне одному однажды признался, что он – туземец. Доверившись мне как другу, он сказал, что является всего-лишь приёмным сыном священника Дапперсте. Приёмным сыном! Тогда как сам он – истинный туземец. Ко мне он питал симпатию. После того, как я получил в распоряжение повозку, он обычно просил подвезти его. Но сейчас он, казалось, тоже держался от меня подальше.

Зато на этот раз юфрау Магда Петерс попросила подвезти её. По пути она не разговаривала. Да и к чему разговаривать, когда и на сердце, и в мыслях – одни проблемы? Я не видел даже дорожного движения перед собой. Единственное, что я мог представить себе, это то, как все преподаватели и ученики разозлились на Магду Петерс. Она ведь ранила их европейское достоинство.

Раз или два я заметил, что юфрау наблюдает за мной со стороны.

- Очень жаль, – прошептала она ветру. Я сделал вид, что ничего не слышал.

Повозка остановилась перед её домом.

Я спустился, чтобы помочь ей сойти, как предписывали европейские обычаи. Она поблагодарила. И вдруг сказала:

- Заходи, Минке, – то был первый раз, когда она пригласила меня к себе. Я в её сопровождении вошёл внутрь. Мы уселись в гостиной в кресла напротив друг друга.

- Ты невероятный, Минке. Значит, это правда ты написал?

- Это так, юфрау.

- Ты, конечно, мой самый лучший ученик. Я уже пять лет преподаю голландский язык и литературу. Почти четыре года – в Нидерландах. Но ни один из моих учеников не мог написать так же хорошо, как ты, да ещё к тому же и публиковаться. Ты, конечно, любишь меня, не так ли?

- Нет ни одного другого учителя, кого бы я любил больше вас.

- Это правда, Минке?

- От всего сердца, юфрау.

- Я догадывалась об этом.

- И ты, должно быть, внимательно слушал все мои уроки, внимал и умом, и сердцем? Иначе ты не мог бы так замечательно писать. И ты не сердишься на Сюрхофа, верно?

- Нет, юфрау.

- И ты прав. Ты стоишь гораздо большего, чем он. И ты уже доказал, на что способен.

Мне и впрямь было неловко слышать такую лесть. Она велела мне встать.

- По крайней мере, Минке, мои усилия за эти пять лет окупились. – И она притянула меня к себе.

К своему удивлению, я тут же оказался в её объятиях, и она поцеловала меня так, что мне даже стало нечем дышать. Так крепко!

Мне всё ещё приходилось каждый день заезжать домой к Жану, – чтобы забрать или привезти обратно Мэй или передать ему новый заказ. Иногда даже всего на одну-две минуты. Также мне нужно было заглянуть в свой дом, где я снимал комнату.

Имея собственный экипаж, мне действительно было легче работать: искать новые заказы, писать тексты рекламных объявлений для аукционной газеты, и писать для других. Времени у меня, казалось, стало больше.

И лишь когда я возвращался в Вонокромо, то ощущал, что энергия у меня кончилась или уже была на исходе, и всё, что мне требовалось – это вздремнуть, хотя бы ненадолго. Обычно будила меня Аннелис, принося чистое полотенце и отправляя меня принимать душ. После этого мы садились поболтать или почитать газеты, изданные в Голландской Индии, или нидерландские журналы.

Вечером я работал, учился, писал, присматривая за Аннелис, что примостилась справа от меня. Здоровье её становилось всё лучше. Но к своей привычной работе она пока не приступала.

Мама была слишком занята работой в конторе и на заднем дворе, и не могла посреди дня выкроить для нас обоих время.

В один из таких вечеров, подобно предыдущим, я сидел за столом в комнате Аннелис. Она как раз читала «Робинзона Крузо» Дефо в голландском переводе, где каждая страница была разделена на две колонки. Я составил список книг, которые ей надлежало прочесть. Всё это были молодёжные книги, такие как Стивенсон и Дюма. Чтение их нужно было закончить в течение месяца. Рядом с ней лежал старый словарь, которым мама пользовалась каждый день, и который за последние десять лет не смог удовлетворить требования нового времени. Я сидел напротив неё и читал письма Мириам и Сары Де Ла Круа, прежде чем писать рассказ, который будет назван «Сын своего отца», под которым я подразумевал не кого иного, как Роберта Меллему.

На этот раз письмо Мириам было ещё более пылким.

Ты помнишь того, «другого»? Я получила от него письмо из Нидерландов. Оно – от одного моего доброго друга, который знаком с ситуацией в Южной Африке, в регионе Трансвааля. Автор этого письма вернулся в Нидерланды после ранения в кратком сражении. Он сам был некогда в одном отряде с тем, «другим». По его словам, подразделением его командовал некто по фамилии Меллема – один молодой инженер, весьма жёсткий, смелый и амбициозный.

Друг мой, мне было очень приятно получить его письмо. Так же приятно, как получать твои письма. В нём было кое-что, что, возможно, могло бы привлечь твоё внимание. Тот, «другой», скорее всего, старше тебя на несколько лет. По призыву голландцев в Южной Африке захватить у англичан и отстоять свою независимость, не долго думая, он отправился туда и… был сильно разочарован.

В газетах Нидерландской Индии хотя бы немного, но писали о войне в Южной Африке. Просто о многом никогда не сообщалось должным образом. Голландцы-иммигранты там, – друг мой, я подозреваю, что твоя любимая учительница Магда Петерс слишком мало внимания уделяет войне, – уже давно подчинили себе коренное население. Но и голландские иммигранты, в свою очередь, находились под властью англичан – тоже пришельцев из Европы. Получилось многослойное господство, где туземцы находились в самом низу. Ты только представь себе, друг мой, разве это то же самое, что и в Голландской Индии? По меньшей мере, так, как говорил папа. Есть небольшая разница, но это не умаляет сути. Разве туземцы не подвластны своим вельможам? Раджам, султанам, бупати? В свою очередь, это цветное правительство подчиняется белому правительству. Здесь раджи, султаны и бупати со всем их аппаратом – это то же господство голландских иммигрантов в Южной Африке.

Друг мой, тот, «другой», был разочарован, узнав, что война между англичанами и бурами – теми самыми голландскими иммигрантами – идёт только из-за соперничества за абсолютный контроль над той землёй, золотом в её недрах и местным населением. Молодые голландцы, которых созывали туда со всех уголков мира, как оказалось, прибыли только за тем, чтобы получить ранение или даже умереть за дело, которое не представляло для Голландии национального интереса. Между тем, «другой», как говорится в его письме, увидел, что положение коренных жителей Южной Африки куда хуже, чем положение туземцев в Голландской Индии и даже туземцев в Ачехе. Если он станет оправдывать себя, как он сказал, то ничем не будет отличаться от солдат Компании в том же Ачехе.

И впрямь, позднее осознание. А всё из-за неожиданной встречи с одним местным жителем – не белым и не чёрным, по имени Мард Вонгс. Тот человек, друг мой, был представителем многочисленной прослойки – богатых фермеров некоренного происхождения, который знал по-явански. Он и остальные, хоть и говорили на языке африкаанс*, были сламейерами**, но были твоими соплеменниками. А Мард Вонгс – не что иное, как имя, приспособленное к языку африкаанс. На самом деле, думаю, его звали Марди Вонгсо, а сами сламейеры были всего-навсего потомками коренных яванцев, бугийцев, макасарцев и мадурцев, когда-то сосланных Компанией в Южную Африку.

Забавно, не правда ли?

Так вот, друг мой, отряд Меллемы, – так написал мне мой знакомый из Нидерландов, – вошёл в большое поместье Марда Вонгса и попросился на ночлег. А тот старик, уже полностью поседевший, не только отказал им, но и в гневе выгнал их. Меллема разъярился и пригрозил, что будет стрелять. Мард Вонгс вспылил: «Что вам, голландцам, опять надо? Вы отняли нашу собственность на Яве, забрали нашу свободу, а здесь попрошайничаете и просите ночлега под моей крышей? Разве вас никогда не учили тому, что значит грабёж и попрошайничество? Стреляйте! Вот вам грудь Марда Вонгса! Я не дам вам и тени от этой крыши и не позволю укрыться ни за одной стеной этого дома! Убирайтесь!

Как ни удивительно, друг мой, но Меллема уступил, потеряв лицо. Он вынужден был со своим отрядом ночевать прямо под открытым небом.

Именно это происшествие открыло глаза тому, «другому». Теперь он узнал о ненависти коренных жителей Ост Индии к голландцам. Он осознал, что он и его команда не являются здесь поборниками благородных идеалов, а защищают исключительно колониальные интересы. Ему стало стыдно за то, на место кого он поставил себя. Разум его был в смятении. Когда-то он мечтал стать героем, внести свой вклад на пользу человечеству. А теперь он находился на арене беззакония.

Жаль его, «другого».

На следующее утро его отряд совершил атаковал позицию, удерживаемую британской Южноафриканской лёгкой кавалерией. Говорили, как описывает это мой знакомый, что командовал ею лейтенант У.Ч. Ещё раньше с другого фланга многочисленный отряд буров напал на англичан, но вскоре встретил противостояние и отступил, теснимый назад, почти полностью осаждённый и находящийся под угрозой уничтожения.

В решающий момент отряд Меллемы напал на врага с тыла. Англичане были застигнуты врасплох, раскололись и рассеялись под ударами, наносимыми одновременно с двух направлений. То место перешло под власть буров.

Одного, другой мой, тот, «другой», получил огнестрельное ранение и попал в плен. Мой знакомый написал, что его, скорее всего, как военнопленного, перевезут в Англию. В последние дни он не переставал сожалеть о собственной глупости.

* Африкаанс – голландский язык, распространённый в Южной Африке.

** Сламейеры – иначе – малайцы-мусульмане – африканское название выходцев из Ост-Индии, изгнанных Компанией в Южную Африку, которые в основном были мусульманами.

Причина, друг мой, по которой я сообщаю всё это тебе, есть не что иное, как необходимость полноты картины по поводу тех вещей, которые не так широко освещаются в Ост Индии. Разве в газетах ты не читаешь о зверствах англичан и победах голландцев? С другой стороны, как говорит папа, английские ежедневные газеты сообщают о свирепости и насилии голландцев по отношению к коренному населению.

Однако до сих пор не было ни одной газеты ни в Англии, ни в Нидерландах или Ост Индии, которая бы писала о туземцах Южной Африки, не говоря уже о сламейрах.

И впрямь, странный этот мир, да?

Полагаю, яванским туземцам повезло несколько больше. Есть же несколько человек, которые высказались в их интересах. Да, пусть голоса их и были приглушены, потонув в бюрократическом шуме-гаме. Да и мы даже не попытались ещё заговорить и осветить как-то эту проблему. Давай как-нибудь в другой раз попробуем это сделать. Согласен?

Ну что ж, Минке, друг мой, не заставляй меня ждать от тебя письма слишком долго.

Мириам Де Ла Круа.

Письмо от Сары было иным. Она написала:

Если юфрау Магда Петерс не ведает о теории ассоциации, то мы вполне можем понять это. Даже мы с Мириам на самом деле не знали о ней ничего, за исключением лишь того, о чём сами тебе тогда рассказали. И не более того.

Я передала папе, что тебе тоже о ней ничего неизвестно. На что он расхохотался и сказал так: «Вы больше того и не узнаете. Для вас, старших учеников, и то уже слишком». После того, как пришло от тебя письмо, я доложила папе, что юфрау Магда Петерс, как оказалось, информацией по данному вопросу не обладает. Другие учителя тоже не сделали никаких пояснений. Возможно, им была неохота делать это, они намеренно сдерживали себя или действительно не знали. И знаешь, что сказал папа? Вот что: «Не каждому человеку на самом деле интересны вопросы колониальной политики, так же, скажем, как не каждому по душе кулинарное искусство. Более того, в наши дни вся Ост Индия верит в величие, авторитет, мудрость, справедливость и великодушие правительства. На обочинах нищие не мрут с голоду. И на улицах никого не истязают. И бродяг тоже защищают правительственные законы. Ни одного чужака не забивают камнями, только потому, что он чужак. Чужаки тоже находятся под защитой законов».

Есть ещё кое-что, что, я полагаю, тебе нужно знать. Вот как папа высказался насчёт тебя: «Такому парню, как он, следует продолжать учёбу в Нидерландах, поступить в университет. Возможно, ему будет лучше поступить на факультет права. Если даже у него не задастся учёба, он хотя бы будет понимать, что такое право в европейском смысле».

А как ты сам думаешь? Может ли туземец, скажем, выучиться европейской науке и стать учёным? Откровенно говоря, на этот счёт у папы были сомнения. Папа сказал, – ты только не сердись, как раньше, – «Духовное развитие туземцев ещё не достигло той же высокой степени развития, что у европейцев: здравый смысл у них слишком легко заглушает зов плотских страстей». Сама я не знаю, верно это или нет. Но оказывается, видимо, что всё именно так, особенно если поглядеть на ваши высшие круги. Тебе самому следовало бы подумать над этим. Каково твоё мнение?

Кроме того, есть ещё одна вещь, которую я должна сообщить тебе: одного из тех подопытных «кроликов» доктора Снука Хюргронье зовут Ахмад, он из Бантена.

Всё это я сообщаю тебе потому что, кто знает: может быть, доведётся в будущем вам встретиться, познакомиться и переписываться…

- Почему ты вздыхаешь? – вдруг спросила Аннелис.

- Горит.

- Что горит?

- Моя голова. В голове у меня всё горит. Вечно что-нибудь появляется. Нет времени даже передохнуть, а работы только прибавляется. Прочтёшь? – и я передал ей те письма.

- Но они не для меня, мас.

- Тебе следует знать.

Аннелис медленно и внимательно прочла письма.

- Кажется, ты многим людям нравишься. Жаль, что я не могу всего понять.

- Нет, меня не любят, Анн. Все только того и хотят, по-видимому, чтобы поучать меня.

- А разве плохо иметь учителей?

- И ты туда же, Анн! Иметь учителей – хорошо. Не бывает бесполезных знаний. Просто, похоже, им не терпится увидеть, как я стану важной персоной благодаря их помощи. А что, для себя они этого сделать разве не могут? Наводящие скуку учителя – это настоящее мучение, Анн.

- Если так, то можешь не отвечать.

- И это тоже неправильно, Анн. Я же прочитал их письма. Они написали, чтобы получить ответ.

Сара вообще зашла слишком далеко. Она без всякого стыда начала рассуждать о плотских страстях. Да ещё и ответа просит. Что ещё она захочет, чтобы я перед ней разделся? Даже в Европе такие вещи на публике не обсуждают. Это личное, скрытое от посторонних дело. Эти девицы Де Ла Круа переходят уже все границы!

Аннелис продолжила чтение. Видимо, её начал тревожить тот факт, что письма были от двух девушек-сестёр. Она положила оба листка на стол, аккуратно сложила их и вложила в конверты. Больше комментариев она не делала.

Мы довольно долго молчали.

- Анн, – сказал я. – Вижу, что ты уже идёшь на поправку.

- Благодарю за вашу заботу, мас доктор.

- Если так, то начиная с завтрашнего дня, Анн, тебе больше не нужен будет товарищ по комнате.

Она бросила на меня подозрительный взгляд.

- Ты ведь не собираешься вернуться в Кранган?

- Если ты всё ещё хочешь, чтобы я остался, то, конечно, нет, Анн.

Она нахмурилась. Взгляд её коснулся писем Сары и Мириам.

- Ты против того, чтобы вот так быть рядом со мной? – спросила она с нотками плача в голосе.

- Конечно нет, Анн. Нет, пока ты больна.

- Так мне нужно снова заболеть?

- Анн, что ты такое говоришь? – я в тот же момент вспомнил пояснение доктора Мартинета, уверенный, что не допустил по отношению к ней никакой грубости. И сразу прибавил, – ты должна полностью поправиться, маме очень требуется твоя помощь.

- Ты не против того, чтобы оставаться со мной вот так, даже если я не болею, мас? – тревожно спросила она.

- А что потом люди будут говорить?

- Что они будут говорить, мас?

- Вот как, Анн, позволь мне сказать тебе: сейчас с тобой всё в порядке. Если ты не хочешь, чтобы я уезжал, я, конечно, не стану возвращаться в Кранган, поверь мне. Я останусь здесь, с тобой, пока ты хочешь, но только не в твоей комнате. Итак, с завтрашнего дня, Анн, я буду жить и работать в своей комнате рядом с садом. Если почувствуешь себя одиноко, то сама можешь приходить туда. Это то же самое, не так ли?

- Если это то же самое, тогда к чему это? Пусть всё останется так, как есть. Оставайся здесь.

- Но подниматься на второй этаж всем, кроме тебя и мамы, запрещено. Разве не нужно соблюдать такой порядок? – Я произнёс ещё около двадцати фраз.

Она уже не прерывала меня. Только глаза её, казалось, смотрели куда-то далеко, всё дальше и дальше. Аннелис ревновала.

На следующий день я зашёл к Жану Марэ. Ещё дома я загодя подготовил ему вопрос про Южную Африку. Он молча выслушал меня, а затем сказал:

- Знаешь, Минке, я как европеец испытываю большой стыд из-за того, что был вовлечён в эти колониальные дела. Примерно так же, как тот незнакомый нам с тобой человек, о котором ты мне рассказал. Я принял участие в сражениях в Ачехе только потому, что раньше сомневался в том, что туземцы способны сопротивляться, а значит, и не будут сопротивляться. Оказалось, что они, напротив, оказали нам сопротивление, и причём хорошо, изо всех сил. Они проявляли мужество, как и европейцы во многих великих сражениях. Я испытал позор в Ачехе, Минке: новейшие европейские орудия войны использовались против безоружных людей. Раз ты спросил меня, я отвечу, но после этого не задавай мне больше таких вопросов, которые терзают мою совесть.

Стоявший на некотором расстоянии господин Телинга подслушивал наш разговор без нашего ведома, а потом подошёл и уселся за стол. Казалось, он так и ждёт повода вмешаться.

- Колониальные войны на протяжении последних двадцати пяти лет велись исключительно в интересах капитала, ради выживания самого капитала там, в Европе, которой важен рынок сбыта. Капитал стал могущественным, прямо-таки всемогущим. Именно он определяет, что следует делать всему человеческому сообществу сегодня.

- Война всегда была борьбой силы и хитрости, чтобы выйти из неё победителем, – встрял в разговор Телинга.

- Нет, господин Телинга, – возразил ему Марэ. – Никогда войну не ведут просто ради войны. Есть множество народов, воевавших не просто ради того, чтобы выйти победителями. Они выходили на поле боя и погибали, разорванные на куски, подобно ачехцам в наши дни… Им было, что защищать – что-то даже более ценное, чем жизнь и смерть или победа и поражение.

- Но итог всё равно один, Жан. Сила и уловка, чтобы выйти победителем.

- Это только последствия, господин Телинга. Ну, да ладно, если вы и впрямь придерживаетесь такого мнения. А теперь, сударь, предположите, что ачехцы выиграли, а голландцы проиграли, значит, Нидерланды станут собственностью Ачеха?

- Ачех никогда не сможет победить.

- Именно поэтому, господин Телинга. Сами ачехцы знали, что обязательно проиграют. Да и голландцы тоже, конечно, знали, что победят. Тем не менее, ачехцы всё равно выходили на поле боя. И воевали они не ради победы, в отличие от Нидерландов. Если бы они знали, что ачехцы ничуть не уступают им в силе, они не посмели бы пойти в атаку, не говоря уже о том, чтобы развернуть сражение. Проблема – ни в чём ином, как в подсчёте прибыли и убытков для капитала. Если бы всё дело было в одной войне, почему бы тогда Нидерландам не напасть на Люксембург или Бельгию, которые и поближе к ним будут, и побогаче?

- Ты француз, Жан, у тебя нет интересов в Голландской Индии.

- Возможно, но, по крайней мере, я сожалею, что участвовал в войне.

- Но, как и я, ты ведь не отказываешься получать свою пенсию?

- Да, точно так же, как и вы, господин Телинга. Но мне эта пенсия принадлежит по праву от тех, кто повёл меня на поле боя. Да и вы тоже. Я потерял ногу, а вы – своё здоровье. В этом весь результат войны в Ачехе для нас обоих. Но мы ведь не собираемся с вами ссориться, господин Телинга?

- Раньше в армии ты так не рассуждал, – обвиняющим тоном сказал Телинга.

- В армии я был в вашем подчинении. Сейчас – нет.

- Какой смысл от вашей ссоры? – вмешался я. – Я всего-навсего поднял вопрос про Южную Африку. Всего доброго!

Я навестил Магду Петерс. Она лишь покачала головой:

- О Южной Африке? Ты что же, собираешься стать политиком? – в свою очередь спросила она.

- Каково истинное значение политики, юфрау?

Она ещё раз покачала головой, посмотрев на меня так, как смотрит скорбящий человек. И мы оба вынужденно замолчали.

- Отложим это на потом, когда ты окончишь учёбу, и мы сможем спокойно побеседовать об этом. Сейчас пока не нужно. Попытайся сдать выпускные экзамены. У тебя и впрямь неплохие оценки. Тебе лучше всего будет сдать экзамены и закончить учиться. Не думай о другом. А кстати, Минке, верны ли слухи, – не знаю, кто их распускает, – что ты в настоящее время проживаешь с какой-то там ньяи?

- Верны, юфрау.

- Ты знаешь, каково общественное мнение на этот счёт?

- Конечно, юфрау.

- Тогда почему ты так поступаешь?

- Потому что место проживания не имеет значения. К тому же, та, кого все остальные называют «какой-то там ньяи», юфрау, на самом деле образованный человек, более того – моя учительница.

- Учительница? Чему же она тебя учит?

- Тому, как может самоучка, начавший с нуля, выучиться и стать на удивление выдающимся человеком.

- Чему же училась эта самоучка?

- Во-первых, управлять собой, а потом уже – и крупным предприятием.

- Не защищай себя, прикрываясь ложью.

- Полагаю, юфрау, я вам никогда не лгал.

- Никогда, за исключением нынешнего момента,– она поглядела на меня быстро моргающими глазами – признак того, что она серьёзно задумалась (по моим догадкам). – Не разочаровывай меня, Минке. Ты же образованный человек. Недостойно тебе вести себя так, словно ты никогда не ходил в школу.

- Я ответил вам как образованный человек, юфрау.

Беспокойство в её глазах начало утихать. Она снова быстро заморгала, но уже не выглядела так же забавно, как в прошлый раз.

- Постарайся объяснить мне, как ньяи может быть самоучкой. В европейском понимании этого слова. Ты же имел в виду это, так?

- По крайней мере, в моём понимании. Возможно, я и ошибаюсь, юфрау, но попробуйте приехать туда на досуге, к примеру, вечером. Я доставлю затем вас домой, юфрау. Хотя они на самом деле не принимают у себя гостей. Но вы, юфрау, будете моей гостьей.

- Хорошо, – ответила она, принимая мой вызов.

Я знал наверняка, что она непременно приедет.

- Хотели бы вы, юфрау, отправиться туда прямо сейчас?

- Хорошо. Тебе следует знать: мне нужна чёткая и полная информация, чтобы передать её учительскому совету. С тобой может однажды что-то случиться, Минке.

Итак, мы поехали. К пяти часам пополудни прибыли. Я провёл её в гостиную, предложил присесть, а сам стал наблюдать за выражением на её лице.

- Тут не так, как я вначале представляла себе, – прошептала она. – Такие же дома в Нидерландах и Европе. Так ты здесь живёшь?

Я кивнул.

- Нелегко иметь такой дом. Да и оставить его тоже… Знаешь, Минке, он похож на немецкие дома в Центральной Европе.

Тут её внимание отвлеклось на что-то. Я проследил глазами в том же направлении. В гостиную вошла Аннелис в чёрном бархатном платье.

- Анн, это моя учительница, юфрау Магда Петерс.

Аннелис подошла, поклонилась и с улыбкой протянула руку. Учительница моя, казалось, была одурманена увиденным. Сейчас она даже не моргала. Она встала и, застыв с открытым ртом, пожала протянутую ей руку.

- Аннелис Меллема, юфрау. Она только что оправилась от болезни. Анн, не могла бы ты позвать маму?

Аннелис поклонилась ещё раз и ушла, так и не сказав ни слова.

- Она как королева, Минке. У неё такое нежное лицо, словно у итальянских примадонн. Это дочь ньяи?

Я кивнул.

- Она, кажется, хорошо образована, такая утончённая, величественная. Это из-за неё ты живёшь здесь?

Отвечать я не стал. Ей самой придётся понять, что стоит за моим молчанием.

- По-видимому, это она – героиня твоего рассказа «Uit het schone Leven van ecu mooie Boerin».

- Да, юфрау, это действительно она.

- Примадонны из Италии и Испании, французские и русские балерины – и те не обладают такой же красотой, – сказала она, словно оплакивая собственную участь. Затем, так, как будто обращаясь к самой себе, – неудивительно, что так много людей говорит о креольской красоте. Очень жаль, конечно, но такое платье следовало бы надеть вечером.

Пришла мама в своей обычной одежде: белой кружевной блузке-кебайе и зелёно-красно-коричневой юбке-каине. Она протянула руку гостье.

- Юфрау, это мама, а это – моя учительница, мама. Юфрау Магда Петерс, преподавательница голландского языка и литературы. Мама не очень-то привыкла принимать у себя гостей, юфрау, – сказал я, принося извинения обеим сторонам, а также потому, что привёл сюда свою учительницу, не испросив прежде согласия у ньяи.

По-видимому, мама не была задета моей дерзостью, и заговорила первой:

- Как учёба у Минке, юфрау? Продвигается?

- Он мог бы достичь большего, если бы захотел, – вежливо ответила та.

- Мы и правда не привыкли к гостям, юфрау, – заметила мама на безупречном голландском. Но мы очень рады, что вы, юфрау, посетили нас.

- Мефрау, вообще-то, мой приезд сюда связан со школьными делами. Мы хотели бы точно знать: может ли Минке комфортно заниматься здесь своей учёбой.

- Он уезжает утром, а возвращается после полудня. Вечером он читает, занимается учёбой или пишет. Простите меня, юфрау, но я не привыкла, когда ко мне обращаются «мефрау», да я на самом деле и не мефрау. Хоть такое обращении и не точное, у меня на него нет права. Просто зовите меня ньяи, как делают все, потому что я и есть ньяи, юфрау.

Магда Петерс принялась часто моргать. Я мог ощутить сам, как она была потрясена, услышав просьбу женщины, стоявшей перед ней.

- Но ведь нет ничего плохого в том, чтобы называться мефрау. Это же не оскорбление?

- В этом нет ничего плохого, и это также не оскорбление. Только это несколько противоречит реальности, да и с законом расходится. Я и впрямь не замужем до сих пор. У меня есть только хозяин, которому я принадлежу. – В её голосе мне послышалась вся горечь её жизни, словно она направляла свой острый протест против всего человечества.

- Принадлежите?

- Да, так уж получилось, юфрау. Вы, как европейка, конечно же, содрогнётесь, услышав такое.

Мне стало неприятно слушать этот разговор. Данную встречу мама явно намеренно использовала для компенсации своих травм в прошлом. Беседа была неприятна как для слушающего, так и для говорящего.

- Но ведь рабство в Ост-Индии было отменено тридцать лет назад, ньяи! – отреагировала Магда Петерс.

- Всё верно, юфрау, до сих пор не было сообщений о нём. Но мне приходилось читать, что фактически оно существует в нашей Индии повсеместно.

- В отчётах миссионеров и евангелистов?

- Полагаю, что и моё положение такое же, как у рабов…

Магда Петерс довольно долго молчала. Затем быстро заморгала и сказала:

- Но мефрау не рабыня и не похожа на рабыню…

- Ньяи, юфрау, – поправила её мама. – Рабыня может жить в императорском дворце, но по-прежнему останется подневольной…

- Как объяснить то, что вы ощущаете себя подневольной?

Личная проблема, так долго скрывавшаяся в тайниках души ньяи, вдруг начала вылезать наружу в присутствии этой европейки, при этом протестуя, жалуясь, проклиная, моля о внимании, обвиняя и творя суд одновременно. Я слушал её с нарастающим беспокойством. Мой разум тут же начал искать предлог, чтобы побыстрее улизнуть. Тут ньяи и впрямь открыла «кран» своего прошлого:

- Один европеец, чистокровный европеец, купил меня у родителей. – В голосе её была такая горечь, которую не искупить было и пятью царскими дворцами.

- Он меня купил для того, чтобы я рожала ему детей.

Магда Петерс молчала. Я поспешно извинился и вышел. Пусть они сами выясняют отношения друг с другом. На втором этаже я обнаружил Аннелис, читающую у окна.

- Почему ты не спустилась, Анн?

- Дочитываю эту книгу.

- Зачем ты так торопишься дочитать её?

- Вообще-то я предпочитаю слушать твои рассказы. Ведь ты, мас, ещё не так много рассказываешь мне их, да? Только даёшь мне книги чужих авторов и велишь читать их. Ты ведь хочешь почитать мне сам, не так ли?

- Конечно.

Она опять углубилась в книгу. Но внезапно остановилась и повернулась ко мне:

- Зачем ты пришёл сюда, мас? Разве не запрещено входить на второй этаж?

- Я пришёл позвать тебя вниз, Анн. Юфрау хотела бы побеседовать с тобой.

Она не ответила, продолжив читать. Я подошёл ближе, погладил её по волосам. Она никак не отреагировала. Когда же я вытащил у неё из рук книгу, оказалось, что она даже не проследила за ней взглядом. Аннелис не читала. Она прятала лицо.

- Что с тобой, Анн? Ты сердишься на меня?

Ответа не было.

- Наверное, хороший рассказ читаешь.

Она опустила голову, и я почувствовал, как её плечи дрожат от еле сдерживаемого рыдания. Я привлёк её тело к себе. И тут она внезапно прильнула ко мне, обняла и навзрыд заревела.

- Что с тобой, Анн? Я ведь не обидел тебя, правда?

Не знаю, сколько мне пришлось рассыпать перед ней десятков, а может быть, сотен фраз, чтобы утешить её. Но она не говорила со мной, а лишь крепко обнимала, будто боялась, что я вырвусь и взмою в сине-зелёное небо…

Аннелис ревновала.

Послышался разговор двоих, приближавшихся к неплотно закрытой двери. Звуки из коридора второго этажа доносились всё яснее. Я услышал, как мама зовёт нас. Аннелис сама выпустила меня из объятий. Я высунулся поглядеть. Юфрау и ньяи поджидали меня у двери одной из комнат на этаже.

- Юфрау желает посмотреть на нашу библиотеку, Минке. Пойдём с нами, я покажу, – и она открыла комнату, которую я никогда не видел.

Эту комнату занимала библиотека господина Германа Меллемы. Такая же по размеру, как и комната Аннелис. Внутри были три шкафа с рядами книг в роскошных переплётах. В одном шкафу также стоял стеклянный ящичек, который, как оказалось, содержал коллекцию курительных трубок господина Меллемы. Вся мебель в комнате было чистой, без единого пятнышка грязи и пыли. На полу ковра не имелось, он был выложен обычными досками, не паркетом. Полировки на нём тоже не было. Стоял только один стол и рядом – стул и кресло. На столе стоял канделябр из белого металла с четырнадцатью свечами. Также на столе лежала раскрытая книга, которая оказалось просто журнальной подшивкой.

- Эта комната замечательная, такая чистая и тихая, – отозвалась Магда Петерс, устремив взгляд в стеклянное окно, из которого открывался вид во двор. – Очень красиво! – затем она подошла к столу, с которого взяла пачку журналов. Ни на кого не глядя, спросила, – А кто читает этот путеводитель по Индии, Indische Gids?

- Это моё чтение перед сном, юфрау.

- Перед сном? – она посмотрела на ньяи, широко раскрыв глаза.

- Доктор рекомендует мне побольше читать перед сном.

- Вам, ньяи, тяжело засыпать?

- Да.

- Давно вы страдаете от этого?

- Больше пяти лет, юфрау.

- Вы из-за этого не заболели, ньяи?

Мама лишь покачала головой и улыбнулась.

- Тогда что вы искали в этих журналах?

- Это просто ради того, чтобы я могла заснуть.

- Что ещё вы читаете на ночь, ньяи? – она словно допрашивала её, как прокурор.

- Всё, что угодно, что попадётся под руку, юфрау. У меня нет выбора.

Магда Петерс снова быстро заморгала.

- А что вам больше нравится из всего этого, ньяи?

- То, что я могу понять, юфрау.

- Вам знакома теория ассоциации Снука Хюргронье, ньяи?

- Извините, – мама взяла журналы из рук учительницы, полистала страницы в поисках какой-то одной определённой, затем показала Магде Петерс.

Моя учительница бросила краткий взгляд, кивнула и посмотрела на меня:

- Почему ты вынес эту теорию ассоциации на школьный диспут? Не лучше ли было сначала осведомиться об этом у ньяи?

- Я просто хотел узнать побольше, – ответил я, хотя никогда и не знал даже, что в этом доме имеется библиотека, а также журнал, опубликовавший эту статью.

Теперь Магда Петерс принялась рассматривать книги в шкафах. Большинство составляли подшивки журналов в красивых переплётах. Она словно хотела проверить, что находится в голове у ньяи. Но как оказалось, её особо не заинтересовали темы: животноводство, земледелие, торговля, лесное хозяйство и лесозаготовки. Далее были подшивки женских журналов и изданий общего плана из Голландской Индии, Нидерландов и Германии. Она просто обвела взглядом большую часть библиотеки. Затем снова вернулась к ряду подшивок колониальных журналов и ненадолго задержалась у мировых произведениях литературы в голландском переводе.

- Но здесь нет голландской литературы, ньяи.

- Мой господин не особо ею интересуется, кроме, разве что фламандских писателей.

- Если так, значит, вы, ньяи, читаете фламандские книги?

- И их тоже.

- Позвольте спросить, почему господин Меллема не любит голландскую литературу?

- Не знаю, юфрау. Хотя однажды он сказал, что она слишком мельчать стала, нет в ней духа, огня нет.

Магда Петерс откашлялась и проглотила слюну. Больше вопросов она задавать не стала. Снова обратила внимание на всю библиотеку, словно пытаясь составить себе впечатление. Она составила себе краткую картину культурного уровня семьи мамы – семьи, о которой в последнее время в моей школе много чего говорили.

- Могу я поговорить с Аннелис Меллемой?

- Анн! Аннелис! – позвала мама.

Я пошёл в её комнату и застал её всё так же сидящей у окна. Взгляд её рассеянно глядел вдаль, на горы и леса.

- Ты не хочешь спуститься, Анн?

Она по-прежнему хмурилась и не ответила.

- Ладно. Тогда просто оставайся в комнате, Анн. – И я ушёл, оставив её одну.

- Анн! – снова мягким тоном позвала мама.

- Она пока неважно себя чувствует. Простите, юфрау, она только недавно отправилась от болезни.

Обе женщины спустились со второго этажа на веранду, продолжая оживлённо беседовать. Я не знаю, о чём именно. Час спустя я отвозил на той же повозке свою учительницу домой, в Сурабайю. Она попросила меня присесть рядом на минуту. Однако в пути она не разговаривала.

- Во-первых, Минке, скажу, что, увидев эту семью, мне хотелось бы заезжать к ним почаще. Эта твоя мама и впрямь необыкновенная женщина. И её одежда, и внешний вид, и то, как она ведёт себя. Душевная организация у неё слишком сложна. Она с головы до ног яванка, за исключением кружев на её кебайе и голландского языка. Её сложный духовный мир уже близок Европе – продвинутой и светлой её части. Знает она много, даже, пожалуй, очень много для туземки, а тем более женщины. Она действительно достойна быть твоей учительницей. Но только в тоне её, в словах, что она произнесла, присутствовал какой-то отзвук мести. Мне тяжело было переносить это. Если бы не эта её мстительность, она была бы по-настоящему блестящим человеком, Минке. Я впервые встречаю такого человека, да ещё и женщину, что не желает смириться со своей судьбой. – Она глубоко вздохнула. – Удивительно, насколько высоко у неё развито правосознание!

Я просто молчал. Было кое-что непонятное для меня. Потом при случае спрошу Жана.

- Это напоминает сказки «Тысячи и одной ночи». Ты смотри: она считает, что ей больше подходит обращение «ньяи». Думаю, что это просто ради того, чтобы оправдать свою мстительность. Да, действительно, ньяи – наиболее подходящее определение для наложницы белого человека. Ей не по душе, когда с ней обращаются мягко. И она продолжает твёрдо придерживаться своего статуса, но с величием, приправленным мстительностью.

Я по-прежнему не вмешивался. Казалось, что она представляет маму как литературный персонаж, описывая своего персонажа перед классом.

- Это человек, который привык отдавать приказы, Минке, и уделять всему должное внимание. Она сможет управлять и гораздо большим предприятием. Я никогда не встречала таких деловых женщин. Даже выпускники высшего коммерческого колледжа – и те не сумели бы справиться. Правильно ты сказал – она удачливая самоучка. Мы даже поговорили о делах её хозяйства. О боже! – тут она щёлкнула языком. – Вот что такое исторический скачок, Минке, для туземного человека. Боже, боже, ей следовало бы жить в следующем столетии. Боже!

Я всё ещё слушал её.

- А что касается литературы и языка, то этому, конечно, ей следовало бы поучиться у тебя, хотя и в этом она не менее поразительна. И знаешь, что в ней поражает больше всего? У неё хватает смелости высказывать собственное мнение! Хотя мнение это и не всегда бывает верным. Она не боится ошибок. Непреклонная и умеет учиться на своих ошибках. О боже!

Я продолжал следить за потоком её слов, не прерывая.

- Мне бы хотелось написать об этой необыкновенной личности. Но очень жаль – я не умею так же писать, как ты, Минке. Она верно тогда подметила: нет вдохновения, огня нет. Желание написать только есть у меня – одно только желание, не более. Счастливый ты, умеешь писать. А что касается этой ассоциации, Минке, то она бесцельно развалится из-за одной такой туземной женщины, как она, эта мама. Если здесь, в Нидерландской Индии, найдётся тысяча таких же туземцев, как она, Минке, то голландцам придётся сматывать отсюда удочки. Может, я и преувеличиваю, но это всего-навсего первое впечатление, и каким бы важным оно ни было, вполне возможно, что оно окажется неверным.

На минуту она замолчала, сделав ещё один глубокий вдох. Теперь она уже не так нервно моргала.

- Она может достичь ещё большего. Но жаль, что подобный человек не может жить посреди своих же соплеменников. Подобно метеору, что в одиночестве мчится в бесконечном пространстве, и неизвестно ещё, где приземлится – на другой планете или здесь, на земле, а может, и вовсе исчезнет в бескрайней вселенной.

- Как вы хвалите её, юфрау!

- Это потому, что она – туземка, да ещё и женщина, и к тому же и впрямь потрясающая.

- Тогда прошу, юфрау, приезжайте сюда время от времени.

- Сожалею, но это невозможно.

- Хотя бы в качестве моей гостьи.

- Невозможно, Минке.

- Да, мама и впрямь постоянно занята.

- Не из-за этого. Кажется, я не понравилась твоей примадонне, Минке. Прости. И спасибо тебе за приглашение. Она очень любит тебя, Минке, эта примадонна. Счастливый ты. Теперь я понимаю, что означают все эти сплетни о тебе.

14

В Вонокромо я чувствовал себя спокойно. Роберта до сих пор не было видно. Мама и Аннелис внимания на это не обращали. Тем не менее, это не означало, что я занял его место, и я прилагал все усилия, чтобы произвести впечатление на остальных людей, посторонних, что я не бандит какой-то, и быть им не собираюсь. Я – всего лишь гость в этом доме, который может уехать в любую минуту.

Вечером после уроков я намеренно не стал писать. После перерыва у меня было сильное желание продолжить заниматься. Даже не знаю, почему сейчас я так усердно учился. Мне хотелось делать успехи в школе, продвинуться. И уж точно не по наущению моей семьи или Аннелис.

Побуждение такое было у меня не из-за писем матери, в которых она всегда спрашивала, не бедствую ли я. На её четвертое письмо я ответил тем, что в средствах не стеснён, и что те деньги, что мне выделяли каждый месяц, лучше было бы тратить на моих младших братьев и сестёр.

Самым трудным делом было вести переписку. Все по-прежнему использовали мой старый адрес – дом Телинги. И лишь письма от Мириам и Сары приходили по адресу в Вонокромо. Использовать этот адрес они стали первыми. Я никогда не спрашивал, откуда они получили его.

Сегодня вечером я решил сразу три задачи по алгебре. Часы с маятником пробили девять. Как только эхо стихло, в мою дверь постучали. И прежде чем я успел ответить, вошла Аннелис.

- Разве, по правилам, ты не должна лежать в постели ровно в девять? – сделал я ей замечание.

- Мне больше не хочется спать, раз теперь ты, мас, больше не занимаешься в моей комнате.

- Ты стала ещё более капризной, Анн… – и тут – Фу! Как только доктор Мартинет мог справляться с такой трудной пациенткой? Я знал наверняка: она и впрямь не уляжется, пока её воля не будет выполнена на все сто процентов.

- Давай пойдём наверх. Ты расскажешь мне историю, как обычно, пока я не засну.

- У меня и историй-то уже нет.

- Не делай так, чтобы я из-за этого не могла заснуть.

- Зато у мамы много историй, Анн.

- Твои истории всегда лучше, – и она закрыла все мои книги и потянула меня за собой.

Доктор, послушный своей пациентке, покинул веранду, поднялся на второй этаж, пройдя мимо комнаты мамы и библиотеки, и снова оказался в её комнате. Эти несколько последних дней я уже не укрывал её одеялом и не опускал над пологом москитную сетку. Как только она стала поправляться и выглядеть более здоровой, то должна была делать это сама.

Она подошла прямо к постели и легла, сказав:

- Накрой меня одеялом, мас.

- Ты собираешься так капризничать и дальше? – запротестовал я.

- Ну, рассказывай. Не стой ты так. Присядь, как обычно.

И я уселся на край матраса, не зная, что делать рядом с этой богиней красоты, что уже начала выздоравливать.

- Начинай же рассказывать что-нибудь красивое. Что-то получше «Острова сокровищ» и «Похищенного», Стивенса, и «Нашего общего друга», Диккенса. Все эти истории беззвучны, мас.

Сколько же мне приходится уступать ей ради её же выздоровления!

- Какую историю, Анн? Яванскую или европейскую?

- Какую сам захочешь. Я так соскучилась по твоему голосу, твоим словам, которые ты произносишь близко к моим ушам, так что слышно твоё дыхание.

- А на каком языке? Голландском или яванском?

- Теперь ты стал привередой, мас! Рассказывай уже!

И я начал искать историю. К этому я был не готов. Не могла же она просто так взять и прийти мне в голову! Вначале я вспомнил легенду о любви между царицей, женой сусухунана* Амангкурата четвёртого, и Раденом Сукрой. Но очень жаль, что она была слишком мрачной, а значит, определённо не пошла бы на пользу её здоровью. Как сказал доктор Мартинет: вы должны рассказывать ей хорошие истории, в которых нет ничего страшного. Это дитя и правда удивительное, сказал он ещё, хоть и развивалась нормально в физическом и интеллектуальном плане, но психика у неё по-прежнему как у ребёнка лет десяти. Будьте ей хорошим врачом. Только вам под силу вылечить её. Стремитесь, чтобы она вам полностью доверяла. Она мечтает о какой-то красоте, что просто не существует в этом мире. Возможно, это из-за того, что её слишком рано заставили взять на себя ответственность. Она томится по свободе без ответственности. Минке, нельзя, чтобы такая бесподобная красота угасла. Постарайтесь. Если вам удастся стать для неё тем сосудом, в который она выльет свои чувства, доверится вам, тогда вы сможете укрепить её уверенность в себе. Так что постарайтесь.

Я принялся рассказывать историю наобум. Чем закончится данная история, я тоже пока не знал. Героев её я наугад стяну по ходу дела. И пусть каждый из них и закончит свою историю.

- В одной далёкой, очень далёкой стране… – начал я. – Тебе комары не досаждают?

- Нет. А как комары попали в ту далёкую страну? – она засмеялась, и зубы её засверкали при свете свечи. Голос её беззаботно звенел.

- В той далёкой, очень далёкой стране не было комаров, как здесь. Не было и ящериц, ползающих по стенам, которые ловили их. Там было чисто. Та страна была чистой, очень чистой.

Взгляд её, как всегда, упал на меня. Глаза её были блестящими и мечтательными, как тогда, во время болезни.

- Земля в той стране было плодородной, и всегда шёл дождь. Там всё росло, что бы ни сажали. Вредителей там тоже никогда не было. Не было бедности и болезней. Все жили весело и счастливо. Каждый умел и любил петь, танцевать. У каждого была своя лошадь: белая, гнедая, вороная, каурая, буланая, голубая, розовая, пегая… Ни одной крапчатой.

- Хи-хи-хи… – Аннелис подавила смешок. – Надо же: голубые лошади! – тихо сказала она про себя.

- И жила в той стране одна бесподобно красивая принцесса. Кожа у неё была словно бархат, цвета слоновой кости. Глаза её блестели, как пара утренних звёзд. Никто даже не мог смотреть в них слишком долго. Защищала те утренние звёзды пара бровей, по густоте напоминающие лес, что растёт по ту сторону холма. Стан её был идеален – предмет мечтаний любого мужчины. И все жители страны любили её. Голос её был нежным, завораживающим любого, кто слышал его. Когда она улыбалась, то могла поколебать веру любого мужчины, даже праведника. А когда смеялась, то белые зубки её сверкали, даря надежду любому поклоннику. Если же она сердилась, то взгляд её становился сосредоточенным, и к лицу приливала кровь… Удивительно, но тогда её красота становилась ещё более завораживающей.

- Однажды она гуляла по парку, сидя верхом на белой лошади…

* Сусухунан – титул правителя Матарама и Суракарты.

- Как её звали, мас, ту принцессу?

Я ещё не придумал ей имя, так как не знал, где же именно происходила эта история: в Европе, Индии, Китае или Персии, и потому продолжил:

- …все цветы склонили свои головки, согнули стебельки, пристыженные тем, что уступали ей по красоте. Они побледнели, теряя свою форму и окраску. И лишь когда принцесса проехала мимо, они вновь выпрямились, поглядели на солнце и пожаловались: «О великий бог солнца, за что же мы так опозорены? Разве ты прежде не велел сойти на землю нам – твоим самым прекрасным созданиям в этом мире? Ты приказал нам служить украшением жизни человека. Почему же сейчас нашёлся кто-то более прекрасный, чем мы?»

… Великий бог солнца устыдился этих жалоб и тут же скрылся за густыми облаками. Подул ветер и закачал все унылые, опечаленные цветы. Вскоре пошёл дождь, от которого поникли их разноцветные лепестки.

- Принцесса продолжила свой путь, не обращая внимания на то, что происходило за её спиной. Дождь и ветер даже не могли найти в себе силы потревожить её. А те, кто встречал её по дороге, останавливались, чтобы полюбоваться ею…

Я заметил, что Аннелис сомкнула веки. Тогда я взял метёлку, лежавшую рядом с кроватью, и отогнал комаров, собираясь затем опустить москитную сетку.

- Мас, – позвала она, открыв глаза и схватив меня за руку, мешая мне исполнить задуманное.

Я снова сел. История прервалась. И я стал торопливо искать связку.

- Да, принцесса та ехала дальше на своей лошади. Все те, кто замечал её, думали, какими бы счастливыми стали, если бы боги превратили их хотя в лошадь этой принцессы. Однако самой принцессе чувства их были неизвестны. Она не считала, что отличается от всех остальных, ведь она никогда не чувствовала себя красивой, а уж тем более – бесподобной.

- Как звали ту принцессу?

- А?

- Имя, … её имя, – настаивала она. – Разве её звали не Аннелис?

- Да-да-да, её звали Аннелис, – и тут моя история свернула на неё. – У неё были разнообразные наряды. Но больше всего ей нравилось вечернее платье из чёрного бархата, которое она носила постоянно.

- Ах!

- Эта принцесса лелеяла мечту о прекрасной любви, более прекрасной, чем та, которую прославляли в легендах о богах и богинях в небесной обители. Она тосковала по принцу – славному, красивому, храброму, более величественному, чем сами боги, который когда-нибудь придёт к ней. И вот однажды это случилось. Перед ней появился принц, о котором она так долго мечтала. Он и впрямь был хорош собой, молодцеват, только вот собственного коня у него не было. Он даже не умел держаться в седле.

Аннелис захихикала, как будто её щекотали.

- Он приехал на взятой напрокат двуколке с извозчиком. На поясе у него меча тоже не было, так как ему никогда не доводилось воевать. При нём были лишь карандаш, перо и бумага.

Аннелис снова засмеялась, но как-то сдавленно.

- Почему ты смеёшься, Анн?

- А того принца звали случайно не Минке?

- Да, точно: Минке.

Аннелис закрыла глаза. Её рука всё ещё держала мою, словно она боялась, как бы я не ушёл.

- Тот принц появился, вошёл во дворец принцессы, словно только что выиграл в сражении. Они оба непринуждённо побеседовали, и принцесса тут же в него влюбилась. Да и могло ли быть иначе?

- Нет, – возразила Аннелис, – сначала принц поцеловал её.

- Да, точно, принц чуть не забыл. Он сначала поцеловал её, а она пожаловалась матери. Пожаловалась не для того, чтобы её мать отругала принца. Наоборот – она наябедничала только для того, чтобы мать оправдала принца. Но её мать не проявила никакого интереса.

- На этот раз ты рассказываешь историю наугад, мас. Её мать не стала это игнорировать, скорее она рассердилась.

- Это правда, что её мать рассердилась? И что же она сказала?

- Она сказала: Зачем ты жалуешься? Разве ты сама не надеялась, не ждала того, что он тебя поцелует?

На этот раз уже я не смог сдержать смеха. Но, чтобы не обидеть её, поспешно продолжил свой рассказ:

- До чего же глупый этот принц. Он сам дважды сел в калошу. Да, принцесса и в самом деле надеялась и ждала, когда он её поцелует.

- Это неправда! Она не надеялась и не ожидала. Даже не предполагала такого. Явился принц – верхом ездить не умеет, даже лошадей боится. Вот он явился и вдруг – поцеловал её.

- А принцесса не возражала. Да ещё и сандалию одну потеряла.

- Неправда! Ах, да ты всё врёшь, мас! – она сильно потянула меня за руку, протестуя против искажённого изложения истины.

И я упал в её нежные объятия. Сердце моё вдруг сильно забилось, как море под силой западных ветров. Вся кровь прилила к голове, лишая сознания и заставляя забыть о своём врачебном долге. И я сам ответил на её объятия. Я чувствовал её прерывистое дыхание, как и собственное, хотя, возможно, это я задыхался, хоть и не осознавал этого. Весь мир, природа, казалось, исчезли в небытии. Всё, что существовало – это только она и я, над которыми довлела некая сила, превратившая нас в пару первобытных зверей.

Мы лежали без сил, пытаясь отыскать что-то, уже потерянное для нас. Вся вселенная внезапно превратилась в бессмысленную тишину. Биение сердца стихало. Чёрные сгустки стали появляться из пространства внутри меня. Что всё это?

Аннелис снова взяла меня за руку. Мы молчали. Лежали тихо-тихо, словно между нами была вражда. Вражда?

- Ты сожалеешь, мас? – спросила она, когда я сделал выдох.

Я сожалел: образованный человек, которому было поручено быть её доктором, и так повёл себя. Чёрные сгустки внутри меня всё больше неистовствовали. Но было и ещё какое-то сожаление, возникшее помимо моей воли.

Аннелис требовала ответа. Она села и принялась трясти меня, повторяя свой вопрос. Я даже никогда не предполагал, что она настолько сильная. Моим ответом был только ещё более длинный вздох. Она приблизила ко мне лицо, чтобы убедиться. Я знал – ей нужен мой ответ.

- Говори же, мас,– потребовала она.

Не глядя на неё, я спросил:

- Это ведь правда, Анн, что я не первый мужчина у тебя?

Она стала сопротивляться и бросилась на кровать. Повернулась лицом к стене, отвернувшись от меня, и стала тихо всхлипывать. Я же не испытывал сожаления от того, что задал ей этот мучительный вопрос. Она всхлипывала по-прежнему, но я не реагировал.

- Ты жалеешь, мас, ты жалеешь, – теперь она уже перешла на плач.

Я снова осознал свой врачебный долг.

- Прости меня, – я провёл рукой по её густым волосам, точно так же, как она гладила гриву своей лошади. Это её немного успокоило.

- Я знала, – с трудом выдавила она из себя, – что однажды тот мужчина, которого я полюблю, спросит это у меня. – Она ещё больше успокоилась и продолжала, – я собрала всё своё мужество, чтобы принять этот вопрос, быть готовой встретить его лицом к лицу. Но я всё ещё боюсь. Боюсь, что ты бросишь меня. Ты бросишь меня, мас? – она по-прежнему сидела ко мне спиной.

- Нет, любимая моя Аннелис, – утешал её доктор.

- Ты женишься на мне, мас?

- Да.

Она снова заплакала. Очень тихо. Плечи её при этом сотрясались. Я ждал, пока она успокоится. Всё ещё сидя спиной ко мне, она произнесла с запинкой, очень тихо, почти шёпотом:

- Жаль, мас, что это… не ты…, не ты был первым мужчиной. Но это было не по моей воле: я не могла избежать той беды…

- Кто бы тем, первым? – холодно спросил я.

Некоторое время она молчала, не отвечая.

- Ты будешь мстить ему, мас?

- Кто он?

- Это так стыдно, – она всё так же сидела спиной ко мне.

Медленно, но осознанно я начал понимать: я ревную.

- Это то животное! – она стукнула о стену. – Роберт!

- Роберт?! – злобно переспросил я. – Сюрхоф? Как такое возможно?

- Не Сюрхоф, – она снова ударила кулаком по стене.– Это не он. Меллема!

- Твой старший брат? – я в ошеломлении присел.

Она снова заплакала. Я резко дёрнул её, так, что она упала навзничь. Она быстро закрыла лицо руками. Лицо её было мокрым от слёз.

- Ложь! – обвиняющим тоном бросил я, словно уже имел полное право так вести себя с ней.

Она только покачала головой, по-прежнему не отрывая рук от лица. Я отдёрнул её руку, но она сопротивлялась.

- Не закрывай лицо, если не лжёшь.

- Мне стыдно перед тобой. И перед собой тоже стыдно.

- Сколько раз это было у тебя?

- Один. Правда, один. Это был ужасный инцидент.

- Ложь!

- Убей меня, если я лгу! – твёрдо ответила она. – Скоро ты узнаешь, как это произошло. Какой мне смысл жить, если ты не веришь мне?

- Кто ещё был у тебя, кроме Роберта Меллемы?

- Никто. Только ты.

Я отпустил её, и, ошеломлённый, принялся обдумывать то, что она рассказала. Неужели таков моральный уровень в семьях ньяи? Я почти что ответил себе «да». Но тут в голове вновь послышался голос Жана Марэ: образованный человек должен быть справедливым, начиная с собственных мыслей. И я представил себе Жана Марэ, указывающего на меня пальцем и порицающего: твой собственный моральный уровень ничуть не выше, Минке. И мне стало стыдно за себя. Она, Аннелис, не хуже тебя, Минке.

Мы оба довольно долго молчали. Каждый из нас был занят тем, что происходило в его сердце. Затем послышались её слова:

- Мас, позволь мне рассказать тебе сейчас об этом, – теперь её голос звучал спокойно.

Ей нужно было защитить себя в моих глазах. Теперь всхлипывания сменились решимостью. Лишь глаза свои она закрывала правой рукой.

- Я до сих пор помню и тот день, и месяц, и год, когда это случилось. Ты можешь увидеть – это подчёркнуто красным в настенном календаре. Примерно полгода тому назад. Мама велела мне поискать Дарсама. Говорили, что он где-то в деревне. И я отправилась на его поиски верхом на своей любимой лошади. Я въезжала в одну деревню за другой и выкрикивала его имя. Жители деревень были заняты тем, что помогали мне в поисках. Я не могла его найти.

Потом кто-то сказал мне, что он сейчас в поле – проверяет, как идёт посадка арахиса. Я повернула в сторону насаждений арахиса на суходольном поле. Но его и там не было. Хоть там и не было высоких деревьев, я его всё равно не видела. Его одежду – всегда чёрную – можно без труда заметить. Но его, и правда, нигде не было.

Один мальчик, которого я встретила по дороге, сказал мне, что он по ту сторону болота. Вот тогда мне и пришло на память: он как раз готовит новый испытательный участок под поле, там ещё имелись густые заросли. Планировалось, что тот участок будет засажен люцерной и ячменём для нового скота, заказанного мамой из Австралии. То место было скрыто из поля зрения, так как снаружи его загораживал тростник. Ты помнишь те оставшиеся заросли тростника, куда я не захотела тебя водить?

- Да, – и перед моими глазами вырос плотный и высокий тростник. Она тогда действительно отказалась туда идти. Я даже ещё помню, как она задрожала.

- Я повернула туда лошадь, продолжая звать Дарсама с этой стороны болота. Никто не ответил. Я поехала по тропинкам среди зарослей тростника. Тут и повстречала Роберта…

- Анн, – сказал Роберт, как-то странно глядя на меня. Он отбросил своё ружьё и вереницу яванских чирков, которых поймал тем утром. – А Дарсам только что проходил здесь, – сказал он. – Он говорил, что должен встретиться с мамой: забыл, что должен был ещё в девять быть у неё. На два часа опоздал.

Благодаря этому объяснению я почувствовала облегчение.

- И много у тебя добычи сегодня утром? – спросила я. Он поднял связку чирков и показал мне.

- Да так, ничего, Анн, – сказал он. – Как обычно. Но сегодня мне попался один удивительный зверь. Спустись-ка.

Он отошёл на несколько метров и подобрал тушу дикой кошки с чёрной шерстью. Я спустилась с лошади.

- Это не простая кошка, – сказал он. – Видимо, она называется камышовый кот.

Я погладила мягкую шерсть его жертвы, которой он нанёс удар по голове.

- Я на самом деле даже не стрелял в него. Он спал себе под деревом, и я его всего раз ударил палкой, и он околел.

Его грязная рука схватила меня за плечо, и я сказала ему что-то, рассердившись. Тут он набросился на меня, мас, словно взбешённый буйвол. Потеряв равновесие, я повалилась в заросли тростника. Если бы в тот момент там находился острый стебель тростника, он бы проткнул меня насквозь. Он навалился на меня. Одной рукой подхватил меня, одновременно зажав мне рот. Я уже знала, что он убьёт меня, и начала бороться, царапая ему лицо руками. Но сопротивляться его мощным мускулам у меня не было сил. Я пыталась позвать на помощь маму и Дарсама. Но мой голос не был слышен за его ладонью. Тогда-то я и поняла предостережение мамы: не приближайся к своему старшему брату. И мне стало ясно, что уже поздно. Мама уже давно намекала, что он, возможно, жаждет получить папино наследство.

Потом стало ясно, что он собирается изнасиловать меня, прежде чем убить. Он разорвал на мне одежду, по-прежнему сжимая мой рот. Тут моя лошадь громко заржала. Как же я просила в тот момент лошадь помочь мне! Я переплела обе ноги, как канат, но он разжал их своими сильными коленями. Уже было невозможно предотвратить тот несчастный случай. Несчастный случай, мас. – Она довольно долго молчала. Я не прерывал её, только переводил всё рассказанное ей в образы своего воображения.

- Лошадь снова заржала, подошла и укусила Роберта за ягодицы. Мой брат взвыл от боли и вскочил на ноги. Лошадь преследовала его по пятам ещё некоторое время. Он пустился наутёк из зарослей тростника. Я подхватила его ружьё и тоже понеслась. Я выстрелила в него, но не знаю, попала или нет. Издали я могла только рассмотреть его брюки, которые были в крови, – кровь вытекала из раны, куда его укусила лошадь.

Я отбросила ружьё. У меня ныло и болело всё тело. Во рту стоял солёный привкус крови. Больше не было сил, даже чтобы взобраться на спину Бавук. Уже приближаясь к деревне, я вынуждена была сесть на лошадь, чтобы хоть так прикрыть порванную одежду.

- Аннелис! – воскликнул я и обнял её. – Я верю тебе, Анн! Я верю!

- Твоё доверие – цена моей жизни, мас. Я с самого начала знала это.

Мы снова довольно долго молчали. Тогда-то и зародилось у меня сомнение в послании доктора Мартинета. Она и так уже достаточно взрослая. И знает, как защищать себя, даже если это и не удаётся сделать. Ей известно значение и смерти, и доверия.

- Ты не стала жаловаться маме?

- А какой в этом толк? Положение наше от этого лучше не стало бы. Если бы мама узнала, Дарсам почти наверняка расправился бы с Робертом, и тогда погибли бы все. И мама. И я. Людям перестала бы нравиться наша ферма. А наш дом стал бы прибежищем дьявола.

Последние свои слова она произнесла с сильной решительностью. Но внезапно вся эта сила иссякла: она обняла меня и снова заплакала.

- Правильно я поступила или нет, мас?

Я обнял её в ответ. И вдруг сердце моё заколотилось под натиском ветра, подувшего с востока. Всё повторилось снова, заставив нас стать парой первобытных животных, а потом опуститься на кровать без сил.

Теперь уже чёрные сгустки не наполняли пространство внутри меня. Мы обнялись и лежали, словно деревянные марионетки. Аннелис сразил сон.

Уже засыпая, я смутно ощутил, как в комнату вошла мама, задержалась на миг у постели, отогнала комаров и пробормотала:

- Обнялись, будто два краба.

То ли наяву, то ли в дрёме, я почувствовал, как она укрыла нас одеялом, опустила москитную сетку, потушила свечу, а затем вышла, прикрыв за собой дверь.

15

Школьные товарищи продолжали сторониться меня. Единственным, кто начал подходить и общаться со мной, был ни кто иной, как Ян Дапперсте. Всё это время он был моим почитателем и считал меня «рождённым в мае»*, которому всегда везло, и не знающим провала.

Он прилежно учился, хотя его оценки были ниже, чем у меня. От меня же он каждый учебный день получал на карманные расходы. Возможно, благодаря этим карманным расходам он относился ко мне как к своему старшему брату. Мы учились в одном классе.

Ян Дапперсте всегда сообщал о слухах обо мне, витавших в школе. Потому-то мне было известно обо всех злокозненных поступках Сюрхофа, направленных против меня. От него же я узнал о том, что Сюрхоф наябедничал обо мне господину директору. Какая разница – думал я. Если вы и впрямь хотите исключить меня, то пожалуйста. В этой школе я уже ничего не смогу достичь. В другой школе? Возможно, и смогу, если буду обладать полной свободой.

Однажды господин директор и впрямь вызвал меня к себе на ковёр, спросить, чего это я так затих, и отчего мои одноклассники невзлюбили меня. Я ответил ему, что люблю всех, но не могу всех заставить себя любить.

- Но ведь, конечно, есть веская причина, отчего ты им не по душе, – сказал он.

- Конечно, есть, господин директор.

- И какая же? – снова спросил он.

- Я действительно не знаю, – ответил я. – Знаю только, что за моей спиной есть слухи, и распускает их Роберт Сюрхоф.

- Это потому, что ты больше уже не один из них. Они не воспринимают тебя как часть самих себя или равного им.

Я тут же понял: это знак того, что меня исключат. Ладно, к этому я уже готов. Но нечего дрожать от страха. Не смогу продолжить учёбу – ничего страшного. В конце концов, учёба – это просто графа в моём ежедневном распорядке дня. И если можно добиться прогресса в учёбе – хорошо, а если нет – тоже ничего.

- Мы надеемся, что ты сможешь исправить своё поведение. Ты будущий чиновник, ведь получаешь европейское образование. И тебе следует продолжить своё образование в Европе. Разве ты не хочешь стать бупати?

- Нет, господин директор.

- Нет? – он ещё пристальнее посмотрел на меня. Но только какой-то миг. – Ах, да, ты, наверное, хочешь стать писателем, раз уже начал писать. Или журналистом. Ладно, пусть так, но в этой жизни нужно вести себя достойно. Или мне стоит написать письмо господину бупати Б. или господину помощнику резидента Герберту Де Ла Круа?

- Если вы и впрямь считаете, что стоит написать обо мне, то, конечно, нет в том ничего зазорного.

- Значит, ты согласен с тем, чтобы я написал письмо?

- Для меня этот вопрос не имеет значения. Это ваше личное дело, господин директор. Это не имеет никакого отношения к моим делам.

* Рождённый в мае (Mei-kind), (голлад.) – означает счастливчик, везунчик.

- Не имеет? – он снова поглядел на меня, на этот раз более пристально. Затем удивился и с очевидным сомнением спросил, – а с кем я сейчас имею дело: с Минке или с Максом Толленааром?

- Это один и тот же человек, господин. Два разных имени у одной и той же личности.

Он отпустил меня и больше уже к себе не вызывал.

Юфрау Магда Петерс тоже казалась отстранённой, хотя и смотрела на меня по-прежнему дружелюбно. С ней я встречался только на уроках.

Господин директор временно приостановил школьные дискуссии.

Но что удивительно: что бы ни происходило, я ощущал себя теперь не зависящим больше ни от кого. Чувствовал в себе силы. Мои статьи читало всё больше людей. И публиковались они всё чаще, хотя за всё это время не принесли мне ни гроша. Если бы людям было известно, что я всего-навсего туземец, возможно, весь их интерес ко мне тут же рассеялся бы. Возможно также, что они почувствовали бы себя обманутыми. Всего-навсего какой-то там туземец! Но и к этому я уже был готов. Ян Дапперсте уже доложил мне о планах Сюрхофа разоблачить меня публично.

Вызов к господину директору школы был не единственным, наполнившим мою жизнь событиями в последнее время. Вскоре после этого Ян Дапперсте шепнул мне, что из редакции «S.M.v/d D» мне поступила просьба приехать к ним. Господин директор – он же главный редактор газеты желает со мной встретиться.

Ян Дапперсте не стал отказываться, когда я взял его с собой.

Господин Маартен Нейман встретил нас обоих и протянул мне письмо от читателя. Всё было именно так, как мне и сообщил Ян: «Макс Толленаар – всего-навсего туземец». Мы с Яном тут же узнали почерк. Он даже утвердительно кивнул.

- Вы, господин, вызвали меня, чтобы требовать возмещения убытков за это письмо? – спросил я.

- Значит, письмо говорит правду?

- Правду.

- Значит, и впрямь потребуем, – он мило улыбнулся. – Изложу требования. Вы, конечно, знаете, чего именно мы хотим от вас потребовать.

- Нет.

- Господин Толленаар, мы требуем, чтобы вы стали нашим сотрудником. Постоянным сотрудником. – Он вручил мне квитанцию, в которой были мои гонорары за все прошлые статьи, хотя и не такие большие. – Отныне вы, как постоянный сотрудник, будете получать больше…

- Что мне следует делать?

- Писать, просто писать, и да сопутствует вам успех.

Двуколка повезла нас вдвоём в ресторан. Ян Дапперсте высказал мне свои поздравления, и так жадно накинулся на еду, как будто не ел в жизни ни разу.

Третьим событием стала встреча с доктором Мартинетом, которая произошла сразу после того, как мы покинули ресторан. И со мной опять был Ян Дапперсте. Доктор ждал на веранде и сказал, что желает побеседовать со мной наедине.

- Итак, «доктор», – обратился он ко мне, – как ваша пациентка?

- Хорошо, господин доктор.

- Что вы имеете в виду?

- Она всё больше идёт на поправку, работает уже как раньше, и даже в свободное время стала много читать. Снова ездит верхом, если ей нужно в поле или в деревню. Следует тому списку книг для чтения, что я составил для неё. Иногда мы все втроём сидим и слушаем музыку из фонографа.

- Верно. Выглядит всё так, как будто она внешне и впрямь идёт на поправку.

Ян Дапперсте, между тем, оставался на веранде в одиночестве.

- Внешне? Значит, не так, как вы надеялись, господин доктор?

- Значит, так, господин Минке, за прошедшее время я осматривал её пять или шесть раз. Поначалу я не обращал на это особого внимания, но во время осмотра в третий раз заметил: она постоянно вздрагивает, у неё мурашки бегут по коже, едва я прикасаюсь к ней рукой. С тех пор у меня появились подозрения. Что там, внутри, у этой красивой девушки? Я полагал, что с её сознанием что-то не так. И сразу начал выяснять. Моим начальным выводом стало то, что она питает ко мне отвращение. Один мой вид, видимо, напоминал ей какое-то животное, вызывающее у неё такую неприязнь. Я поглядел на себя в зеркало, внимательно рассматривая лицо. Но нет: за эти десять лет я ничуть не изменился, разве что стал носить монокль в правом глазу. Лицо у меня вполне нормальное, даже можно сказать, немного симпатичное. Так ведь?

- И не просто немного, господин доктор.

- Тссс. Достаточно и того, что хотя бы немного. Много – это про вас. Вот почему она выбрала вас, а не меня.

- Но господин доктор! – воскликнул я, протестуя.

- Да, «доктор» Минке, – засмеялся он, – как только я с вами познакомился, то понял, что вздрагивает она не из-за моей внешности, а, по-видимому, всё дело в моей коже. Белой коже.

- У неё отец тоже белый. Чистокровный европеец.

- Тссс. Да, это только моё предположение. Её отец белокожий, он чистокровный голландец. Да, так. Послушайте меня, сударь, я вас пригласил сюда, чтобы вы помогли мне решить эту задачу. Да, её отец – чистокровный европеец. Именно в этом причина. Сколько в мире существует детей, которые испытывают отвращение к своим родителям? Глубокое или поверхностное, постоянное или временное? Цифр, подтверждающих это, и впрямь нет, но такие дети есть, и немало. И причиной тому, к примеру, бывает поведение самих же родителей. И если кожа у родителей и ребёнка одинаковая, то испытывать отвращение из-за цвета кожи последний не будут.

- У Аннелис кожа тоже белая.

- Да, но с нежной туземной примесью. Я и сам когда-то мечтал заполучить её. Забавно, не правда ли, «доктор» Минке? Но жаль: она для меня слишком молода. Это просто грёзы! Не сердитесь, это же не всерьёз. Но факт остаётся фактом: она действительно дрожит передо мной. У неё и правда белая кожа. И вот какое у меня предположение: на неё подействовало что-то извне – очень сильное и непреодолимое, что создало у неё ложное представление о себе. Чувствует она себя настоящей туземкой. Возможно, от матери ей досталось такое представление: все европейцы вызывают отвращение и ведут себя гадко. Разговоры с глазу на глаз с ньяи и с самой Аннелис подвигли меня сделать такой вывод. Да, ньяи и впрямь необычайная женщина. Почти все это признают. Разве я не говорил вам раньше, что она – бессознательная самоучка? И поэтому у неё есть пробелы в других областях. Она не понимает, как нужно воспитывать своих детей. Втянула своего ребёнка в центр личного конфликта, и это уже не просто недостаток, это – провал, господин Минке. Казалось, что наш разговор затянется. Я извинился и на минуту вышел, попросив кучера доставить домой Яна Дапперсте.

- Этот ребёнок, который пока ничего не знает, принимает всё, что ей навязывают, как часть собственного «я», – продолжал доктор Мартинет.

- Но мама не относится к тем, кто ненавидит Европу. Она ведёт много дел с европейцами, даже с такими экспертами, как вы, сударь, и даже читает европейскую литературу.

- Да, верно. В той мере, в какой это отвечает её интересам. Попробуйте взглянуть на то, какие у неё отношения с господином Меллемой. Она действительно сделала до сего дня большой прогресс благодаря своему господину, но подсознательно питала к нему подозрение. В высших кругах города всем известна трагическая история господина Меллемы и его любовницы, кроме самой Аннелис, которой, наверное, ничего не известно. Без ведома Аннелис, она превратила её в своё второе «я». Здесь инициатива будет всегда исходить от матери в виде необсуждаемых приказов. Жаль этого прекрасного ребёнка. Внутри неё царит полный хаос, господин Минке. Разум её – в голове её матери.

Я слушал его, разинув рот. Такой запутанный, сложный анализ попался мне впервые, однако он был ясным и интересным. Удивительно, как некоторым удаётся заглянуть вглубь, в саму подноготную человека, словно это часовой механизм.

- Её мать – очень сильная личность, и вкупе с этим, при общих знаниях, этого хватает вполне для удовлетворения жизненных потребностей здесь, в лесной глуши ост-индского невежества. Люди боятся сталкиваться с ней лицом к лицу, ибо заранее предубеждены, что не смогут даже пальцем пошевелить под её влиянием. Я и сам часто только руками развожу, не в состоянии что-либо сделать. Если бы, предположим, она была обычной ньяи, то с её-то богатством, такой красотой, и мужем, наличие которого весьма неопределённо, вокруг неё бы уже увивалось множество чёрных дроздов, которые жаждали спеть для неё. Но нет. И впрямь – нет: никто не слетелся. И никто не щебечет ей – насколько мне известно: ни европейцы, ни индо, ни туземцы – те уж точно не осмелятся. Они знают, что будут иметь дело с тигрицей. Она зарычит – и целая армия этих сверчков кубарем рассеется, кто куда.

- Господин доктор, правда ли всё это?

- А вы, сударь, помогите мне, надоумьте.

- И ученика гимназии HBS вы считаете пригодным для этого?

- Тссс. Именно вы здесь и есть самое важное лицо. «Доктор» Минке, я что, по-вашему, сейчас тут сказки вам рассказываю? Вы образованный человек, вот и попытайтесь доказать, что я не прав. Вот почему мне понадобился ваш приезд сюда. Вы к ним ближе. На самом деле вам и следует всё это исследовать для понимания. Я же постараюсь только расставить немного отправные точки. Вы уже взрослый человек. Да и потом – только вы и можете быть доктором для Аннелис, не Мартинет. Она, эта девушка, любит вас, а любовь есть ни с чем несравнимый источник силы, она может изменить человека, разрушить, превратить в ничто, или, наоборот, возродить к жизни и возвысить. Я надеюсь, что только любовь к вам сможет высвободить её из материнских оков, позволит ей стать самостоятельной личностью. И, судя по моим последним наблюдениям, по её словам в бреду, по блеску её глаз, он всю себя отдаст вам. Это не догадка и не предположение.

Его анализ становился всё интереснее, так как затрагивал мои личные интересы.

- Раз она начала спорить с мамой, это означает, что внутри с ней происходят какие-то изменения. Разумеется, это происходит не без боли, как и при любом рождении. Сама ньяи невольно подготовила это новое внутреннее рождение своей дочери: не препятствовала отношениям дочери с вами, а вместо этого предлагала, поощряла и даже подталкивала к этому. Но есть тут и ещё кое-что, заклинившее сердце этой девушки.

(Было ещё несколько сказанных им слов или даже фраз, смысла которых я не уловил в силу своей ограниченности, и потому не записал их).

- Хрупкую душу вашей подруги Аннелис всё это время тяготит какое-то тяжкое бремя, хотя все пути уже и впрямь открыты перед ней: мать расчистила их. Кажется, что вы, сударь, и впрямь есть тот молодой человек, которого ньяи надеется сделать своим зятем. Да вы и сами, вроде, разделяете с ней эту надежду. Но даже вместе с тем какой-то клин в сердце девушки держит её в напряжении. Она уже и так покорила ваше сердце, если не ошибаюсь. И должно быть, имеет право чувствовать себя счастливой. Однако не тут-то было, господин Минке. Вместо этого она очень, очень страдает из-за страха потерять вас – человека, которого любит от всего сердца. Это – ещё одно, которое только добавляет ей и так скопившихся на сердце душевных страданий. От этого можно с ума сойти, сударь, и я не шучу: можно не то, что стать неуравновешенным, но и ополоуметь, полностью потерять рассудок.

Он прервался. Вытащил из кармана носовой платок и протёр лицо и шею.

- Жарко, – сказал он. Затем встал, направился в угол, где завёл пружину вентилятора. Как только лопасти вентилятора стали кружиться, и в комнате повеяло прохладой, он снова сел. – Лично у меня вся эта проблема вызывает интерес с точки зрения врача, но мне слишком грустно видеть, что такая молодость и красота поглощаются неуверенностью и страхами… Вы понимаете, о чём я?

- Пока нет, господин доктор. Страхи…?

- Мы скоро подойдём к этому. Возможно, ещё со времён Евы красота служила отпущением грехов в виде недостатков и изъянов. Красота возвышает женщину над остальными, делает её более возвышенной и благородной. Однако красота, да что там! – сама человеческая жизнь становятся напрасными, если человека одолевает страх. Если вы ещё не поняли, вот вам задача: её нужно освободить от страхов, от всех страхов.

- Да, менеер.

- Не говорите вы просто «да» и «да». Вы же образованный человек, не подпевала какой-нибудь. Если вы не разделяете моего мнения, просто так и скажите. Правда не обязательно на моей стороне, ведь я не психиатр на самом деле. Поэтому, если вы не согласны, скажите об этом откровенно, чтобы было легче потом вылечить её.

- У меня абсолютно нет никакого мнения, господин доктор.

- Быть такого не может. Попытайтесь выразить что-то.

Я продолжал молчать.

- Не слишком ли жарко?... Послушайте, господин Минке, в науке нет такого слова, как «стыдно». Не стыдятся, когда ошибаются или неправы. Все ошибки и недочёты вместо этого только подкрепляют истину, а заодно и помогают в исследовании.

- Но это правда, господин доктор, его действительно нет.

- Мне известно, что вы, сударь, что-то скрываете. У образованного человека наверняка должно быть своё мнение, даже если оно ошибочное. Давайте же, говорите.

Его прозрачные серые глаза, напоминавшие орехи, уставились на меня. Он положил обе руки мне на плечи:

- Глядите мне в глаза и говорите всё чистосердечно, сударь. Не создавайте мне сложностей.

Я посмотрел ему в глаза, и почувствовал, что зрение моё может проникнуть через всю эту их прозрачность прямо в его мозг.

- Говорите же, сделайте такое одолжение. Надеюсь, все мои труды не пройдут даром.

- Господин доктор, – заблеял я, – право же, я впервые встречаю такой вот анализ. Я настолько удивлён, где же до собственных выводов? Что касается Аннелис и мамы – да, я действительно ощущал, что тут есть определённые проблемы. И особенно это касается Роберта. На мой взгляд, – но это ещё не мнение, – во всём, что вы мне сообщили, видимо, нет никакой ошибки. Это даже открывает путь к пониманию. Или не так?

- Этого уже достаточно, и вы не заблуждаетесь. В науке скромность иногда бывает необходима. Но только иногда. И она совсем не требуется, чтобы вы, сударь, ответили на мой вопрос. Вы уж извините меня, если я веду себя как прокурор. Я уверен: это, опять же, и в ваших интересах.

Вращение лопастей вентилятора уже начало слабеть, и он прошёл в угол комнаты, чтобы снова завести пружину.

- Ладно, – сказал он, не присаживаясь. – Если так, то слушайте, возможно, потом поразмыслите над этим дома. Сначала – о её страхе потерять вас. Это полностью зависит от вас. Никто другой вмешаться не может – это не поможет. Как только она заметит хоть малейший признак того, что вы хотите бросить её, она станет тревожиться. Так что и не думайте показывать ей это, а тем более – делать. Сделать это – значит сломать её. – Он взял с письменного стола карандаш. – Вот так. – И сломал его. – Этот сломанный карандаш ещё на что-то может годиться. Разбитая же душа – нет, господин Минке. Если такой человек продолжит жить дальше, станет обузой для всех. Если умрёт – о нём будут скорбеть. Разве я вам однажды не говорил, что вы её доктор? Вы же можете стать и её убийцей, если раните её любовь. Ну, я выложил вам это откровенно и начистоту. Без всякого страха, смущения и корысти. Теперь всё зависит от вас самих: хотите вы стать её доктором или убийцей. Сказав это, я снимаю с себя часть ответственности.

Он снова сел. Положил на стол сломанный карандаш. Снова поглядел на меня, возможно, чтобы уверить меня, что он и впрямь не шутит.

- Да, господин доктор.

- С другой стороны, господин Минке, именно из-за того, что она влюбилась в вас, она начала рождаться как новая личность, поскольку столкнулась с проблемой полностью личного свойства, и другие не могут тут отдавать команды. Её рождение как новой личности – этот младенец – причиняет ей боль.

Теперь я и впрямь ничего не понимал. Я по-прежнему смотрел в его спокойные глаза. И почему-то вдруг возникло подозрение к этому европейцу. Казалось, он знает даже об этом потаённом в душе движении. Он поспешил добавить:

- Опять-таки, сударь: вовсе не обязательно, что правда – на моей стороне, ни полностью, ни пополам. Но покуда у вас нет ещё собственного мнения, будет лучше вам принять это как руководство, чтобы не вводить себя в заблуждение. Временное руководство.

Он не стал продолжать свою лекцию. Полагаю, что даже начал сомневаться. Я и впрямь находил себе утешение в том, что его терзали сомнения. По крайней мере, я мог сделать вдох свободно. То были только слова, которые он излил на меня. Но что я при этом чувствовал! Что чувствовал! Я был для него наковальней, по которой он бьёт своей кувалдой, дабы выковать понимание.

- Да, господин доктор, – машинально начал я, только чтобы показать, что я не бездушная наковальня.

- Да, – произнёс он, словно сетуя на что-то. И из груди его, по-видимому, стеснённой под гнётом проблем, вырвался тяжкий вздох. – Да, всё это только предположения, догадки, основанные на ряде фактов, – продолжал он, то ли защищая себя, то ли извиняясь. – Я не стану продолжать, пока не выскажетесь вы. Теперь ваша очередь. Вот и расскажите мне всё, как есть. В какой комнате вы спите?

Ему было известно, что я не в силах скрыть свой стыд. В школе такого нескромного вопроса мне бы никто не задал.

- В науке стыд не имеет никакой цены, и десятой доли цента за него не дали бы. Помогите мне, сударь, в состоянии полной осознанности. Только вдвоём с вами мы сможем избавить её от ещё одного страха. Так, где вы спите?

Я не ответил.

- Хорошо. Вы стыдитесь – это никчёмное чувство. Но это только подтверждает мою догадку. Итак, ньяи желает спасти свою дочь. Вот почему вы стесняетесь рассказать мне: вы уже живёте с ней в одной комнате. Я ведь не ошибся?

У меня не было сил больше смотреть ему в лицо.

- Не поймите меня неправильно, сударь, – поспешил он прибавить. – У меня и в намерениях не было вмешиваться в ваши дела. Мне, повторюсь, важно не что иное, как здоровье Аннелис – моей пациентки, а также ваше и ньяи. От вас я надеюсь получить только помощь. Помощь в понимании. Моя догадка должна быть обоснована. Ведь это – лучшее лекарство для неё. Конфиденциальность же ваша, как и всех пациентов, само собой, гарантируется и находится под защитой. Я её постоянный врач, сударь, а вы – врач временный. Ну, а теперь рассказывайте.

Чтобы дать мне возможность прийти в себя и собраться, он отошёл куда-то в заднюю часть дома. Затем вернулся с бутылкой лимонада и налил мне в стакан.

- Почему вы сами прислуживаете?

- В этом доме больше никого нет. Только я один.

- Ни служанки, ни официанта?

- Нет.

- И вы всё делаете сами?

- Горничная работает по три часа в день, а потом уходит.

- А как же еда, господин доктор?

- Её привозят из ресторана. Что же, давайте продолжим. Выпейте сначала. Я знаю, что вам необходимо набраться храбрости, – он мило улыбнулся.

Но я всё не решался.

- В нужный час, – он решил дать мне совет, – вам следует набраться храбрости, чтобы научиться, и учитесь быть храбрым, чтобы взглянуть на себя как на постороннее, третье лицо. Я имею в виду не то третье лицо, что вы проходите по грамматике. Значит, так: как первое лицо вы размышляете, строите планы, отдаёте команды. Как второе лицо вы всё взвешиваете, протестуете, отвергаете, или, наоборот, оправдываете, приветствуете. И, наконец, третье лицо. Кто оно – это третье лицо? Это вы, но как другой человек, как вопрос, – он постучал по столу кончиками пальцев. – Это исполнитель, тот, другой, которого вы видите в зеркале. Итак, расскажите мне теперь о третьем лице, которого видят первое и второе лицо в зеркале.

- Что я должен рассказать? – снова заблеял я.

- Всё, что угодно, что связано с вашей пациенткой.

- С чего я должен начать?

- Итак, вы готовы. Позвольте мне направлять вас, вводить в суть вопроса. Дело не в том, что вы не можете начать, просто вы как второе лицо не полностью ещё готовы к этому. Давайте же начнём. Вы уже живёте с Аннелис в одной комнате. Так, а теперь продолжайте сами.

- Да, господин.

- Хорошо. Ньяи никогда этого не запрещала и не сердилась.

- Господин доктор не ошибся.

- Это не я, это ньяи не ошиблась. Она поступила вернее всего, спасая свою дочь. Значит, она воспользовалась советом. Так, продолжим. Вы спите отдельно от неё или вместе, на одной кровати?

- Не отдельно.

- И когда это случилось?

- Два-три месяца назад.

- Достаточно долгий срок, чтобы узнать главные страхи Аннелис. Итак, у вас с Аннелис был уже половой контакт?

Я затрясся.

- Почему вы дрожите? Послушайте: в этом наиболее важная проблема. Кто знает, не придётся ли опять столкнуться с ней позже? Хотите ещё выпить?

- Извините, господин доктор, можно мне выйти на минуту?

- Прошу, – и он провёл меня в заднюю часть дома.

Ни внутри дома, ни позади него я не встретил ни одного человека. Было тихо, как в могиле.

Я умыл в ванной лицо. Смочил волосы. Почувствовал свежесть прохладной воды, которая остудила заодно и сердце. Вытер носовым платком капающую с лица воду. Затем воспользовался расчёской и зеркалом, которое висело там. Ну, вот вам и третий Минке.

Как только я снова уселся перед ним, он тут же продолжил:

- Чем больше вы пытаетесь что-то скрыть, сударь, тем больше подвергаете себя нервному напряжению.

Он всё больше проникал в мой внутренний мир. И я снова разнервничался. Тут даже не было каких-нибудь листьев, где бы можно было скрыть лицо.

- Ну, давайте же. Я вам буду ещё больше благодарен. Мне больше не нужно задавать вопросы, так? Просто рассказывайте всё по своему желанию.

Я помотал головой. Так я не мог.

- Хорошо, раз вам всё ещё нужен проводник. Вы уже спите с ней в одной постели. У вас с ней уже была близость. Затем вы узнали, что она уже не девственница. Вас уже кто-то опередил.

- Господин доктор! – воскликнул я.

Сам того не осознавая, я больше не мог сдержать нервное напряжение и разрыдался.

- Да, поплачьте, сударь, поплачьте, словно дитя – такое чистое и невинное, что только что появилось на свет.

Почему же я заплакал? И перед чужим человеком? Не перед матушкой, и не перед батюшкой. Что же меня и впрямь так обеспокоило? Может быть, то, что мою тайну, вернее – нашу с ней – узнал кто-нибудь ещё.

- Итак, моя догадка верна. Вы на самом деле любите эту девушку. Её потери – это и ваши потери. Вы что-то потеряли и теперь хотите скрыть своё разочарование от всего остального мира. Она больше не невинная девушка. Да, продолжайте плакать, но ответьте на мой вопрос. Это ещё не последний вопрос. Важно получить общую картину первого интимного контакта Аннелис, чтобы я мог дать оценку тому, как это повлияло на неё. Первый сексуальный контакт у каждого человека остаётся навсегда запечатлён в душе, а также может определить характер его сексуальной жизни. Хотя нет, не совсем так. Мне следовало бы сказать так: может определить характер его сексуальной жизни в будущем. А теперь вопрос: говорила ли Аннелис вам когда-нибудь или хотела ли она рассказать, кто это был? Кто был её первым мужчиной? Или вернее, кто был у неё до вас?

- Я не могу, господин доктор, – закричал я, словно от боли.

- Нужно вывести вперёд третьего Минке. Это ещё не последний вопрос. Кто он?

Я не ответил.

- Значит, вам отлично известно, кто он, или они.

- Не они, господин доктор, а он.

- Хорошо, он! – он прикрыл глаза, словно впитывая что-то в себя. А затем его равнодушные слова прозвучали, словно вспышка молнии, приведшая меня в сознание:

- Да, он. Действительно, это он. Но кто он?

- Ах, господин доктор! Господин доктор!

- Хорошо, не нужно называть его имя. Как вы оцениваете его – хороший это человек, или нет? Я имею в виду не его поступки, совершённые в момент похоти, а в повседневной жизни.

- Я не смею, господин доктор. Я не вправе давать ему оценку.

- Кажется, что вы считаете это своей личной тайной, или тайной семьи. Вашей будущей семьи. У вас действительно весьма трогательное отношение – быть лояльным ко всем членам семьи, или, по крайней мере, вашей будущей семьи. – Он отвернулся, как будто намеренно позволяя мне свободно выразить на лице все чувства. – По крайней мере, я могу догадаться, кто это. Да, увидеть всё по вашей реакции. Вы молоды ещё, очень молоды, но именно вы – хоть и на время – настоящий врач Аннелис. Так что вам следует быть сильным. Она вам нравится, даже если вы не хотите сказать, что любите её. Лично я предпочёл бы употреблять последнее. Вы уже способны принять последствия этого её недостатка, готовы взять ответственность за её благополучие. Но как бы то ни было, вы не бросите её, ибо тогда её уничтожат тысячи стервятников. Её красота поистине необыкновенна – это креольская красота, способная покорить кого угодно и где угодно. Как ни крути, но вы женитесь на ней. Будьте для неё хорошим врачом и сейчас, и в будущем. Чем вы становитесь старше, тем с более сложными задачами сталкиваетесь, и потому нужно быть смелее, противостоя им.

Чем больше он говорил, тем большие ужимки совершал в моём воображении Роберт Меллема, дразня и угрожая мне, украдкой подглядывая и маша кулаками.

- Да, ваше отношение подтверждает мою догадку. Ну, раз вы не желаете ни подтвердить, ни опровергнуть мою догадку, что поделаешь…

- Господин доктор… господин доктор… Это её собственный брат, Роберт Меллема!

Стакан лимонада, который хозяин дома держал в руках, вдруг выпал и разбился об пол. Я вскочил со стула и выбежал на улицу к своей двуколке.

***

Доктор Мартинет несколько раз приезжал к нам с визитом. Обычно это было после полудня, когда ньяи Онтосорох и Аннелис уже закончили свою работу. Они сидели во дворе впереди, болтали и слушали музыку по фонографу. Обычно я видел его, ещё когда моя двуколка только въезжала во двор, а после, быстро приняв душ, я спешил присоединиться к ним.

После того шокирующего допроса я ни с кем не делился о том, разве что со своим дневником, питая к нему ещё более глубокое и искреннее уважение. Я не только считал его искусным врачом, учёным с высоким уровнем человеколюбия, но и человеком, способным посеять во мне семя новой силы. Как же он пытался понять других! И не просто понять – протянуть руку помощи, как врач, как человек, как учитель. Он был другом человечества – этот термин применила когда-то юфрау Магда Петерс. Он мог выразить своё дружеское расположение различными способами. И любой из этих способов заставлял других довериться ему. Иногда и мне бывало стыдно из-за былого недоверия к нему, хоть я и имел на то полное право.

Чем больше я наблюдал за ним, тем больше менялась моя оценка относительно его возраста. Ему было даже не за сорок, – а за пятьдесят. Зато лицо его оставалось по-прежнему свежим и румяным, как у молодого. Возрастные морщины ещё не избороздили его. Любое его высказывание было интересным и содержательным. Он был искусным рассказчиком и незаметно примечал реакцию людей на свои рассказы – это служило ему материалом для того, чтобы понять и узнать пациента. Во всяком случае, я так думал. Возможно, что я ошибался.

Во время одного из моих визитов к одному высокопоставленному сановнику, чтобы получить заказ на семейный портрет, я застал хозяина дома, сидевшего на веранде и читавшего какой-то английский журнал. Когда он вышел, чтобы взять что-то из дома, то оставил журнал раскрытым. То было чистое совпадение. Ещё более случайным было то, что мне вдруг вздумалось взглянуть на этот журнал. В нём имелась статья доктора Мартинета. Названием ей было «Начало новой эпохи социальных преобразований как новые источники заболеваний». Далее в рамках было напечатано: лечение без знания социального происхождения пациента является средневековым методом.

Хозяин дома вернулся, и я положил журнал на место. С той же секунды я узнал, что доктор Мартинет был ещё и писателем. Но писал он не рассказы, как я, а научные статьи. Когда он приехал к нам в тот же день вечером, я попытался понаблюдать за ним поближе. Мне больше не нужно было дрожать от страха, что он попытается заглянуть ко мне в душу.

Как всегда, в том, что он рассказывал, был особый смысл, хоть он и острил. Речь шла о двух мальчиках-близнецах, которые с раннего детства ели из одной тарелки и пили из одной чашки. Когда же они стали взрослеть, хоть лица у них были одинаковые, они стали отличаться друг от друга. Каждым из них двигали разные желания и мечты. Происхождение у этих желаний и мечтаний было одно – последствия неудовлетворяющей их реальности. А также несхожий внутренний образ своего «я», который они хотели воплотить.

Сначала я не понял, к чему он ведёт. Мама и Аннелис молчали. Наверное, они заскучали бы, если бы он тут же не добавил:

- Они прямо как юфрау Аннелис. Всё у неё есть: деньги, любящая мать, бесподобная красота, пригодные для работы навыки. Но есть и ещё кое-что, что, по ощущениям юфрау, у неё нет, или пока нет. Желание это должно быть осознано. Если этого не сделать, оно может превратиться в недуг. Неосознанные желания жестоко управляют телом, не зная жалости. Чувства и мысли находятся под их непрестанным контролем. Если их не осознать, то человек будет вести себя как больной, у которого не всё в порядке. Ну, юфрау, чего вы на самом деле так жаждите, что даже заболели из-за этого?

- Ничего. И правда, ничего.

- Тогда почему вы вдруг покраснели? Разве не хотите на самом деле обладать господином Минке?

Аннелис быстро взглянула на меня и потупила взгляд.

- Ньяи, если можно, то я дам свой совет: пожените их при первой же возможности. – Он посмотрел на меня. – А вы, господин Минке, уже научились быть храбрым? Научились быть сильным? И учиться всему этому без страха?

Он не успел продолжить фразу. Подъехала арендованная двуколка. Кучер помог спуститься пассажиру: Жану Марэ. Мэй спрыгнула сама, затем повела отца.

Я представил их остальным:

- Жан Марэ, художник и оформитель мебели. Он француз, мой друг, и по-голландски не говорит.

Обстановка изменилась. Дело в том, что доктор Мартинет не понимал по-малайски. Мама и Аннелис не знали французского, хотя доктор знал его. Одни мы с Мэй знали все их языки. Мей вскоре прилипла к Аннелис. Доктор Мартинет кивал, видя, как развеселилась Аннелис, получив в лице Мэй младшую сестру, а та в её лице – старшую. Затем он обратил взгляд на Жана Марэ и спросил его по-французски:

- Сколько у вас детей, господин?

- У Мэй пока нет братьев и сестёр, господин доктор, – ответил он, и в глазах его вспыхнуло неудовольствие от такого вопроса.

Мартинет, имевший обыкновение проникать в душу любого, на этот раз не обратил внимания и продолжил по-голландски, не обращаясь при этом ни к кому конкретно:

- Если бы это было возможно, было бы прекрасно, если они могли вот так общаться. Давно бы так.

Тем временем Аннелис уже вела Мэй в дом. Больше они оттуда не выходили к нам. Издалека доносился их смех и щебет – то на малайском, то на яванском и голландском. Жан Марэ лишь покачал головой, услышав голос своего ребёнка. Лицо его светилось.

Над нами по-прежнему царила какая-то сковывающая атмосфера, которая была не по душе доктору Мартинету. Он извинился, и, раскланявшись, сел в свою повозку, что ждала его перед домом.

- Господин Мартинет – весьма искусный доктор, – произнёс я по-малайски. – Это он вылечил Аннелис. Мы ему очень благодарны. Мама, мой друг прибыл сюда попросить у вас разрешения написать ваш портрет, если вы согласны, и если найдётся время.

- К чему писать портрет?

- Мефрау…, – отозвался Жан.

- Ньяи, господин, не мефрау.

- Минке и впрямь восхищается вами, мефрау…

- Ньяи, господин.

- Как необыкновенной туземной женщиной. Минке так превозносит вас, мефрау…

- Ньяи, господин.

- Поэтому мы и договорились с ним, что увековечим ваш облик в портрете. В будущем когда-нибудь – кто знает? – через год ли, или через сорок лет – люди будут вас узнавать и всё так же восхищаться.

- Простите. У меня нет особого желания, чтобы мною восхищались.

- Это можно понять. Одни только дураки восхищаются сами собой. Но восхищаться, мефрау, будете не вы лично, а ваши современники – живые свидетели эпохи.

- Извините, менеер, но я не готова. Даже фотографироваться.

- Если так, то да, действительно, очень жаль. Если так… Если так…А могу ли я лицезреть вас, мефрау, чтобы запечатлеть у себя в памяти, – вежливо и неловко спросил он. Ньяи покраснела. – Чтобы написать вас позже, дома.

Взгляд ньяи скользнул по мне, затем по дому, по обратной стороне деревянной таблички вдали. И наконец, по садовому столику. Вид у неё был обиженный, застенчивый, а движения – неловкие.

- Нет, не надо, сударь, – она сконфузилась. – А ты, Минке, что ты там, в городе, наговорил обо мне?

- Ничего плохого, мефрау. Одна только похвала.

Увидев замешательство ньяи, я поспешно сказал:

- Сейчас не хотите, мама, – тогда, может быть, в другой раз?

- И в другой раз тоже не хочу.

- Он мой друг, мама.

- Раз так, то и мой друг.

Теперь уже Жан Марэ, который с самого начала чувствовал какую-то натянутость, – возможно, из-за своего увечья, – стал выглядеть нервозным и хотел поскорее уйти. Глазами он нервно искал свою дочь, поющий голос которой был слышен издалека.

- Она в доме, сударь,– сказала ньяи. – Давайте войдём внутрь.

Мы вошли. Всё ближе слышалось весёлое пение Мей и Аннелис. И ньяи тоже, казалось, была рада этому. С тех пор, как я приехал в Вонокромо, пения Аннелис никто не слышал. Она как будто снова вернулась в детство – слишком короткий в её жизни промежуток времени, вырванный возложенной на неё ответственностью и работой.

Жан молчаливо задумался.

- Господин Марэ, – сказала мама, после того, как мы какое-то время сидели в гостиной, не проронив ни слова. – Кажется, ваше дитя принесло в этот дом поток свежего воздуха. А что, если ей почаще приезжать сюда, как посоветовал недавно доктор Мартинет?

- Если дочке понравится, то, конечно, возражений не будет. – Голос его прозвучал несколько мрачно, точно он боялся потерять её.

- Минке, ньо, пригласи, пожалуйста, господина Марэ переночевать у нас.

- Ну как, Жан, тебе это по душе?

В который уже раз я заметил, насколько неловким был этот художник – творец прекрасного. Он даже не мог ответить на такой простой вопрос. Он в отчаянии посмотрел на меня.

- Да, Жан, тебе лучше остаться на ночь. Завтра с утра пораньше я доставлю тебя в мастерскую, чтобы не опоздать с открытием мастерской.

Он кивнул в знак согласия, забыв, правда, поблагодарить за столь любезное приглашение.

Вечером, оставшись в одной с ним комнате, я задал ему вопрос, использую методику доктора Мартинета:

- Жан, ты всё время выглядишь таким подавленным. Всё ещё оплакиваешь своё прошлое? Извини за этот вопрос.

- Это вопрос писателя, Минке. Ты и впрямь стал писателем на все сто процентов.

- Всё не так, Жан. Прости меня. Я на самом деле моложе тебя, намного моложе. И у меня намного меньше опыта и знаний. Так ты ответишь, Жан?

- Дело это сугубо личного свойства. И я положу ему конец, как только закончу ту картину. Ты хочешь написать обо мне?

- Ты действительно интересная личность. Да, конечно, если у меня получится. А чего ты на самом деле хочешь, Жан?

- Что хочу? Ах, ты! Ты же сам творческий человек, человек искусства. И я тоже человек искусства. Каждый художник мечтает добраться до вершины успеха. Успеха! И он собирает все свои силы, Минке, просто для того, чтобы поддерживать этот успех, который так мучает его.

- Однако голос у тебя такой унылый, как будто ты и вовсе не веришь, что этот успех когда-нибудь придёт к тебе.

- Такой вопрос может задать только настоящий человек искусства. Я надеюсь, что родился он благодаря твоей внутренней борьбе, как результат твоих усилий за всё это время. Но такие вопросы в твоём возрасте ещё не задают. Это вопрос, содержащий в себе авторитетность. Ты уверен, что это – твой собственный вопрос?

Я был ошеломлён. Как можно небрежнее спросил:

- Что ты имеешь в виду под авторитетностью?

- Если говорить коротко, это значит, что человек понимает собственный вопрос.

Очевидно, он не дремал. Как очевидно и то, что моя попытка окончилась провалом. Более того, продолжать этот разговор ему не хотелось.

Той ночью я погрузился в сонм многочисленных вопросов, который заставил меня почувствовать, что пора попрощаться со своими прекрасными юными годами, наполненными блеском побед. Да, хотя для других людей это, возможно, и не несёт никакого смысла. Всё, что я отметил в своём дневнике, даёт мне право называть это победами. И среди этих побед самой большой была любовь ко мне Аннелис. Хотя она была всего лишь хрупкой куколкой.

Тишину ночи нарушал лишь звук маятника. Мне вспомнилась одна фраза, брошенная доктором Мартинетом:

- Тёлкам на ферме ньяи для того, чтобы стать полностью взрослыми дойными коровами, требуется всего-навсего от тринадцати до четырнадцати месяцев. Месяцев! Человеку же нужно два десятка, а то и несколько десятков лет, чтобы созреть, стать настоящим человеком, достигшим пика своей ценности и способностей. Но есть такие, что никогда не достигают этой зрелости и живут только благодаря милостям других людей или общества: это безумцы и преступники. Целостность человека, его оценки восприятия зависят от количества и размера выпавших ему испытаний. А преступники и безумцы так никогда и не взрослеют. Коровам же достаточно всего тринадцати-четырнадцати месяцев роста, без всяких испытаний и невзгод.

О Аллах, те испытания и невзгоды, что Ты послал мне в таком юном возрасте, и впрямь чрезмерно велики. Обстоятельства заставили меня слишком быстро взяться за решение проблем, которые пока не должны были лечь на мои плечи. Так дай же мне сил в любом испытании, которому Ты сам подвергаешь меня, как поступал с теми, кто был до меня…

Я не сумасшедший и не преступник. И не буду таким никогда.

16

В тот день небо было ясным – ни облачка. Стояло ясное воскресенье. Вот только у меня на сердце так же ясно не было. Тучи, что внезапно появились, стали стремительно передвигаться в пустом пространстве моей груди, объявляя о грядущей буре. Вчера, когда я вместе с Аннелис катался верхом (я уже умею ездить верхом!), – это была суббота, прошедшая без школьных дискуссий, – я с первого же взгляда заметил толстяка. И с той поры сердце моё снова встревожилось.

Он показался, когда ехал на дешёвой лошади – как раз выезжал из деревни на территории поместья. А вечером, когда в мою комнату пожаловал Дарсам – он учился у меня чтению, письму и счёту, – я отказался давать ему урок. Я рассказал ему про подозрительного толстяка, преследовавшего меня от самого города Б. (Да, я вдруг вспомнил: он и правда покупал билет в кассе на вокзале в Б., стоя прямо позади меня. И ещё я вспомнил: на поезд он пришёл раньше меня, и стоя на перроне и опираясь на столб, с кем-то разговаривал).

- Он такой узкоглазый, молодой хозяин? – спросил Дарсам.

- Да, довольно-таки, – подтвердил я.

- А, да, я и впрямь видел его несколько раз в деревне, – продолжил Дарсам, думая, что это обычный торговец. – Если это уличный разносчик, то у него наверняка должна быть косичка.

- У него её нет, – сказал я. – Может быть, его подослал Роберт.

- Где сейчас Роберт? Я его не видел с тех пор, как вернулся из Б.

- Он не посмеет сюда вернуться. Вы ещё помните, что я вам тогда рассказывал? Как он велел мне убить вас. А я ему заявил: мои хозяева – ньяи и барышня. То, что любят они, – и я люблю, а если вы, синьо, захотите порешить молодого господина, то уж лучше я сам зарублю вас. Вы мне не хозяин. Смотрите-ка! Я показал ему свой паранг, и он тут же сбежал.

Это было вчера. Появление толстяка бросило мрачную тень мне на сердце. Даже взошедшему поутру солнцу не удалось разогнуть тёмные тучи, собравшиеся в пустом пространстве моей души.

- Так ты уже видел толстяка? – спросил я Дарсама этим вечером. – А если ты его вновь встретишь, что сделаешь?

- Если он и впрямь сподручник синьо Роберта, то он у меня будет по земле извиваться как червяк.

- Тсс, не стоит действовать наобум, – сдержал я его. – Не делай этого. Если это произойдёт, на всех нас свалится беда. Нельзя, Дарсам, нельзя! Понимаешь?

- Ну, раз нельзя, молодой хозяин, значит, нельзя. Хорошо. Я только проучу его как следует, все кости ему переломаю, так, чтобы он ничего не смог сделать до конца своей жизни.

- Не надо. Мы ведь ещё не узнали, что на самом деле происходит. Если тебе придётся иметь дело с полицией, кто тогда будет помогать маме? Я не могу. Не умею.

Дарсам молчал. Затем тихо и нерешительно сказал:

- Хорошо, я послушаюсь вас, молодой хозяин.

- Верно, – сказал я, – ты должен меня слушаться. Я не хочу стать виновником несчастья для этой семьи. И… Никто не должен об этом знать.

Сегодня утром я увидел, как Дарсам беспокойно прохаживается туда-сюда. Он намеренно выставлял себя на обозрение, чтобы быть под рукой, когда бы я ни позвал его. Я знал: он сейчас охраняет мою жизнь от возможного нападения толстяка.

Мы втроём – мама, Аннелис и я – сидели на веранде, слушая чардаш. Ноты мелодии прыгали, словно стая креветок во время паводка. На сердце у меня по-прежнему были тучи. Было у меня какое-то предчувствие, что что-то обязательно произойдёт.

Я наблюдал поочерёдно то за мамой, то за Аннелис. Мама же настороженно следила за непривычными передвижениями Дарсама.

- Мама, вы выглядите какой-то встревоженной, – сказал я.

- Так всегда. Если Дарсам вот так бродит взад-вперёд, словно кухонная мышь, у меня сердце не на месте. Значит, что-то произойдёт. Я и впрямь встревожена ещё с прошлой ночи. Дарсам!

- Дарсам подошёл и встал, словно по стойке «смирно», приветствуя маму.

- Чего это ты так расходился? – спросила его мама по-мадурски.

- Самим ногам просто хочется подвигаться, ньяи.

- А чего это твоим ногам не хочется подвигаться за домом?

- Да что поделать, ньяи, эти ноги всё рвутся вперёд.

- Ладно. Но вид у тебя какой-то мрачный, свирепый. И глазами ворочаешь так кровожадно.

Дарсам громко засмеялся наигранным смехом и ушёл, подняв руку в знак приветствия. Усы его по-прежнему покачивались, словно он читал заклинание. Глаза его этим утром и правда были широко раскрыты, тогда как уши, казалось, улавливают таинственные голоса с неба.

- Чего ты всё молчишь, Анн? – спросил я.

- Так, ничего, – он встала и, подойдя к фонографу, выключила его.

- Зачем ты выключила? – спросила мама.

- Не знаю, ма, просто музыка сегодня слишком уж шумная.

- Может быть, Минке хотелось бы послушать ещё.

- Да ладно, мама. Анн, ты помнишь того человека, что вчера ехал верхом?

- Того, что был одет в коричневую полосатую пижаму?

Я кивнул.

- Кто это? Кто был верхом? Где? – в спешке спросила мама.

- В деревне, ма, – пояснила Аннелис.

– До сих пор в деревне никто на лошади верхом ещё не ездил. За исключением сына госпожи Карьо – охранника из B.N.K.

- Нет, мама, это был не он. И, кроме того, когда он возвращается в деревню верхом, чтобы навестить родителей, то никогда не надевает пижаму. Этот был толстым, со светло-жёлтой кожей и глазами-щёлочками.

- Дарсам! – позвала мама.

- Ну вот, ньяи, почему у меня ноги зудели.

Но мама не отреагировала на его шутку.

- Кто тот толстяк, что вчера ездил по деревне верхом?

- Обычный торговец-разносчик, ньяи.

- Чушь! Какой торговец будет ездить верхом? Ты и сам себя ведёшь как-то странно сегодня. Ладно бы он нанял лошадь, но самому-то зачем верхом ездить? У него косичка была?

Дарсам, в отличие от своей привычки, громко расхохотался во второй раз, скрывая что-то, таившееся в сердце. А потом заявил:

- С каких это пор ньяи перестала верить Дарсаму? – он вытер усы тыльной стороной ладони.

- Дарсам! Ты сегодня и впрямь странный.

Мадурский рубака снова засмеялся, отсалютовал и удалился, не сказав ни слова.

- Он что-то скрывает! – пробормотала мама. – На сердце у меня нарастает тревога. Давайте-ка зайдём в дом. – И она перестала читать, встала и направилась к дому.

- Мас, и Дарсам, и сама мама такие чудные. Что это с ними?

- Откуда мне знать? Давай пойдём в дом.

Аннелис вошла, я же ещё постоял, рыская повсюду глазами. И тут увидел Дарсама – он бежал, держа в правой руке обнажённый нож-паранг, прямо к воротам. А там я на миг разглядел толстяка – он шёл пешком в сторону Сурабайи. Одет он был в костюм цвета слоновой кости, белую шляпу и такие же белые ботинки. В руке у него была трость, словом, он напоминал человека, который просто гуляет. От моей прошлой догадки о том, что он может быть клерком у китайского майора, уже давно не осталось и следа. Увидев Дарсама, я закричал:

- Нет, Дарсам! Не делай этого! Неееет!!! – и я понёсся вслед за ним.

Но Дарсам меня не слышал. Он бежал вперёд, преследуя толстяка. Выбора у меня не было, и я побежал следом за Дарсамом, чтобы остановить его. Не дай бог, ещё что выкинет. Дарсам продолжал погоню за толстяком. Я же мчался за этим рубакой, крича на ходу изо всех сил. Сзади послышался крик Аннелис:

- Мас! Мас!

Я мельком обернулся на неё. Аннелис неслась за мной. Похоже, толстяк был в курсе того, что за ним гонятся. Он бежал со всех ног, спасая свою толстую шкуру от паранга мадурского вояки. На миг он бросил взгляд назад.

- Жирный! Стой! Стой, жирный! – хрипло завопил он.

Толстяк нагнулся, ускоряя бег.

- Дарсам! Вернись! Не беги дальше! – закричал я.

- Мас! Мас! Не преследуй его! – пронзительно завизжала Аннелис сзади.

Я уже был у ворот. Толстяк мчался впереди всех, прямиком в сторону Сурабайи. Дарсам подбирался к нему всё ближе.

- Аннелииииссс! Ааааанннн! Аннелиииссс! Назааад! – послышался сзади крик ньяи.

Когда я обернулся на миг, увидел маму, что высоко подняв свою юбку-каин, неслась вслед за дочерью. Волосы её выбились из пучка и свободно рассыпались по плечам. Толстяк всё бежал, спасаясь бегством. Дарсам преследовал толстяка, я – Дарсама. Аннелис – меня, а ньяи – свою дочь.

- Дарсам! Послушай меня! Не смей!

Но он не обращал внимания. Всё бежал и бежал дальше. Ещё миг – и он настигнет толстяка, и тому не сносить головы. Нет! Этого не должно случиться.

- Мас! Мас! Не гонись за ними! – закричала Аннелис.

- Анн! Аннелииис! Вернись! – закричала мама.

Если толстяк продолжит бежать в сторону Сурабайи, то смерти ему не миновать. По воскресеньям на дороге царит тишина. Здесь только рисовые поля, да поля, а ещё – дом удовольствий А Чжуна – он же бордель, далее – рисовое поле ньяи, суходольное поле, снова рисовое поле, и уже потом – лес. Местность, по-видимому, ему знакома. Его единственной возможностью оставалось свернуть во двор А Чжуна. Так он и сделал и исчез из моего виду.

- Не смей сворачивать туда! – скомандовал Дарсам своей потенциальной жертве.

- Дарсааам! Ааааа! Дарсаааам! – кричал я.

Но через мгновение и этот вояка свернул за угол и скрылся.

- Нельзя туда входить! – раздался чуть слышный крик ньяи.

- Не входите туда! – вторила ей Аннелис.

Теперь уже и я свернул во двор А Чжуна. Толстяка нигде не было видно. Один только Дарсам стоял в нерешительности, не зная, что делать. Входная дверь и окна дома, как всегда, были на замке. Дарсам, которого я наконец настиг, с трудом переводил дух. Я и сам еле дышал.

- Этот мерзавец скрылся невесть где, молодой хозяин.

- Ладно, будет тебе уже, пойдём домой. Не продолжай.

- Так нельзя. Ему нужно преподать урок.

Его было не остановить. Он пошёл мимо рядов окон сбоку здания.

- Мас! Не заходи в тот дом! – закричала Аннелис, появившаяся у ворот нашего соседа. – Мама запретила! – Однако она сама уже, пошатываясь, зашла на передний двор.

Дарсам огляделся по сторонам. Я тянул его обратно. Но он игнорировал меня. И свой обнажённый паранг также не стал вкладывать в ножны. В конце концов, и я пошёл следом, дико озираясь вокруг.

Как оказалось, здание нашего соседа А Чжуна оказалась и больше, и просторнее, чем выглядело снаружи. Позади него возвышался ещё и длинный павильон. Почти весь участок земли вокруг представлял собой сад с фруктовыми деревьями и цветами. За всем аккуратно ухаживали. Мощёные слоем гравия дорожки пересекали весь сад. Повсюду стояли деревянные скамеечки – толстые, тяжёлые на вид, покрашенные в чёрный цвет. Бросив мимолётный взгляд, я заметил вдали двух человек. Они нас не видели. Всего этого не было видно снаружи, по ту сторону высокой и плотной живой изгороди в несколько слоёв.

Дарсам свернул направо, обходя кругом главное здание. Рядом никого не было. Однако задняя дверь дома была открыта настежь.

Аннелис позади меня уже прошла мимо ряда окон с боковой стороны дома. И в этот момент более отчётливо послышался крик ньяи:

- Не входите! Не входите в этот дом!

Но Дарсам без всяких колебаний зашёл в дом через заднюю дверь. Он остановился, огляделся по сторонам, держа в руках обнажённый паранг.

Я тоже следом за ним вошёл внутрь.

Передо мной открылась довольно просторная, полностью меблированная комната – столовая; были тут стол со стульями, буфет с посудой внутри. Одну стену украшала китайская каллиграфическая надпись, выполненная на зеркале. Несколько японских бумажных свитков-какемоно с выполненными на них акварелью рисунками: креветками, бамбуком, лошадьми – висели на других стенах.

Дарсам вдруг замер, словно его пригвоздило к полу. Он вытянул в стороны обе руки, преграждая мне путь вперёд. Но я подошёл. Что это?

В углу столовой на полу раскинулось тело человека – по виду мужчины европейской наружности. Длинный, крупный, толстый и пузатый. Светло-каштановые его волосы уже были кое-где пронизаны сединой, а кое-где и проплешиной. Правая рука его была закинута за голову, а левая рука покоилась на груди. Шея была залита желтоватой рвотной массой, что растекалась и под затылком. В комнате стоял запах спиртного. Брюки и рубашка его были грязными, словно месяц их не стирали.

- Господин, – зашептал Дарсам. – Господин Меллема?!

Услышав это имя, я вздрогнул, а когда приблизился к этому человеку, напоминавшего его по росту, но намного толще того, которого я когда-то видел, то вздрогнул ещё раз. Тело валялось в углу, словно куча старого тряпья. Возможно, он находился в состоянии чрезвычайного опьянения или просто заснул после того, как его вырвало.

Дарсам приблизился, присел и притронулся к нему левой рукой. В правой руке он всё ещё держал наготове паранг. Тело оставалось по-прежнему неподвижным. Дарсам встряхнул его, потом коснулся груди. Я приблизился. Это и впрямь был господин Меллема.

- Мёртв! – зашипел мадурский вояка. Только после этого он обернулся ко мне, продолжая сипло шипеть. – Умер. Господин Меллема умер.

Тут же ужас на его лице прошёл.

В дверях появилась Аннелис и, задыхаясь, хриплым, немеющим голосом воскликнула:

- Мас, не входи в этот дом!

Я вышел наружу, спустился вниз и потянул её за плечи. Подошла мама, судорожно дыша. Лицо её покраснело, а волосы в беспорядке рассыпались по ушам, лицу, шее и спине. Она была вся в поту.

- Живо возвращаемся! Все! Не заходите в этот проклятый дом! – прошептала она, задыхаясь.

- Молодой хозяин! – позвал меня Дарсам изнутри.

- Не входите! – на этот раз уже я запретил входить Аннелис и маме. Сам я вошёл.

Дарсам в эту минуту тряс тело господина Меллемы, всё ещё держа в правой руке обнажённый паранг.

- Он и впрямь мёртв, – сказал он. – Дыхания нет. Кровь уже не течёт.

Как оказалось, мама и Аннелис уже стояли позади меня.

- Папа? – прошептала Аннелис.

- Да, Анн, твой папа.

- Господин? – прошептала мама.

- Он умер, ньяи, барышня. Господин Меллема умер.

Обе женщины сделали шаг вперёд, но потом сразу остановились в оцепенении.

- Тот же запах настойки, – прошептала ньяи.

- Ма?

- Анн, ты чувствуешь этот запах настойки? – снова прошептала ньяи, не подходя ближе. – Ты его ещё помнишь?

- Такой же, какой шёл от Роберта, ма?

- Да, в тот момент, когда он тоже начал сходить с ума, – проговорила ньяи, – точь-в-точь такой же, как тот, что шёл от моего господина тогда, когда это произошло в первый раз. Не подходи, Анн, не надо.

Внезапно все подняли глаза, услышав звук шагов приближающейся женщины. Перед ними предстала женщина в жёлтом кимоно, расписанном большими красными и чёрными цветами. Кожа её была скорее белой, чем жёлтой: японка. Она быстро засеменила к нам короткими шажками. Затем заговорила чистым чётким голосом по-японски. Мы не понимали её.

Я вместо ответа указал на труп, лежавший в углу столовой. Она только покачала головой и вздрогнула, затем еще быстрее засеменила куда-то вправо и вошла в одну из дверей в коридоре. Мы с изумлением следили за ней взглядом. Я впервые в жизни видел японку. У неё были круглое лицо, узкие глаза, намазанные помадой, сложенные бантиком губы и один золотой зуб: такую никогда в жизни не забудешь.

Через некоторое время в том же коридоре появился силуэт высокого, худощавого мужчины-индо с запавшими глазами.

- Мама, – прошептала Аннелис. – Это же Роберт, ма!

И только в этот момент я узнал в этом разительно изменившемся человеке некогда молодцеватого, пригожего парня. И впрямь, то был Роберт.

Услышав слово «Роберт», Дарсам, дотоле сидевший на корточках, вскочил, забыв о трупе господина Меллемы.

- Ньо! – завопил Дарсам.

Роберт на мгновение остановился. Поглядел, широко раскрыв глаза. Едва он узнал Дарсама с парангом в руке, быстро повернулся и пустился бежать. Дарсам погнался за ним.

Аннелис, ньяи и я стояли, как будто пригвождённые к полу. Мы были ошеломлены. В моём воображении на какой-то миг показался Роберт – лежащий, весь залитый кровью, с зияющей колотой раной. Но нет! Дарсам появился снова, вытирая усы тыльной стороной ладони. Лицо у него было свирепое.

- Он сбежал, ньяи. Он вошёл в комнату и выпрыгнул из окна. Куда – неизвестно.

- Хватит, Дарсам, хватит, – только сейчас ньяи смогла заговорить. Не продолжай этого безумия. Он мой сын. – Голос её заметно дрожал. – Позаботься лучше о своём хозяине.

- Хорошо, ньяи.

Аннелис крепко сжала руку матери.

- Вот оно как, – сдерживая гнев, прошипела ньяи. – Ничего путного не вышло. А ты возвращайся, Анн. Что я говорила? Не входи сюда, в этот проклятый греховный дом. А ты, Дарсам, отвези своего хозяина домой.

- Одолжи здесь повозку, – велел я Дарсаму.

Только сейчас вояка вложил свой паранг в ножны и вышел наружу.

Ньяи бросила жёсткий взгляд на труп своего господина, тогда как Аннелис спрятала лицо на груди матери.

- Не хотел, чтобы о нём заботились свои. Захотелось, чтобы соседи о нём заботились. А Чжун! А Чжун! – закричала ньяи. – Бабах А Чжун!

Однако тот, кого звали, так и не появился.

Дарсам снова вошёл. Проворчал:

- Этот наглый привратник не желает одолжить нам повозку без разрешения.

- Где бабах?

- Привратник сказал, что его здесь нет.

- Возьми нашу повозку.

- Давайте я пойду, – вызвался я.

- Вы оба ждите здесь, – сказала ньяи. – Я пока отправляюсь домой. Анн, пойдём со мной, – и она потащила дочь за собой.

Обе женщины, взявшись за руки, направились через заднюю дверь, выходя из дома удовольствий А Чжуна. Про лежащий на полу труп господина Меллемы с раскрытым ртом они, казалось, позабыли. Только в этот момент я стал свидетелем того, какая огромная трещина пролегла между ньяи и её господином. Она даже не захотела прикоснуться к его трупу, хотя он был отцом её детей. Она не могла его простить.

- Всё начиналось так хорошо, молодой хозяин, а закончилось настолько мерзко, – заворчал Дарсам. – Охотились за беглецом, а поймали негодяя.

Теперь в комнатах послышался шум, затем шаги забегавших женщин.

- Это шлюхи бабаха А Чжуна, – прошипел Дарсам. – Пять лет уже, как хозяин свил себе здесь гнездо, и вот теперь здесь же и помер. В гнезде шлюх помер. Ох! Господин! Господин Меллема! Пять лет ньяи сдерживала гнев. Не хотела даже обращать на него внимания, пока он не умер. Мусор, а не человек! – Дарсам плюнул на пол.

- Роберт тоже здесь.

- Под одной крышей, с теми же девками. Мерзавец!

- И мама, конечно же, платила за всё это?

- Каждый месяц приходил счёт.

- Не трогай труп, – настоял я, хотя и слишком поздно.

Подъехала повозка. Но не с Аннелис и не с мамой. Это были четверо полицейских агентов и их начальник – индо. Они начали расследование. Один из них записывал всё, что говорил начальник.

- Вы передвигали его с места? – спросил начальник по-малайски.

- Немного. Я его немного потряс, – ответил Дарсам по-мадурски.

- А где хозяин дома?

- Его нет.

- Кто живёт здесь? – он вытащил свои карманные часы, быстро взглянул на них и снова вернул обратно.

Никто из живших в доме не показывался.

- Кто увидел его первым?

Вместо ответа Дарсам кашлянул.

- Каким образом все домочадцы поместья «Беззаботного» вдруг оказались здесь? – спросили его по-мадурски.

Сердце моё бешено заколотилось. Видимо, в конце концов, это дело не обойдётся без полицейского расследования. И все будут вовлечены в эту неприятность.

- Я искал толстяка.

- Что это за толстяк?

- Один подозрительный тип. Он убегал от меня, я бросился вдогонку, и он скрылся где-то здесь, – пояснил Дарсам.

- Ты вошёл в чужой дом. Без разрешения?

- Когда мы появились, тут никого не было. Сюда каждый может заходить без разрешения. Это же дом удовольствий.

- Но вы же не ради удовольствий появились здесь?

- Я уже говорил это, – Дарсам стал обижаться. Я пришёл, потому что преследовал толстяка. Возможно, это был кто-то из посетителей дома удовольствий.

Командир насмешливо ухмыльнулся. Другие же агенты поднимали труп. Сил у них не хватало, и Дарсам пришёл им на помощь, просто чтобы избежать очередных вопросов.

- Хорошо. Ваши имена?

И Дарсама, и меня засунули вместе с трупом в полицейскую повозку. Нас подвергли ещё более глубокому и тщательному допросу. И… Ох. В итоге мой батюшка прочтёт в какой-нибудь газете имя своего сына – самого умного отпрыска в семье, предмета его гордости, вляпавшегося в такое грязное дело – да ещё и случилось оно не где-нибудь, а в доме удовольствий, – всё именно так, как он и предвидел.

В тот же день было установлено: господин Меллема умер от отравления. Рвота и поражение слизистых оболочек рта и горла указывали на этот факт. Согласно экспертизе, проведённой доктором Мартинетом, которого пригласили для проведения вскрытия, отравление были осуществлено уже давно: яд ему давали малыми дозами, чтобы жертва привыкла к нему. В день своей смерти покойный принял дозу, в два-три раза превышающую обычную.

Так и вышло: в газетах поползли новости: смерть богача из богачей Сурабайи, владельца поместья Бёйтензорг. Господин Меллема умер в доме удовольствий бабаха А Чжуна в Вонокромо. Скончался в луже рвоты, выпив отравленного вина. Наши имена назывались много раз.

К нам приехали репортёры: туземцы, китайцы, индо и европейцы. Мама и Аннелис не отвечали на их вопросы – я запретил им даже рот открывать. Люди толпились на улице, рассматривая наш дом. Да, мы становились всенародным зрелищем.

Никто из нас не был арестован. Я воспользовался таким случаем и написал отчёт с более точной версией данного инцидента, который был опубликован в газете S.N.v/d D. Позже я узнал: мои отчёты увеличили её ежедневный тираж. В других городах тоже спрашивали эту сурабайскую газету, ибо она считалась надёжным источником. Ведь неестественная смерть богача всегда вызывает множество кривотолков.

Недельные каникулы, взятые в школе, я употребил на то, чтобы писать, опровергать ложные и претенциозные новости. Однако выходили и другие новости и статьи, которые, как говорили, исходили из полиции: полиция ведёт расследование и разыскивает одного толстяка, а также Роберта Меллему – старшего отпрыска семейства Меллема, который подозревается в тайном сговоре с ним для убийства собственного отца.

Кто такой толстяк? Однажды о нём написала одна малайско-китайская газета. В статье упоминалось о том, что он, возможно, один из тех китайцев, кто недавно незаконно перебрался на Яву, или был членом общества, которое называется «Молодым поколением китайцев», намеренного свергнуть власть императора. Одной из особенностей их было то, что они не носят косичек! У того толстяка и правда не было косички. Возможно, он прибыл на Яву, спасаясь от преследований английской полиции в Гонконге или Сингапуре. Теперь он и в Сурабайе устроил переполох. Само собой, разумеется, следует принять жёсткие меры в отношении нелегальных мигрантов, особенно тех, что не носят косички, которые явно имеют преступные намерения.

Это догадка, высосанная из пальца! Таков был мой ответ этой малайско-китайской газете. Да, у него узкие глаза – правда, узкие, однако это не единственный признак китайца. И косички у него нет – но это ещё не причина, чтобы считать его членом «Молодого поколения китайцев».

Результатом этой статьи стало то, что полиция решила расспросить S.N.v/d D. о толстяке. Маартен Нейман отказался давать какие-либо объяснения. Ещё и потому, что он сам ничего не знал об этом деле. За это его на трое суток посадили под арест.

Мириам и Сара Де Ла Круа выразили мне и всем нам сочувствие своей семьи, считая, что мы невиновны. К письму прилагалось также приветствие Герберта Де Ла Круа с пожеланием, чтобы вскоре мы стойко выдержали все испытания и с честью миновали их.

В своём письме – таком трогательном – матушка выражала мне свои соболезнования, в дополнение к сообщению о гневе батюшки, который достиг такого предела, что с языка у него сорвалось: «Не хочу я больше считать его своим сыном!». Он самолично отправил письмо господину директору HBS в Сурабайе с уведомлением, что забирает меня из школы.

В следующем письме матушки, также написанном по-явански и яванскими буквами, говорилось, что я не обязательно виновен, и что она надеется, что я буду тем, кто уладит это дело. А ещё она писала, что господин помощник резидента Б. сам приезжал к батюшке, чтобы успокоить его и передать следующие слова: моё пребывание в поместье Бёйтензорг не обязательно имеет отношение к чему-то непристойному, и что подобное дело может быть результатом как собственных поступков человека, так и несчастного случая, который может случиться с каждым. Никому не дано предвидеть, когда он произойдёт. Батюшка не спорил. Но сыновьям и дочерям своим сказал: если кто-то из его детей будет иметь дело с полицией, тот опозорит его, и находиться рядом с отцом такому будет недостойно.

Я ответил на все эти письма. А на батюшкино заявление написал следующее: если на то его воля, что поделаешь? Значит, теперь я буду верен только матушке.

Мой старший брат написал: матушка вся в слезах была, когда читала мой ответ. Она плакала из-за меня: почему я так непочтителен к собственному отцу, которого так разгневал, как будто отец никогда не желал добра своему ребёнку? Ты его сын, ты младший, и это тебе следует прийти с повинной.

На письмо брата я отвечать не стал. Пусть батюшка останется волен делать, что захочет со своим гневом и отношением ко мне. К тому же, я совсем не знал своего отца. С малых лет я был при дедушке, так что слово «отец» было для меня не больше, чем словом. На каждой из наших встреч он только и требовал, что признания его отцовского авторитета. Так что решать ему самому. Мне нет дела до его гнева и отношения ко мне. И даже если батюшка заберёт меня из HBS, на то он и впрямь имеет полное право. В HBS туземцу можно учиться, только если какое-нибудь значимое лицо поручится за него. А единственный, кто поручился за меня, был не батюшка, а покойный дедушка. Ещё не обязательно, что господин директор согласится с этим. Но даже если и одобрит, что поделаешь?

Я чувствовал, что уже достаточно хорошо подготовлен, чтобы дальше учиться самому, и у меня достаточно сил, чтобы выйти в этот мир на своих двух ногах.

Спустя четыре дня после обнаружения тела господина Меллемы состоялись его похороны на европейском кладбище в Пенелехе. Мы все присутствовали, провожая его в последний путь. Большинство провожавших составляли жители деревень, что работали на предприятии. Свидетелями также были семеро репортёров. А также доктор Мартинет, Жан Марэ, Телинга. Похороны были организованы похоронным бюро «Вербрюгге».

Доктор Мартинет взял на себя задачу представлять семейство Меллема. Во время церемонии похорон он выразил своё глубокое сочувствие семейству Меллеме, особенно ньяи Онтосорох и Аннелис, в связи с теми тяжёлыми испытаниями, что выпали на их долю за последние пять лет. Их мог выдержать только по-настоящему сильный человек. И таким человеком оказалась эта туземная женщина, которой помогала лишь её дочь – умелая и ловкая. Но их испытания ещё не окончены, потому как дело это ещё будет слушаться в суде.

Его слова, целиком проникнутые сочувствием, позже нашли отклик в колониальной прессе – малайской и голландской. Доктор Мартинет стал мишенью для репортёров, требовавших от него подробностей. Он понимал, что эти подробности превратятся в серию сенсаций, и настойчиво хранил молчание. Тогда колониальные газеты на голландском языке каждая в своём стиле, по-своему, стали отвергать сочувствие доктора Мартинета, проявленное по отношению к какой-то там туземке, ещё и наложнице, которая ещё неизвестно, сможет ли отмыться от этого дела. Было столько уже свидетельств того, как разные ньяи вступали в заговор со всякими чужаками, чтобы убить своего хозяина. Мотив: похоть и деньги. В девятнадцатом веке, как рассказывала одна газета, следует отметить, на виселице вздёрнули как минимум пять ньяи. Возможно, и ньяи Дасима – героиня одного романа – совершила бы такое же преступление, не будь её господин Эдвард Вильямс мудрым человеком. Как итог: там всё тоже могло бы закончиться убийством, но жертвой стал бы не Эдвард Вильямс, а сама Дасима. Газетная статья завершалась предложением более тщательно присмотреться к ньяи Онтосорох. А одна батавская газета выставляла Минке как персону, заслуживающую более пристального внимания.

Доктор Мартинет и Маартен Нейман собрали уйму газет, издававшихся в разных городах, и передали их нам.

Читая однажды все эти комментарии и предложения, ньяи сказала:

- Они терпеть не могут, если видят, что туземцы не раздавлены, хоть и топчут их. У них туземец виноват всегда, а европеец всегда чист. Если родился туземцем – тем более виноват. Мы встретимся с ещё более тяжёлыми испытаниями, Минке, сын мой! – она впервые назвала меня сыном, и я, услышав это, растрогался, так что на глаза мне навернулись слёзы. – Ты собираешься сбежать от нас, сынок?

- Нет, мама. Мы вместе перенесём все испытания. И у нас есть друзья, ма. И умоляю вас, не считайте Минке каким-нибудь преступником.

- У них есть все средства, чтобы сделать из нас козлов отпущения. Но пока ни один из нас не арестован, и прежде всего Дарсам, и это значит, что полиция не находится под чьим-либо влиянием.

Ещё одна статья – ясное дело, – Роберта Сюрхофа – обвиняла меня в том, что я затесался в семейство Меллема как бессовестный паразит, присосался к чужому богатству, а на публике играю роль невинного воробья – этакий бесфамильный тип, не имеющий ничего за душой, единственным капиталом которого служит наглость крокодила. Статью его напечатала, правда, не S.N.v/d D., а газетёнка, известная своим пристрастием к скандалам, сенсациям во всех сферах, которой оказывали помощь всяческие охочие до сенсаций маньяки. Или, по мнению доктора Мартинета, всякие больные на голову люди, вроде императора Тита времён Римской империи. Он даже наведался к нам, чтобы выразить свою симпатию.

- Boven water houden*. Вы не утоните.

Но как бы то ни было, какое бы ни было утешение, какой бы бальзам ни лили мне на сердце, статья эта стала для меня ударом. Боль от неё доходила даже до кончиков волос.

- Я подам жалобу в суд, мама, – сказал я.

* Boven water houden (голланд.) – «Держите голову над водой». То есть «Не унывайте».

- Нет! – жёстко остановила ньяи. – Тебе не выиграть.

- Если вы, мама, опровергните его статью, я мог бы выиграть.

- Мама на твоей стороне, – заявила эта женщина. – Но перед лицом закона тебе всё равно не выиграть. Тебе предстоит столкнуться с европейцами, ньо. Вплоть до того, что на тебя набросятся прокуроры и судьи. К тому же, у тебя нет опыта ведения дел в суде. Не всем присяжным поверенным и адвокатам можно доверять, особенно когда туземец судится с европейцем. Ответь лучше на эту статью тоже в письменном виде. Бросив ей вызов своей статьёй.

Человек, который утверждает, что знает меня лично, возможно, являлся моим приятелем – неважно, хорошим или плохим приятелем, – написал я в своей статье. – Почему бы вам, господин, не открыть своё лицо? Почему вы предпочитаете скрываться под маской и исподволь поливать меня грязью? Выйдите, сударь, и явите нам своё лицо. Почему вы стыдитесь собственного лица, имени и поступков?

Эта статья, которую опубликовал Маартен Нейман, затем была перепечатана одной аукционной газетой, превратившейся благодаря такому событию – смерти господина Германа Меллемы – в ежедневную газету, хотя реклама по-прежнему занимала большую часть её объёма. В Сурабайе есть шесть аукционных компаний. У каждой имеется собственная газета. И только этой аукционной газете удалось стать ежедневной.

Сколько же я украл у покойного господина Германа Меллемы? Пожалуйста, скажите, сударь. Если можно, то как можно подробнее. Вы можете попросить помочь вам семейство Меллема, даже я сам готов это сделать. При необходимости даже можно нанять счетовода, – написал я.

Вышло всё действительно сверх ожиданий. На меня обрушились чуть ли не с рычанием. Мама оказалась права – и это ещё при том, что я не стал передавать дело в суд. Вопрос теперь был не столько в том, правда ли, что я присосался, словно паразит, к богатству покойного Германа Меллемы, и высасываю его. Животрепещущий вопрос теперь сместился на разницу в цвете кожи: европейцы против туземцев. Подключились сюда и газеты из других городов. Так что за полный месяц у меня даже не было возможности заняться школьными уроками. Моим ежедневным занятием было то, что я отвечал на невежество людей. Все выпады против меня передавал мне для ответа Маартен Нейман.

Юфрау Магда Петерс также навестила нас, чтобы высказать свои симпатии. Она сказала:

- Такова и впрямь колониальная жизнь повсюду: в Азии, Африке, Америке, Австралии. Всё, что не является европейским, а тем более колониальным, попирается, подвергается насмешке и унижению только потому, чтобы всячески выставлять напоказ европейское превосходство и колониальную мощь во всём, даже в невежестве. Ты сам, Минке, не забывай, что те, кто первым проложил дорогу в Ост-Индию, были всего-лишь авантюристами и теми, кто в Европе ни к чему непригоден. Здесь же они ещё большие европейцы, чем есть на самом деле. Мусор!

Мы молча выслушивали как слова сочувствия, так и брань.

Аннелис же мы старались держать от всего этого дела подальше. И казалось, нам это в достаточной мере удавалось. Вот так между ньяи и мной родился союз для противостояния всему остальному, внешнему миру.

- Если ты и впрямь согласен встать на мою сторону против них, Минке, сынок, то придётся идти до конца. Но если они окажутся загнаны в угол, то берегись: они набросятся на тебе всей сворой. Так уже случалось несколько раз. Те хватит храбрости?

- С этой проблемой мы будем ещё сталкиваться, и не раз, ма. Но, полагаю, ваш Минке не какой-нибудь негодяй. Я не сбегу.

- Хорошо. Если так пошло, то тебе действительно больше нет нужды учиться в школе. Эта борьба важнее школы. В школе на тебя набросятся и ранят как тело, так и душу. А столкнувшись с настоящей борьбой, ты научишься защищать себя и атаковать в открытую, на глазах у всех. Ты закончишь свою учёбу, получив аттестат под названием слава.

Но тут неожиданно в одной малайскоязычной газете, принадлежащей европейцу, появилась статья в мою защиту, которую написал некто по имени Коммер.

Если Минке или Макс Толленаар и вправду явно нарушил закон, – писал он, – почему среди его обвинителей не найдётся ни одного, который бы передал дело не в суд? Неужели они считают, что законы Голландской Индии не отвечают их потребностям? Или они намеренно пытаются принизить правосудие и разоблачить бессилие наших уважаемых стражей порядка? Или и впрямь эти не слишком респектабельные господа хотят таким образом создать новые, собственные законы?

В результате несколько юристов начали вести между собой спор, а все нападки на меня прекратились. А аттестата славы, который обещала мне ньяи, я так и не получил.

***

Ньяи Онтосорох выглядела спокойно перед лицом любых возможных ситуаций. Аннелис же в своём чрезвычайно напряжённом графике ещё больше ушла в работу. Дела мира за пределами дома она вверила нам двоим. А меня внезапно признали единственным мужчиной в семье, на что претендовать, конечно, я не имел никакого законного основания.

Заседание суда первой инстанции больше уже было невозможно откладывать. Роберта Меллему и толстяка пока не смогли найти. И потому в качестве обвиняемого перед судом предстал бабах А Чжун. И это на суде белых, в европейском суде! Но не потому, что у бабаха был Forum privilegiatum, чтобы его судили по европейским законам, а потому, что дело было в Connexiteit*, о чём я узнал уже позже. Ему вменялось в вину сознательное и заранее спланированное убийство Германа Меллемы, совершённое как постепенно, так и единовременно.

Возможно, то было крупнейшее судебное заседание в Сурабайе за всё время. Воодушевлённые репортажами и спорами по делу в газетах, жители Сурабайи всех национальностей явились, чтобы воочию наблюдать за ним. Сообщалось, что люди прибывали даже из других городов. Приехал и старший брат ньяи из Тулангана.

Говорили также, что данный судебный процесс ещё и самый дорогостоящий. Было задействовано как минимум четыре присяжных переводчика: с яванского, мадурского, китайского, японского и малайского. И все переводчики были чистокровными европейцами.

Также прибыли господин Телинга, Жан Марэ и Коммер. Последний даже заявил: с тех пор, как он стал репортёром, никогда прежде это жуткое, наводящее страх здание не удостаивалось такой оживлённой толпы посетителей. Один владелец аукционной конторы и аукционной газеты, с которым я был знаком, также присутствовал.

Гимназия HBS впервые в своей истории закрылась: учителя и ученики в полном составе классов переместились во двор здания суда.

Доктора Мартинета призвали выступить в качестве эксперта-специалиста по медицине.

Бабах А Чжун прибег к помощи адвоката, которого выписали из Китая, но говорящего по-английски; таким образом, полк переводчиков пополнился ещё одним лицом.

______________________

* Connexiteit (голланд.) – «Сообщничество», то есть совместное участие в преступлении лиц европейского и неевропейского происхождения. Возможно, следствие получило доказательства сообщничества между Робертом Меллемой и А Чжуном – Роберт сотрудничал, оказывал помощь или предоставлял информацию А Чжуну во время планирования убийства Германа Меллемы, из чего и возникает сообщничество. В книге этот факт мало упоминается. Можно считать, что А Чжун был исполнителем, тогда как Роберт Меллема – его помощником.

Также говорили, что это первый судебный процесс, на котором китаец предстанет перед белыми судьями.

Поначалу процесс шёл быстро. Использовался на нём голландский язык. Но от бабаха А Чжуна было в действительности трудно добиться признания относительно мотива убийства, хотя в конце концов он признался, что отравление он осуществил с помощью китайских ингредиентов, не известных медицинскому миру. Подробностями о составе снадобья делиться он не захотел, однако в итоге сказал так: тот, кто выпьет снадобье, теряет равновесие, что и было испытано на десяти осуждённых за убийства, что были заключены в тюрьму Калисосок.

Поначалу А Чжун всячески отрицал, что снадобье способно причинить какой-либо вред. По его словам, добавляют его только для аромата в водку. Однако один знахарь-китаец, представленный в качестве эксперта для свидетельских показаний, опроверг это заявление, и подсудимого прижали к стенке по самому слабому пункту его защиты, что подтолкнуло его к признанию в убийстве.

Каков был мотив убийства?

Сначала А Чжун сознался, что был по горло сыт клиентом, который не желал покидать его заведение целых пять лет. Однако он не мог ответить на вопрос, чем же ему так опостылел клиент, который все эти пять лет приносит ему доход? И по какой причине он затем также устроил у себя в доме Роберта Меллему?

Допрос ньяи Онтосорох заставил эту женщину, ставшую прямо-таки звездой судебного заседания, покраснеть. Использовать голландский язык ей не разрешили, велели отвечать на яванском, но она отказалась, и пользовалась малайским. Она пояснила, что счета, предъявляемые А Чжуном покойному Герману Меллеме, составляли сорок пять гульденов в месяц, а доставлял их в её контору посыльный. Счёт Роберта Меллемы в последнее время составлял шестьдесят гульденов.

Почему Роберт платил больше? – Потому сто, – ответил А Чжун, – синьо Лобелт хотел одну только Майко, у котолой высе талиф, и только для себя самого.

Правда ли, что Майко обслуживала одного только Роберта Меллему? Майко возразила. Она обслуживала кого угодно, кого ей приказывал обслужить бабах А Чжун, включая самого бабаха А Чжуна. К тому же, у Роберта Меллемы всё больше в последнее время кончались и силы, и желание. Чтобы удовлетворить любопытство публики, Майко спросили, болела ли она, пока была проституткой, какими-либо грязными болезнями? Свидетель-эксперт доктор Мартинет пояснил, что Майко страдает сифилисом. Не сожалеет ли Майко о том, что распространила эту болезнь в чужой стране? На это она ответила, что если и заболела этой болезнью, то не по своей воле. Болезнь-де эта не от меня пошла. Моя работа как проститутки заключилась только в удовлетворении желаний клиентов. Для вящего удовлетворения любопытства публики ей был задан ещё один вопрос: кто её заразил этой болезнью? Майко чистым и приятным голосом ответила, что не знает. Даже если клиент и заразился от меня, это не моя вина.

Высказывал ли когда-нибудь бабах А Чжун своё раздражение ньяи? Ньяи ответила, что со своим соседом не встречалась ни разу в жизни. Встречала лишь счета, приходящие от него. И первая их встреча произошла здесь, на судебном заседании.

Под конец суд столкнулся со множеством нерешённых вопросов, что часто вызывало у публики раздражение. Отсутствие Роберта Меллемы и толстяка и впрямь стало непреодолимым препятствием. Но немалую часть вопросов на этом допросе, которые я счёл оскорбительными, были о моих отношениях с Аннелис, вызвавшие у многих смех или хихиканье. При этом как судья, так и прокурор, не упустили шанса высмеять наши отношения публично. Мои отношения с ньяи также были выставлены в дурном свете с помощью заданных вкрадчивым тоном мерзких и непристойных вопросов. Я и сам поразился тому, как европейцы – мои учителя, прививавшие меня к цивилизации, могут вести себя подобным образом.

К счастью, допрос не затянулся, хотя я вполне отдавал себе отчёт о том, какова его цель: всем хотелось доказательств, была ли между мной и Аннелис интимная связь, что послужила бы связующим звеном с нашим соучастием в убийстве.

А Чжун облегчил суду эту задачу, заявив, что ни ньяи, ни я, ни Аннелис, ни Дарсам, ни кто-либо ещё не причастны к убийству. То был ключ, открывавший нам дверь на свободу из этого дела.

Процесс длился две недели: мотив убийства у А Чжуна так и не удалось узнать. Судья принял решение отложить вынесение суждения по этому поводу. Прокурору велели отыскать местонахождения Роберта Меллемы для его задержания и допроса. По-видимому, приговор суда стал для многих разочарованием. Скорее всего, многие считали, что судья вынесет смертный приговор из-за намеренного убийства азиатом-иностранцем европейца. Также судья постановил, что А Чжун останется временно под стражей. Его пособникам дали от трёх до пяти лет. Майко было приказано поместить в больницу под наблюдением врачей за счёт А Чжуна как её прежнего хозяина, пока процесс не будет возобновлён в связи с нахождением толстяка и Роберта Меллемы.

17

Судебный процесс временно закончился. Мои школьные товарищи уже собрались во дворе школы, когда моя двуколка остановилась у подъездных ворот. Они отложили свои дела, только чтобы посмотреть на меня, когда я проходил мимо.

Не успел я ещё войти в класс, как кто-то передал мне приказ господина директора школы. Я предстал перед ним. Вот, что он сказал мне:

- Минке, я как частное лицо и как представитель всего преподавательского состава и учащихся, поздравляю тебя с победой в суде. Я также лично выражаю тебе поздравления в связи с проявленной тобой настойчивостью по защите себя от общественных нападок. И я, и все мы гордимся тем, что у нас есть такие талантливые ученики, как ты. Все преподаватели и ученики внимательно следили за судебным процессом. Но ты об этом, конечно, уже и сам знаешь. Мы тебе и правда уделяем большое внимание как ученику нашей школы. А теперь послушай, что решил преподавательский совет на своих заседаниях, и те непростые споры, что велись о тебе. На основе твоих показаний в суде, – я имею в виду твои отношения с Аннелис Меллемой, – по мнению педагогического совета, ты уже слишком взрослый, чтобы общаться со своими одноклассниками, и ты представляешь особую опасность для учениц. Педагогический совет не может брать на себя ответственность за безопасность учеников перед их родителями или опекунами. Понимаешь, о чём я?

- Более чем, господин директор.

- Очень жаль, ведь через несколько месяцев ты должен был закончить учёбу.

- Что поделаешь. На всё воля ваша, господин директор.

Он протянул мне руку и произнёс:

- Потерпел неудачу с учёбой, Минке, так пусть теперь будет тебе успех в любви и в жизни.

Когда я выходил из его кабинета, занятия в школе уже начались. Я увидел, что через окна классов на меня устремлено множество глаз. Я помахал им рукой, и они помахали мне в ответ. От этого вдруг сердце у меня защемило – мне приходится расстаться с этими людьми, которые всё ещё помнили этого туземца, которым был им небезразличен.

Кучер повозки всё ещё ждал меня на месте. Я тут же поднялся. И когда уже повозка тронулась, кто-то велел кучеру остановиться: я заметил, что кто-то бежит за ней, зовя меня. Это была юфрау Магда Петерс. Я сошёл.

- Прости, Минке. Я не смогла защитить тебя, хоть и боролась изо всех сил. Этот процесс был достаточно наглым, раз там осмелились задавать тебе такие сугубо личные вопросы публично.

- Спасибо, юфрау.

Она ушла. А я взобрался на повозку, которая ехала, не торопясь, по моей просьбе. Да уж, судебный процесс и впрямь был лишён всякого стыда. Прокурор намеренно хотел прилюдно покопаться в нашей жизни, что было продолжением чувства ненависти ко мне, которое испытывал Роберт Сюрхоф.

Словно повторяя вопрос доктора Мартинета, прокурор спросил по-голландски, а переводчик перевёл на яванский:

- Минке, в какой комнате ты спишь?

Я отказался отвечать на этот злонамеренный вопрос. Но затем с молниеносной скоростью тот же вопрос на голландском, без всякого переводчика, был обращён к Аннелис: с кем спит юфрау Аннелис Меллема? И у Аннелис просто не нашлось сил для того, чтобы отказаться от ответа. Вслед за тем послышалось хихиканье и демонстративно унизительный смех.

Следующий вопрос полетел в маму:

- Ньяи Онтосорох, она же Саникем, наложница покойного господина Германа Меллемы, как ты можешь позволять столь неподобающее поведение между твоим гостем и дочерью?

Смех становился всё громче, насмешливее и демонстративнее. И прокурор, и судья довольно улыбались тому, что смогли подвергнуть такой душевной пытке эту туземную женщину, которой завидовали многие чистокровные европейки и индо.

Громким голосом на безупречном голландском – вопреки запрету судьи говорить только на яванском, под стук судейского молотка – она заговорила; точно поток воды вырвался из тисков под действием урагана, и понёсся, смывая всё на своём пути:

- Уважаемый господин судья, уважаемый господин прокурор, раз уж тут началось копание в моих домашних делах…(тут послышался стук молотка, требовавшего прямого ответа на вопрос)… Я, ньяи Онтосорох, она же Саникем, наложница покойного господина Меллемы, имею другие соображения на счёт связи моей дочери с моим гостем. Саникем была всего-лишь наложницей. И от этих отношений родилась Аннелис. Никого не волновали мои отношения с покойным господином Меллемой только потому, что он был чистокровным европейцем. Почему же теперь предметом обсуждения стали отношения моей дочери с господином Минке? Только из-за того, что господин Минке – туземец? Почему бы тогда не вспомнить родителей всех полукровок-индо? Меня с господином Меллемой связывали узы рабства, которые никогда не встречали законного протеста. Между моей дочерью и господином Минке существует искренняя любовь. Да, пока их действительно не связывают узы законного брака. Но без таких уз родились и мои дети, и никто против этого не возражал. Европейцы могут покупать себе туземных женщин, вроде меня. Что же тогда выходит: такая покупка более правильна, нежели истинная любовь? Если европейцы вправе так поступать из-за их превосходства в деньгах и власти, почему тогда туземцы становятся объектом насмешек только из-за того, что искренне любят?

Тут уже судебный процесс стал несколько сумбурным. Ньяи продолжала говорить, не обращая никакого внимания на стук судейского молотка. Она была вынуждена признать, что Аннелис не туземка, а индо. Гневным голосом прокурор громоподобно прорычал:

- Она индо, индо! Она выше тебя! А Минке туземец, хоть и обладает forum privilegiatum, и значит, что он тоже выше тебя, ньяи! Но его можно отменить в любой момент. Однако юфрау Аннелис всё равно выше туземцев.

- Моя дочь Аннелис, господин, всего-лишь индо. Значит ли это, что ей не позволено поступать так же, как её отцу? Между тем, это я родила, вырастила и воспитала её, не получив в помощь от уважаемых господ ни гроша. Не я ли была в ответе за неё все эти годы? Вы же, господа, ради неё не сделали ничего. Почему вы заботитесь об этом только сейчас?

Ньяи уже всерьёз игнорировала авторитет высокого суда. Полицейскому агенту было приказано вывести её из зала суда. Её схватили и потащили с места. Сопротивляться она была не в силах. Однако изо рта её по-прежнему вылетали, словно пули мести, слова:

- Кто сделал меня наложницей? Кто сделал других, подобно мне, ньяи-наложницами? Европейские господа, вот кто! Почему нас высмеивают в стенах таких официальных учреждений, как это? Почему нас унижают? Или вы, уважаемые господа, хотите, чтобы и моя дочь тоже стала наложницей?

Голос её эхом разлетался по всему зданию. Все присутствующие молчали. Агент, который тащил её, старался выполнить возложенное на него поручение как можно скорее. К тому моменту эта туземная женщина сама превратилась в официального обвинителя – обвинителя европейцев, которые смеялись над собственными же поступками.

Она продолжала говорить, пока её не вывели из здания суда…

Теперь же моя повозка медленно ехала по утренним улицам, только что начавшим оживать. Судебный процесс уже позади. Школьный суд надо мной тоже вынес свой вердикт, стукнув молотком: я уже не был равным с моими одноклассниками, представлял опасность для учениц, меня с позором выгнали из школы. Вот если бы личные тайны моих преподавателей были выставлены перед судом, если бы их беспощадно раскрыли перед всеми? Кто бы гарантировал, что они не более испорченные, чем все остальные? У каждого есть своя личная тайна, и он носит её при себе до самой смерти. А эти не знающие жалости прокурор и судья? Кто знает, не содержат ли и они – тайно или явно – наложниц? Возможно, вдали от общественного контроля и надзора со стороны закона они ведут себя с ними гораздо хуже, чем господин Герман Меллема с Саникем?

Глядя из этой повозки на людей, я чувствовал, как каждый, на кого падал мой взгляд, выступает обвинителем: вот он, тот самый Минке, что спит в одной комнате с Аннелис, на которой он ещё пока даже не женат. Это – тот самый Минке, который стал чужим для своих товарищей. Он выделился среди всех – разве его не разоблачили в суде? А как же остальные? Прокурор и судья ведь не выставили себя напоказ. То чувство униженности, что я сейчас испытывал, мои предки называли нелонгсо – одиночество индивидуума, находящегося рядом с другими, себе подобными, но уже не такого, как они, где все терпят зной от палящего солнца, однако жар в сердце снедает только его одного. Перед ним открыта только та дорога, которая ведёт к сердцам, разделяющим с ним одну участь, ведь он имеет одни и те же ценности и связан с ним одними и теми же тяготами: ньяи Онтосорох, Аннелис, Жан Марэ, Дарсам.

И я отправился домой к Жану.

- Ты какой-то вялый, Минке. Выгнали из школы? Держи голову выше!

И это я слышал от него, который вечно ходил, опустив голову, а теперь заявляет мне «Держи голову выше»? Я чувствовал, что от радости в сердце не осталось и следа.

- Твоя школа стала тебе слишком мала, Минке. И потом: раз уж Минке настолько поник и сломлен, то ведь остался ещё Макс Толленаар.

Он глядел на меня, словно ища у меня ещё одну душу про запас, не понимая, что сломленность Минке затруднит поиск новых заказов. О чём и я сказал ему. Он на миг замолчал. И вдруг расхохотался. Я даже несколько обиделся.

- А ты знаешь, Минке, во всём этом есть что-то забавное.

- Нет тут ничего забавного, – ответил я раздражённо.

- Есть. Ты знаешь, что? Есть только одно средство, которое поможет тебе выпутаться из этой проблемы: женись, Минке. Ты должен жениться на Аннелис. Покажи миру, что тебе не страшно смотреть в глаза даже самому дьяволу. Будь как все. Они от тебя не так уж много и требуют – только вновь стать их частью – частью этой своры невежественных глупцов. Женись, Минке, просто женись.

- Магда Петерс сочла этот судебный процесс грубостью по отношению к нам.

- Да, он и впрямь был хамским. Это самая точная оценка. Так же заявила и одна малайско-голландская газета. Только не в таких резких выражениях. Подобные вопросы следует задавать на закрытом заседании суда.

- Верно. Была и ещё одна голландская газета, которая говорила, что как раз наоборот – это мама своей дерзостью внесла сумятицу в заседание суда. Однако слов мамы она даже не напечатала.

- Почитай, что написал Коммер. Он зол, как раненый лев. И он на нашей стороне.

- Так расскажи ты. Мне неохота читать.

- Он написал, что своими действиями судья унизил всю группу индо-европейцев, родившихся от сожительства их отцов с наложницами и любовницами. Если такие дети будут признаны своими отцами, то уже не будут считаться туземцами. Если же нет – то они туземцы. Это значит, что туземцы и рождённые от любовниц дети, не признанные своими отцами, есть одно и то же. Он также набросился с критикой на раскрытие личных тайн. По мнению Коммера, прокурор и судья лишены европейской цивилизованности, и этот суд был ужаснее того яванского судилища, которое устроил Вирогуно против Проночитро примерно двести пятьдесят лет тому назад. Кто они такие, Минке? Я их не знаю.

- Я расскажу тебе в следующий раз.

Вернувшись домой, я сразу прошёл в контору и доложил о новой, стрясшейся беде.

- Мама, а что скажете, если мы с Аннелис поженимся?

- Подожди. К чему спешка?

Я рассказал ей о постигших меня трудностях с поисками новых заказов. Возможно, это также коснётся и работы Жана Марэ.

- Что поделаешь, сынок, мне жаль, но пока ещё ничего не закончилось. Те дни, что шло судебное заседание, принесли крупные убытки предприятию. Сначала нужно поправить пошатнувшиеся дела. Потому что, сынок, если ферма не будет хорошо работать, наша семья утратит своё уважение. Надеюсь, ты это понимаешь.

Я следил за тем, как двигались губы ньяи, которая спокойно произносила это. Она и впрямь ожидала от меня понимания.

- Минке, я долго размышляла о странностях этой жизни. Если мне не удастся спасти ферму, я опущусь до уровня обычных ньяи, которых может унижать кто угодно, на которых позволено смотреть сверху вниз. Много страданий выпадет на долю Аннелис. Грош мне цена тогда как матери. Она должна пользоваться большим уважением, чем любая обычная индо. Должна стать самой почитаемой туземкой среди своего народа. Но уважение это можно заслужить лишь благодаря этой ферме. И впрямь странно, сынок, но таковы реалии этого мира.

В это время Аннелис работала на заднем дворе.

Пока я вот так сидел в кресле в конторе, перед моим мысленным взором вставали проблемы чистокровных европейцев, индо и туземцев, прогоняя прочь жалость к себе. Отдельные элементы мыслей сплетались воедино, образую сетку жизни, подобную сетке паучьей паутины. Посредине же этой паутины сидела паучиха: наложница, или ньяи. Но не приходящих к ней жертв она ловила. Напротив: в сеть свою ловила она все унижения, глотала которые сама же, в одиночку. Она не была хозяйкой в доме, хоть и жила в одной комнате со своим господином. И даже к тому же классу, что и рождённые ею дети, не принадлежала. Не была одна чистокровной европейкой, не была индо, и даже можно сказать, уже не была туземкой. Была она подобна некой таинственной горе.

Моя рука потянулась к ручке и плавно начала писать. Можно сказать, что идеи Коммера на этот раз составляли костяк моей статьи. Солнце уже зашло. И статья начала обретать форму.

О Аллах, значит, и жалость к себе может рассказать что-то о творении Твоём – человечестве. Ведь это Ты повелел человечеству разделиться на различные народы и размножаться. Отношения между мужчиной и женщиной, которые возникли на основе различий социального и экономического положения, Ты благословил. Почему же добровольные отношения, не имеющие социально-экономического неравенства, и основанные лишь на взаимной ответственности, не получили Твоего благословения только потому, что они не соответствуют-де Твоим правилам? Но ведь позволил же Ты всему этому случиться, породив прослойку индо, имеющими настолько сильную власть над теми, кто был рождён с Твоего благословения.

Я обращаюсь к Тебе сейчас потому, что стоящие рядом с Тобой так и не дали мне ответа. Ответь же мне сейчас. Я пишу только о том, что знаю, или думаю, что знаю. Разве не все науки и знания исходят от Тебя?

Спустя десять дней со времени публикации статьи Макса Толленаара о проблемах европейцев, индо и туземцев Магда Петерс явилась к нам домой в то время, когда шли занятия. Меня вызывает к себе господин директор. Я отказался по той причине, что к гимназии больше не имел никакого отношения.

Ньяи также высказала свои возражения, чтобы я отправлялся туда. Аннелис убежала к себе в комнату.

- Что-то произошло, – сказала гостья, – ты должен пойти в любом случае. А до этого – прими мои поздравления. Твоя последняя статья была настоящим обращением к человечеству, пробуждающим совесть людей, чтобы более разумно решить эту проблему. Подумать только! – ты ещё такой молодой…

Так что я поехал. На протяжении всей поездки Магда Петерс всё щебетала о том, как она горда тем, что у неё есть такой ученик, как я. Я же чувствовал себя польщённым после недавних переживаний.

Господин директор принял меня с дружелюбной улыбкой. Всем ученикам велели возвращаться домой, а учительский состав был созван на собрание. Опять какое-то дикое судилище? Почему всё это делается только из-за меня одного? Чем я так важен?

Собрание открывал господин директор:

- В Европе стало традицией оценивать человека по его культурным достижениям. И на нашем клочке земли, имя которого Сурабайя, эту европейскую традицию следует поддерживать. Мы не станем задаваться вопросом: каков этот человек культуры? Нет, так как это уже относится к личным качествам. О нём судят по его достижениям, по тому, какой вклад он внёс в своё ближайшее окружение.

После этого вступления он перешёл к моей последней статье.

- Производит впечатление. Взывает к нашему чувству здравомыслия. Более того: это верно. Оказывается, что европейский гуманизм, которого не знала в своей истории туземная Ост-Индия, начал давать ростки в Максе Толленааре, собственном ученике всех присутствующих здесь – в Минке.

Я не понимал с полной ясностью смысл этого «европейского гуманизма».

- У нас есть семь писем, из которых два – от учёных, которые выразили протест нашим действиям – исключению Минке из нашей гимназии. Некоторые даже говорили так: нужно оказать ему помощь, а не исключать, правда, применить особые меры. Господину помощнику резидента Б. даже потребовалось отправиться на аудиенцию к резиденту Сурабайи для обсуждения этого вопроса. У господина резидента нет собственного мнения на этот счёт, однако господин помощник резидента готов принять на себя попечение над Минке до окончания им HBS. Также он намерен обратиться лично к господину директору департамента по делам образования, ремёсел и религии, если его усилия не увенчаются успехом. Таким образом, впервые разумность нашего решения подвергается вызову и испытанию. Однако не из-за этих вызовов и испытаний мы обязаны сделать шаг для его пересмотра, а из-за нашей европейской совести, имя которой – гуманизм, который завещан нам нашими предками, и в то же время современной цивилизацией. И вот перед вами, уважаемый учительский совет, присутствует Минке, он же Макс Толленаар. На этом заседании будет произведён пересмотр нашего прежнего решения и принято новое.

Магда Петерс разъярилась, подобно львице, у которой отняли детёныша – рвала и метала, царапалась и шла в атаку ради собственного дитя, отчего веснушки у неё на коже проступили ещё отчётливее. Глаза её заморгали ещё чаще. Наконец низким, размеренным голосом она подытожила, чётко выделяя каждое слово:

- Образование и воспитание есть не что иное, как гуманитарная деятельность. Если кто-то вне стен школы сформируется как личность, вроде нашего Минке, свидетельством гуманности чего являются его последние статьи, его образ мыслей, его жизненная позиция, нам следует быть благодарными, даже если доля нашего участия в его становлении была крошечной. Неординарные личности и впрямь создаются при исключительных обстоятельствах и условиях, как это случилось с Минке. Поэтому моё предложение такое: его желательно вновь принять в качестве ученика, чтобы можно было дать ему более прочную основу для будущего развития.

Заседание учительского совета, на котором я присутствовал в качестве немого обвиняемого, не зная, зачем меня заставили быть всему этому свидетелем, в итоге восстановило меня, чтобы я мог продолжить учёбу. Правда, при соблюдении ряда определённых условий: я должен был сидеть за отдельной от других партой, и как во время занятий, так и на переменах я был не вправе общаться с другими учениками, ни отвечать им, ни сам задавать вопросы.

- А теперь, когда ты сам всё услышал, что ты думаешь по этому поводу, Минке? – спросил господин директор таким тоном, будто желал умыть руки.

- Пока есть такая возможность, буду продолжать учиться, как и хотел с самого начала. Если передо мной снова откроются двери школы, я, конечно, войду. Если же они для меня будут закрыты, то я возражать не стану. Благодарю вас за все усилия, проявленные ради меня.

Заседание окончилось. С мрачноватыми лицами все учителя, за исключением Магды Петерс, поздравили меня, пожав руку. Учительница же голландского языка и литературы была чрезвычайно довольна, считая всё произошедшее своей личной победой.

На прощание господин директор протянул мне письма Мириам и Сары Де Ла Круа без конвертов. В школе стояла тишина. Само здание школы, двор, гравийные дорожки стали настолько чужими для меня, что мне казалось, будто я вижу их в первый раз. Я спиной ощущал на себе взгляды учителей, направленные на меня. Не оборачиваясь, я пошёл прямиком к коляске.

- Поезжай медленно, – велел я кучеру Марджуки по-явански. – Прямиком в контору редакции.

Посреди дороги кучер застенчиво сказал:

- Что-то выглядите вы, ндоро*, каким-то бледным и худым.

- Да.

- Почему бы вам не отдохнуть, ндоро?

- Да, через несколько месяцев после того, как закончу школу.

- Ещё три месяца вам осталось, ндоро?

- Да, нужно ещё продержаться три месяца.

- Какой смысл вам возвращаться в школу, коли и так у вас всего в достатке?

- Да, какой смысл? Если на этот раз не закончу школу, Джуки, думаю, не смогу закончить и другие дела.

- Да ведь вы, ндоро, и так уже в стольких делах преуспели!

- Преуспел? Как это?

- О, это люди говорят. Просто говорят. Барышня. Богатство. Ум. Знакомство с важными людьми, с голландцами. Всё не так просто…

- Это так люди говорят?

- Да, ндоро, ещё такой молодой, видный, скоро и бупати станете.

- Забудь об этом, Джуки, забудь.

* Ндоро (сокращённо от Бендоро) – обращение к знатному яванцу.

В редакции газеты S.M.v/d D. Маартен Нейман предложил мне работу у них на полную ставку, раз уж меня исключили из школы. Эта работа будет весьма интересной, по его словам, хотя плата и не велика – всего двенадцать с половиной гульденов. В качестве ответа я рассказал ему о недавнем решении учительского совета.

- Так значит, юфрау Магда Петерс пылко защищала вас? Ах да, Магда Петерс. Вы с ней близки?

- Это самая мудрая из всех учителей, господин.

- Хмм. Полагаю, что вам будет лучше держаться от неё несколько подальше.

- Она такая добрая.

- Добрая? Полагаю, этим она специально и вводит людей в заблуждение.

- Вводит в заблуждение?

- Полагаю, вы не слышали о том, что и добротой можно вводить в заблуждение.

- Как это – вводить в заблуждение? – удивлённо спросил я.

- Она радикально настроенный фанатик, придерживающийся крайний взглядов. Она принадлежит к группе, занятой идеей «Ост-Индия для Ост-Индии». Слышали когда-нибудь об этом?

Я покачал головой.

- Она отождествляет Ост-Индию с Нидерландами. Это характерная черта радикальных фанатиков в нашей Ост-Индии. Она и её группа не хотят знать о многих ограничениях, существующих в Ост-Индии. Горе тем, кто осмелится выступить против них, не говоря уже о том, чтобы нарушить эти ограничения. Среди множества этих ограничений ещё больше есть неписанных. В Нидерландах – там действительно полная свобода. Здесь её вообще нет. Просто быть либералом не так уж и плохо, но до тех пор, пока они соблюдают эти ограничения и не поднимают шум. Вот что вам следует знать. К счастью, среди туземцев у них нет последователей. А что, если вы сделали опрометчивый шаг и уже стали последователем этой группы? Если такой либерал осуждается правительством – неважно, в чём он провинился – то, если он белый, максимум, что ему грозит, – его попросят покинуть Ост-Индию. Если он индо, то последствия будут горше – он потеряет работу. И если он туземец – то он потеряет свободу и будет заключён в тюрьму без вины – просто потому, что закона об этом нет. Так что, менеер, будьте осторожны, не допустите такую оплошность. Вы не в Нидерландах и даже не в Европе, а в Ост-Индии. И если вы всё же допустите её, никто из этой группы либералов не сможет или не захочет прийти вам на помощь, сударь.

- Оно она же моя учительница, господин Нейман, моя собственная учительница.

- Видите ли, господин Минке, наша Голландская Индия ориентируется на слухи. А верности слухов, которые ходят в высших кругах Индии, можно доверять. И о юфрау Магде Петерс уже и впрямь ходят слухи. У вас и так было много неприятных моментов в последние дни, так что не добавляйте к ним ещё и новые, сударь.

Он долго и вежливо рассказывал мне о деятельности либералов, но неодобрительным, порицающим тоном. В какой-то момент даже бросил им обвинение: они хотят принести изменения в уже устоявшийся, стабильный, безопасный и мирный статус Ост-Индии, который бы служил защитой народу при добывании им хлеба насущного.

- И под властью туземных раджей, господин Минке, ваш народ никогда не чувствовал себя в безопасности и мире, никогда не получал защиты закона, так как, по сути, закона и не было. Разве не лучше иметь правительство Нидерландской Индии? У этих либералов и впрямь какие-то странные представления относительно Ост-Индии…

Уже находясь в повозке по пути назад, я размышлял о том, насколько же была запутанной ситуация из-за множества противоречий. Теперь ещё добавилась такая проблема: белые против белых. Не говоря уже о других народах Восточной Азии. В тоже время, Маартен Нейман также выступал за гуманизм, но отвергал либерализм. Оказывается, чем больше общаешься, тем больше появляется проблем, о существовании которых я раньше даже не представлял себе; они выскакивают прямо как грибы после дождя.

Нейман предостерёг меня, чтобы я готовился к будущему ещё в настоящем. А в будущем, сказал он, весьма вероятно, что Магде Петерс придётся покинуть Ост-Индию. Такая возможность не просто существует: она весьма большая. И слухи были тому подтверждением. И прежде, чем это произойдёт, мне лучше держаться подальше от неё, сказал он. И если от Магды Петерс потребуется только покинуть Ост-Индию, вы, сударь, можете оказаться в таком месте, которое никогда не сможете покинуть.

Нейман в действительности не захотел объяснять, что это за ограничения. Ладно. Я сам постараюсь расспросить о них у тех, кто сможет дать ответ. По крайней мере, во всех его словах может быть правда, если все эти ограничения и впрямь существуют и являются реальными.

В доме Телинга меня ждало письмо от матушки, написанное, как обычно, по-явански, красивыми буквами.

Гус, все здесь волновались, следя за твоим положением по газетам. Ты, сынок, у меня настоящий мужчина. Это единственное, что подбадривает меня. Со своими делами только ты сам должен разобраться. Не забывай материнский наказ: не сбегай. Постарайся достойным образом решить свои проблемы. Ты ещё помнишь это? Если ты затем сбежишь, то и твоя учёба в школе, и образование будут напрасными, так как мой сын будет всего-навсего преступником. Ты любишь дочь ньяи Онтосорох. Решать тебе. Я лишь говорю: не беги от своих проблем, ибо от них зависит твоё становление как мужчины. Срывай цветы красоты, ибо они предназначены для мужественных духом. И не будь преступником в любви, тем, кто покоряет сердце женщины звоном монет, блеском богатства и высокого положения. Такие мужчины – тоже преступники, а покорённые ими женщины – проститутки.

От людей, читающих голландские газеты, я слышала, что ты стал писателем. Ах, Гус, почему ты пишешь на языке, который не понимает твоя матушка? Пиши, Гус, истории о любви в стихах, как писали твои предки в размерах пангкур, кинанти, дурма, гамбух, мегатрух, чтобы и твоя матушка, и вся страна могли исполнять их нараспев.

И не беспокойся о твоём батюшке, у него своя песня.

О, дорогая матушка! Как же я должен любить тебя! Ты меня никогда не наказывала, ты никогда не осуждала своего сына. С детства ты даже ни разу не ущипнула меня. Вот и сейчас ты не винишь меня за мои отношения с Аннелис. Просишь меня писать на яванском языке – языке, на котором ты умеешь говорить. Как же я разочаровал тебя, матушка, тем, что нет у меня способности писать яванскими стихотворными размерами. Ритм моей жизни настолько бурным стал, матушка, что не умещается в стихи моих предков.

Мой внутренний диалог с матерью был нарушен привычным нытьём мефрау Телинга:

- Как же так, молодой господин, завтра мне что – даже и на базар не сходить?

Это, по меньшей мере, означало, что мне следует вынуть из кармана один тален.

Дома у Жана Марэ я застал Мэй, спящую у себя в комнате на топчане на новом матрасе, но без простыни. Жан Марэ сидел, задумавшись. В мастерской позади дома стояла тишина.

- Жан, начиная с завтрашнего дня ты можешь рисовать маму. Лучше всего это делать, пока она работает в конторе, разбирая корреспонденцию. Завтра я смогу вновь посещать занятия в школе. Тем временем и Мэй сможет также пожить там, пока ты будешь рисовать.

- Я поеду, Минке, – голос его всё ещё звучал как-то тихо. На самом деле, сейчас мне как-то неохота рисовать.

- Но ты раньше сам этого хотел.

- Она настолько сильная, Минке. Очень сильная личность. На самом деле, я даже стал ещё больше восхищаться ею там, на суде. У такого стойкого человека есть своя концепция. Я перед ней просто утону.

Я молча глядел на него. Не хочет ли он сказать этим, что влюбился в маму? И у него просто нет возможности передать это ей?

Француз продолжать не стал.

- Ты когда-нибудь страдал из-за любви, Жан?

Он поднял голову и улыбнулся. И ответил мне вопросом:

- Ты слышал когда-нибудь историю великого французского художника Тулуз-Лотрека? Его картины увековечены в Лувре.

- Конечно, нет.

- Он на самом деле всего добился в жизни.

- И что, Жан?

Он только загадочно улыбнулся, но продолжать не стал.

Мэй, всё ещё позёвывая, вцепилась в мои колени.

- Прими душ, Мэй. Поедем в Вонокромо. Завтра утром снова поедешь в школу.

- Поедем туда на коляске из Вонокромо? – спросила она, смотря на отца.

Жан Марэ кивнул в знак согласия.

- И ты тоже, Жан. Зачем же завтра? Давайте поедем прямо сейчас.

Мы отправились втроём. Коляска была слишком тесной для нас. Марджуки сразу же высказал свои возражения. Но я успокоил его, сказав, что это только на этот раз.

А вечером, в присутствии свидетеля – Жана Марэ – было принято решение: как только я сдам выпускные экзамены в HBS, мы с Аннелис поженимся.

Мир и сердце пожали друг другу руки.

18

Выпускной вечер в гимназии сам по себе был праздником в празднике. Все эти три месяца я был занят одной учёбой и ничем больше. Не писал. Не работал. Только учился и учился. За это время, по моим оценкам, жизнь моя вошла в былое русло. Выпускной вечер позволит мне чувствовать, что я больше не отделён от своих школьных товарищей. Я снова стану их частью, хотя бы на короткое время. Да, на короткое время перед тем, как мы расстанемся и вступим в безграничную новую жизнь. И это для меня очень важно.

Родители и опекуны учеников уже сидели в зале рядами. Тут были все: европейцы, индо, несколько китайцев, но ни одного туземца.

Мама отказалась присутствовать, так что я явился вместе с Аннелис. Это был первый раз в её жизни, когда она вышла из дома для участия в торжестве. На ней было её любимое чёрное бархатное платье, жемчужное ожерелье в три ряда со сверкающим бриллиантами медальоном, а также браслеты. Я прекрасно знал: своей красотой и нарядом она могла поспорить даже с её величеством королевой.

Я сам, подобно другим ученикам, которым должны были вручить аттестаты, оделся во всё белое, точно государственный служащий, только что без латунных пуговиц с буквой W*.

Мы вдвоём вошли в актовый зал, где нас встретила Магда Петерс, одетая в свой формальный строгий наряд. Она была так воодушевлена, увидев Аннелис, что сказала:

- Примадонна! Ты – королева на этом банкете.

Аннелис, сопровождаемая взглядами многочисленной толпы, не отказалась от того, чтобы её провели на предназначенное для гостей место. А присутствующие – и мужчины, и женщины – оборачивались, глядя на мою королеву. Теперь им было известно: этот мир стал моим царством, завоёванным в бою. Я искал глазами Роберта Сюрхофа, чтобы не дать ему шанса спрятать своё лицо. Но нашёл только Яна Дапперсте, который махал мне рукой. Я ответил ему кивком.

Сидя в кресле, я вспомнил о матушке. Вот было бы прекрасно, если бы она могла стать свидетельницей всего этого: как её сын – её гордость – получает аттестат об окончании гимназии HBS. Но этой славной женщины тут не было. И потому я почувствовал какую-то пустоту среди всей этой торжественности и радостного гула.

Гул в аудитории наконец затих. И грянул гимн «Вильгельмус», который подхватили все в окружении голландских триколоров, ленточек и флажков. Затем господин директор произнёс короткую поздравительную речь в адрес выпускников, пожелав им идти по дороге славы и добиться как можно больших успехов в будущей общественной жизни. Тем же, кто желал продолжить учёбу в Нидерландах, он пожелал дальнейших успехов и помолился за то, чтобы они стали хорошими учёными, приносящими пользу Нидерландам, Голландской Индии и всему миру.

Господин инспектор европейского образования выступать не стал.

Теперь настал черёд прочитать список учеников, которые успешно сдали выпускные государственные экзамены 1899 года. Учителя выстроились в ряд за спиной господина директора.

Атмосфера стояла тихая и напряжённая.

- В конце этого учебного года, который также знаменует собой конец девятнадцатого столетия, среди сорока пяти учеников, допущенных к сдаче выпускных экзаменов по всей Ост-Индии, выпускником номер

* W – начальная буква в имени голландской королевы Вильгельмины, правившей в то время – (по-голландски – Wilhelmina).

один стал ученик батавской гимназии HBS. Среди них также есть одиннадцать учеников, которые не справились с экзаменом, которые, как ожидается, повторят свою попытку в следующем году. Ученик, занявший второе место – из Сурабайи, который в Сурабайе, следовательно, стал первым.

Аудитория воодушевлённо зааплодировала.

Я предположил, что каждый ученик с трепетом в сердце старался представить сейчас, что это он – второй во всей Голландской Индии и первый в Сурабайе. Я и сам давно мечтал об этом.

- Выпускник номер два в Ост-Индии и первое в Сурабайе – ученик по имени… Мин-ке!

Я задрожал. Никогда такого не представлял себе. Было просто немыслимо, чтобы ученик-туземец оказался выше европейца. Такие вещи здесь, в Голландской Индии, – табу.

- Минке! – вызвал меня господин директор.

У меня по-прежнему не было сил, даже чтобы подняться. Двоим учеников, сидевших рядом, пришлось помочь мне встать.

- Минке! – позвала Магда Петерс, помахав рукой.

Встать-то я встал, но на трясущихся ногах. Конечно, все видели, в каком я плачевном состоянии. Я даже не слышал больше аплодисментов, выражающих радость и воодушевление. И всё это – только потому, что первым учеником был назван туземец. Учителя тоже не хлопали. Раздались только еле слышные, слабые хлопки – было легко догадаться, чьи: юфрау Магды Петерс. Аннелис, вероятно, как и остальные, тоже не хлопала, так как на самом деле ни разу не присутствовала на подобных собраниях. Наверное, она просто тихонько сидела на своём кресле: дикий, ошарашенный ребёнок, никогда не бывавший в обществе.

Я поднялся на сцену, где получил свой аттестат и выслушал поздравления. Принимая его, мои руки заметно дрожали.

- Спокойно, Минке, – прошептал господин директор.

Я медленно развернулся и пошёл на своё место под сопровождение слабых аплодисментов нескольких учителей, к которым присоединилось несколько учеников, а после и часть аудитории. Пятым номером после меня числился Роберт Сюрхоф. Последним был Ян Дапперсте. Когда он возвратился на своё место, из зрительского ряда встал чистокровный европеец – преподобный Дапперсте – и с тёплыми объятиями поприветствовал его. То же сделала и жена пастора. Если бы Аннелис понимала, что происходит, она сделала бы то же самое и поздравила меня. Но она этого не сделала.

Праздник в честь выпуска начался. Ученики первого и второго классов должны были представить спектакль на тему библейского сюжета о Давиде и Вирсавии, поставленного, как говорилось, одним из учителей. Выпускники и гости теперь уже сидели вперемежку. Аннелис была рядом со мной.

Перед началом спектакля господину директору понадобилось зачем-то подойти к нам – оказалось, чтобы вручить телеграмму из Б. В ней было поздравление с успешной сдачей государственного экзамена и получением аттестата второго отличника в стране от Мириам, Сары и Герберта Де Ла Круа. Как оказалось, им всё было известно задолго до меня самого – самого заинтересованного лица. Господин директор радушно поприветствовал Аннелис. Но вместе с тем, на сердце у меня было неспокойно: как бы он не отпустил какое-нибудь оскорбление в наш адрес – в открытую ли, или исподтишка. Но нет, он не стал оскорблять. Кажется, поздравления его были искренними.

- Господин директор, не соизволите ли вы принять приглашение на свадьбу? Мы приглашаем вас, учителей и учеников на нашу свадьбу в следующую среду, в семь часов вечера.

- Так быстро? – он снова высказал нам свои поздравления.

Аннелис холодно ответила на его поздравление. И её можно было полностью понять, учитывая то, что рассказал мне доктор Мартинет. Он радостно потряс мою руку, а потом весело захлопал в ладоши, так что на нас стали оборачиваться.

- Можно ли объявить об этом попозже?

- Спасибо, господин директор. Конечно же, в качестве официального устного приглашения.

- А почему нет напечатанных приглашений?

- Мы волновались, господин. Это старая история…

Магда Петерс, которая всё слышала, сидя неподалёку, тоже подошла к нам, чтобы поздравить, но не прокомментировала. Кто знает, о чём она в этот момент думала? По крайней мере, глаза её не моргали часто.

Господин директор снова ушёл. Со сцены объявили о начале первого акта. Медленно раскрылся занавес. Перед нами расстилался пустынный, каменистый пейзаж – то место, где (возможно) будет купаться Вирсавия, и её заметит царь Давид. Однако Вирсавия так и не появилась, хотя занавес уже полностью был открыт. Как и царь Давид. Зрители начали вытягивать шеи в поисках красавицы Вирсавии. Однако на сцене появился лишь господин директор, который стоял посреди камней, с улыбкой снимая лорнет. Вся аудитория разразилась хохотом. Господину директору не оставалось ничего иного, как вслед за остальными состроить весёлую гримасу. Этот «царь Давид» без своей царской мантии, без тюрбана, зато с лорнетом в руках был вынужден извиниться перед зрителями, так как о чём-то собирался сейчас сообщить. Если сделать это в конце спектакля, то значение объявления, безусловно, снизилось бы. Затем он продолжил, объявив наше приглашение. Далее последовали нерешительные приветственные возгласы.

- Есть ли среди приглашённых другие лица, помимо учителей, учеников и выпускников? Оказывается, что нет.

Снова послышался смех.

- От имени всех тех, кто не сможет присутствовать на свадьбе, возможно, из-за того, что сразу вернутся каждый в свою страну, или будут на других запланированных мероприятиях, я, как директор HBS в Сурабайе, поздравляю будущих молодых и желаю им счастливой и долгой совместной жизни. Спасибо.

Он спустился со сцены и прошёл мимо Вирсавии, которая уже выглядывала из-за занавеса…

***

Праздник по случаю нашей свадьбы, который, по замыслам, должен был быть скромным, превратился в грандиозное торжество из-за нечаянного приглашения, объявленного во время церемонии выпуска. Ньяи согласилась. Она с радостью выслушала то, что доложила ей Аннелис про приглашение.

- Этот праздник также отметит и твой триумф на экзаменах, сынок. При таком количестве испытаний ты блестяще справился с ними. Ты одолел все испытания.

Матушка приехала ещё за несколько дней до бракосочетания. Она одна представляла мою семью. Ньяи радостно приветствовала её, будто они уже давно знают друг друга и дружат между собой. Она сразу же полюбила Аннелис, свою будущую невестку. Она как будто не могла находиться вдали от неё и не отходила ни на шаг, без устали глядя на неё и восхищаясь её красотой.

- Да, сестрица, – сказала она ньяи, своей будущей свойственнице, – дочка у тебя красотка, словно дева Навангулан. Может, покрасивее будет, чем Бановати*. О Аллах, вот уж не ожидала я, что ты, сестрица, моего сыночка захочешь взять в зятья. Этого не забуду я и на том свете, сестрица.

* Бановати – жена легендарного героя Махабхараты Арджуны, одного из братьев Пандавов.

- Да, сестра. Они любят друг дружку. Вот только прости меня, что дочка моя без роду, без племени…

- Ох, сестрица, эта девушка настолько красива, всё при ней уже…

А вечером матушка прошептала мне:

- Гус, счастливчик ты, раз заполучил такую жену себе. Во времена твоих предков из-за такой красотки могли бы развязать великую войну – бхаратаюдху.

- Матушка, а ты полагаешь, что я не боролся ради того, чтобы заполучить её?

- Да-да, ты прав, Гус, ты и впрямь одержал блестящую победу.

Мы сочетались браком по законам ислама. Дарсам выступил в качестве свидетеля, а одновременно – и опекуном Аннелис, согласно религиозным канонам. Произошло это ровно в девять утра. Согласно обычаю и преисполнившись чувством благодарности, мы оба совершили коленопреклонение и отдали также земной поклон матушке и маме.

Они расплакались при виде нашего преклонения и простирания ниц, и сбивчивым, прерывистым голосом благословили нас обоих. Аннелис тоже пустилась в слёзы. Возможно, она чувствовала, что в этот великий для неё день ей не хватает отца, который должен был разделить её радость. Да, возможно.

Матушка и мама, глядя друг на друга мокрыми от слёз глазами, обнялись. То было трогательное чувство со слезами на глазах – самое чистое из всех, что испытывает человек. Ещё одним чувством была боль, рвущая душу, как если бы человек родился заново и стал полностью свободен от всякого притворства и пут цивилизации.

Затем последовал небольшой банкет. Для жителей посёлка, работающих на ферме, наша свадьба стала большим праздником. Площадка для сушки риса и второстепенных культур превратилась в большой павильон. Все получили полностью оплачиваемый выходной. Работникам скотного двора, которые не могли оставить работу, заплатили втрое больше обычного жалованья. Зарезали пять молодых бычков. Конец пришёл и трёмстам курам. Две тысячи двадцать пять яиц. Вся молочная продукция была направлена на кухню. Все повозки на ферме, даже если они и стояли без дела и не использовались, были украшены разноцветной бумагой. Никогда прежде жители Вонокромо не были свидетелями настолько грандиозной свадьбы.

Как-то однажды Аннелис сказала мне:

- Мама даст мне всё нужное для свадьбы, что я попрошу у неё.

А ещё она сказала:

- Маме хотелось бы видеть вокруг меня как можно больше людей, которые разделили мою радость. Тогда ей не придётся потом всю жизнь сожалеть.

Ни Аннелис, ни мама не захотели никакого брачного дара от жениха невесте.

- Чего ещё нам желать? – спросила мама. Она сказала, что Аннелис и так уже получила всё от своего будущего мужа.

Но раз уж зашла речь о брачном даре, Аннелис сказала мне:

- То, чего я ещё не получала от тебя, это обещание хранить мне верность всю жизнь.

Я дал ей это обещание на церемонии бракосочетания. В пять часов вечера в мою дверь постучали. Вошёл Ян Дапперсте. Одет он был чисто и опрятно, даже несмотря на костюм старого покроя.

- Минке, прости, что я так рано. Я специально приехал пораньше, чтобы помочь тебе, – он уселся на стул так, как будто никогда не сидел на стульях за последние пятнадцать лет. Вздохнув, он продолжил:

- Ты и впрямь дитя мая – счастливчик – получаешь всё, что захочешь. Тебе сопутствует успех в любых начинаниях. Через несколько лет наверняка станешь бупати.

- Говоришь ты так, словно ты несчастный ребёнок, оплакивающий свою злосчастную судьбу.

- Ты не ошибаешься. Я сбежал от своих приёмных отца и матери. Когда наш корабль уже взял курс на Европу, я спрыгнул с палубы и вплавь добрался до берега.

- Ты лжёшь. Вон как нарядно одет.

- Это не моё, я взял напрокат у одного своего друга вне школы.

- Все только и мечтают, что о Европе. Один ты – не хочешь.

- В Европе они пробудут лишь недолго, а затем направятся в Суринам. Минке, я и впрямь поступил недостойно. Приёмный ребёнок, который не знает, как ему везёт…

- Я слышал от тебя упрёки в собственный адрес уже как минимум три раза.

- Прости меня, особенно в такой счастливый для тебя день. Но я и впрямь недостойный. Помоги мне, Минке. Я не хочу покидать Яву. Я не голландец и не индо.

- Это я уже слышал много раз.

- Да. И более того – мне никогда не нравилась фамилия Дапперсте*.

В семье преподобного Дапперсте своего ребёнка не было. Тогда они взяли его к себе ещё в раннем детстве, крестили и дали свою фамилию – Дапперсте, нареча его Яном. С тех пор он и стал зваться Яном Дапперсте. Как его звали прежде, он не знал. Преподобный Дапперсте пытался через суд признать его своим приёмным сыном, но усилия его не дали результатов, так как гражданское право Нидерландов усыновления не признаёт. Так что у него и осталась эта фамилия, признанная обществом, но не признанная законом.

- Я с самого детства был трусом. Ты и сам это знаешь. Эта фамилия для меня – Дапперсте – стала постоянным мучением, правда.

Да, об этом в школе знали все. Его даже переименовали с Дапперсте в Ян де Лафсте**. И если то, что он рассказал, правда, то ради того, чтобы избавиться от мучившей его фамилии, он даже превратился в смельчака: бросился в море и удрал от приёмных родителей.

Я всё ещё не мог в это поверить.

- Так с кем же ты теперь живёшь? – спросил я.

- Ночую то тут, то там. Имея аттестат HBS, работаю в Сурабайе, где придётся. Вот только жаль, Минке, что в аттестате у меня стоит фамилия Дапперсте. Неужели мне всю жизнь придётся носить эту фамилию?

- Ты можешь сменить свою фамилию.

- Да, знаю. Я уже год как ищу информацию о том, как это сделать.

* Dapperste (голланд.) – «Храбрый».

** Lafste (голланд.) – «Трусливый».

- И как же можно это сделать?

- Подать прошение резиденту, Минке. А он передаст его генерал-губернатору.

- Так почему бы тебе это не сделать?

Он поглядел на меня таким тупым взглядом, словно и не заканчивал HBS. Затем щёлкнул языком и отвёл глаза в сторону.

- Не можешь? Но ведь существуют образцы написания официальных писем.

- Гербовый сбор, Минке: не по карману мне, чтобы избавиться от этой фамилии. Одна только подача прошения стоит полтора гульдена. За нужное мне свидетельство придётся заплатить ещё полтора гульдена. Я над этим долго думал и взвешивал.

- Так чего тянешь и не сделаешь?

- Разве не понимаешь, Минке? Откуда мне взять три гульдена? Не говоря уже о марках? - Тогда почему не скажешь прямо, что у тебя трудности с деньгами, и ты не знаешь, где их взять? Разве так не было бы легче?

- Прости, но мне трудно говорить об этом, особенно в такой счастливый для тебя день.

- Ты не сожалеешь из-за моего счастья?

- Конечно нет. Я от всего сердца, искренне рад за тебя.

- Тогда радуйся и ты вместе со мной.

- Вот поэтому мне потребовалось прийти к тебе.

- Послушай, Ян, после банкета мама собирается расширить хозяйство: хочет заняться специями. Ты мог бы научиться там работе. Хочешь? А тем временем ты будешь ждать готовности свидетельства.

- Спасибо, Минке. Ты слишком добр и щедр ко мне. Жаль только, что этому свидетельству должно предшествовать письмо-прошение – я его ещё и не составлял.

- Новое предприятие возглавит один человек – индо – по имени Ван Доорненбосх. Я с ним позже тебя познакомлю. Я всё для тебя потом улажу.

Он пожал мне руку. Низко опустил голову, ничего не говоря.

- Ну не молчи. Говори, пока у меня есть время.

- Спасибо, Минке. Это ещё не всё. Но ты сам можешь догадаться, в каком я положении: ночлег хотя бы на неделю, да и расходы на то, чтобы мотаться туда-сюда в Сурабайю всё это время…

Вошла матушка, чтобы нарядить меня. Эта благороднейшая женщина боролась за то, чтобы делать это исключительно лично. Никто другой не был вправе наряжать её сына – её гордость – в такой момент, когда тот выйдет к невесте. В правой руке её был картонный чемоданчик, а в левой – корзина с цветами – и по отдельности, и связанными в гирлянду. Она с нерешительностью поглядела на Яна Дапперсте, который бросил на неё пренебрежительный взгляд.

- Это моя матушка, Ян, – сказал я.

Только тогда мой друг улыбнулся какой-то вымученной улыбкой и склонил голову, кланяясь.

- Матушка не говорит по-голландски, – предупредил я его.

Тогда Ян Дапперсте бегло заговорил на учтивом яванском – кромо, при виде чего я несказанно удивился. Я пояснил матушке, что это мой одноклассник, тоже выпускник, сын священника.

- Бывший приёмный сын священника, – поправил меня он.

- Сынок, я бы хотела нарядить своего ребёнка, прости.

- Позвольте помочь вам, матушка.

- Тысяча тебе благодарностей, сынок, не нужно. Это последнее, что может сделать мать для своего сына. Я должна сделать это сама. Не мог бы ты, сынок, перейти в другое место?

Ян смотрел на меня глазами, молящими о помощи. Я знал, что он не спал, более того: был голоден. Как он вёл себя прежде, мне тоже было прекрасно известно. Тогда я взял клочок бумаги и написал на нём повеление для Дарсама, чтобы тот позаботился о нём.

- Найди Дарсама.

Он взял листок и удалился.

Я попробовал зажечь в своей комнате газовую лампу – и она загорелась; это значит, что уже было шесть на часах. Баллон с газом, за которым следил Дарсам, находился в небольшом каменном помещении позади дома, и сейчас кран его был открыт. В комнате стало светлее.

Матушка натёрла мне лицо, шею, грудь и руки каким-то пахучим бальзамом, название которого было мне неизвестно.

- В прежние времена, – начала она – когда я ещё была ребёнком, правители разных стран войной друг на друга шли, чтобы завладеть такой девушкой, как моя невестка. «Воевать со столицей, умыкать девицу», вот как говорили раньше. Теперь же всё стало безопасным, не таким, как в стародавние времена, тем более, когда был маленьким ещё твой дедушка. Люди говорят, что всё из-за страха перед голландцами, вот и стало безопаснее. Ведь и правда, голландцы не такие, как наши предки. Несмотря на то, что эти голландцы очень могущественны, они никогда не похищали ни жену чужую, ни дочь, как твои предки-раджи. Ах, сынок, если бы довелось тебе жить в те времена, тебе постоянно приходилось бы выходить на поле брани, чтобы сохранить подле себя жену свою – эту небесную гурию. А может, даже более прекрасную, чем гурия, Гус. Щёчки её, губки, носик, лоб, даже ушки – всё словно слеплено из воска. О такой человек может только мечтать. Как же горда я, что получу такую невестку, как она, Гус. Ты сделал меня такой счастливой.

- В ней, матушка, слишком мало яванского.

- Ты счастлив с ней? Поначалу ты будешь счастлив, Гус, а потом остерегайся. Настолько красива эта девушка, настолько… Перед ней и боги не устоят.

Матушка, не умолкая, продолжала натирать меня.

- Повезло тебе, что не нужно воевать, как делали твои предки.

- Матушка…

- Ох, вот если бы я могла привести свою невестку в Б., Гус! Весь город тогда вышел бы встречать её. Ну как? Приедете ли вы как-нибудь к нам в Б.?

- Нет, матушка.

- Да, понимаю, Гус. Поэтому твоей матери приходится всегда приезжать одной сюда, чтобы повидаться с тобой, с невесткой, и с внуками.

- Батюшка будет возражать, матушка.

- Тсс, молчи! Так значит, ты запретил своей жене подпиливать зубы, как велит обычай? И тебе не противно потом будет видеть её острые зубы?

- Пусть уж зубы моей жены остаются такими, как есть, матушка.

- Как зубы у голландцев, или у великанши – не подпиленные.

- Матушка, почему вы меня так трёте, как будто я никогда не мылся?

- Тсс! В день твоей свадьбы мне хочется видеть тебя подобным юному богу. Тогда впоследствии не будет сожалений ни у тебя в жизни, ни у меня.

- Какой мне смысл в том, чтобы быть похожим на юного бога?

- Тсс! Не для себя самого ты должен выглядеть как юный бог. В день свадьбы, как этот, все твои предки соберутся, чтобы стать свидетелями торжества и дать тебе своё благословение. И я поступлю так же, когда твой ребёнок будет вступать в брак. Не могу я упустить такую возможность – увидеть собственных потомков. Представь себе только, что испытает моё сердце, если я увижу, как мой внук восходит на свадебный помост не как яванский рыцарь? Что скажу я на том свете, если увижу, что мой внук не яванец только потому, что его родители не позаботились о том?

- А что, духи предков голландцев тоже приходят посмотреть на свадьбу своих потомков, матушка?

- Тсс! Какое тебе дело до голландцев? Ты сам ещё не до конца стал яванцем и недостаточно почтителен к своим предкам. Послушай, люди говорят, что ты литератором стал. Тогда где же твои стихи, которые я могла бы читать нараспев по вечерам, когда я скучаю по тебе?

- Не умею я писать по-явански, матушка.

- Ну, если ты всё ещё был бы яванцем, то всегда смог бы написать по-явански. А ты пишешь по-голландски, Гус, так как больше не хочешь быть яванцем. И пишешь ты для голландцев. И чего ты так о них заботишься? Их кормит и поит яванская земля. Голландская же земля тебе самому не даёт пропитания. Так почему ты о них так печёшься?

- Да, матушка.

- Что ты всё «да» да «да»? Твои предки – яванские раджи – все сплошь сочиняли по-явански. Тебе стыдно, что ты яванец? Стыдно, что не родился голландцем?

Глупцом был бы я, если бы стал отвечать на вопросы матушки, что она произносила так нежно, но в равной степени содержащие в себя столько суровости. Да-да, все от меня чего-то требуют. Вот и матушка теперь. Но и ей, и мне известно, что ответа не будет. Она всё это говорит скорее ради своих предков, чтобы они могли простить меня – её любимчика. Предки не могут держать на меня зла. Ах, матушка, любимая моя матушка, ты никогда не принуждала меня, никогда не мучила, даже ни разу не сделала больно – ни лёгким шлепком, ни щипком, ни словом.

- Ну-ка, надень вот этот батиковый каин. Прямо сейчас. Твоя матушка сама соткала его специально для такого случая. Я годами хранила его в специальном ящичке и каждую неделю посыпала его цветами жасмина, Гус. А услышав, что говорят люди, прочитав в газетах о судебном процессе, я тут же освятила этот каин, Гус. Один каин – для тебя, и один – для невесты твоей. Притронься-ка к этому каину, что сделала твоя матушка, почувствуй многолетний запах жасмина.

Я вынужден был пощупать и понюхать каин.

- Прекрасно, матушка, необыкновенно. Душистый аромат пронизывал каин до самых нитей.

- Ах, да что ты понимаешь в батике?! – она намеренно не глядела на меня, зная, что я сейчас испытываю настоящую боль. – А покрасила я его – в индиго и согу* – тоже собственноручно, Гус. И краски те – индиго и согу – сама изготовила. Понюхай-ка ещё раз, как пахнет – от него всё ещё идёт запах соги, – и матушка приложила мне к самому носу каин.

- Приятно, матушка.

- Ах, ты! Отрадно мне видеть, Гус, что ты научился быть притворщиком, чтобы хоть так порадовать сердце старухи, – она снова не стала смотреть на то, как я корчусь от боли. – Я словно почувствовала, что моя будущая невестка и её мать не умеют изготовлять батик. Так что мне пришлось взять это на себя. Когда я ещё была ребёнком, Гус, плоха была та женщина, что не умела ткать батик.

- Батик у вас, матушка, такой мягкий. На него ушёл целый месяц?

- Два месяца, Гус. – Два месяца – и два батика – специально для такого дня. Если потом захотите его выкинуть – дело ваше.

- Я буду хранить его всю жизнь, матушка.

- Как же умеешь ты порадовать сердце матери! Вот слова почтительного сына. И эти гирлянды я сама сплела своими руками. А вот этот крис – наследство твоего дедушки – он был сделан ещё за сотню лет до королевства Матарам, когда ещё не было Паджанга. Во времена Маджапахита, Гус.

- Откуда вы знаете, матушка?

- Тсс. Это уж слишком, Гус. Разве не было раньше родословной в семье твоего дедушки? Только ты его никогда не слушал. Это твоя ошибка. Может, ты считаешь, что стоит говорить об одних только голландцах? Этим крисом пользовались все твои предки, за исключением твоего батюшки. Этот крис твой дедушка завещал тебе, Гус. Ах, как мне следует с тобой говорить? Мать твоя на самом деле даже не знает этого, Гус. Прости эту невежественную старуху, Гус.

- Матушка!

- Ни одному голландцу не под силу изготовить крис. Не умеют и не сумеют они. Попробуй-ка вытащить его из ножен – увидишь, что на нём остались следы большого пальца того великого мастера, что изготовил его.

Когда я был занят тем, что облачался в батиковый каин, то попросил:

- Матушка, простите, не могли бы вы сами вытащить для меня крис из ножен, чтобы я взглянул на него?

- Тсс! Ты и впрямь уже не яванец. Ты приравниваешь крис к кухонному ножу?

Увидев на её лице капельки слёз, я торопливо завязал каин и отвесил ей поклон:

- Простите, матушка, я не намеревался обидеть вас. Простите, тысячу раз прошу у вас прощения, матушка.

Матушка отвернулась и отёрла слёзы плечом.

- Не переусердствуй, Гус. Не выделяйся тем, что ты больше не яванец. С каких это пор женщинам дозволяется вынимать крис из ножен? Крис предназначен только для мужчин. Женщинам – своё, мужчинам – своё. Не будь таким небрежным. Даже ты не сможешь создать такой. Почитай тех, кто может больше, чем ты. Посмотри-ка потом на себя в зеркало. Если ты заткнёшь крис за пояс, то изменишься. Станешь больше похож на своих предков, станешь ближе к своим дедам и прадедам. – Матушка всё ещё продолжала говорить. А тем временем моё облачение было закончено.

* Сога – краска жёлтого цвета, получаемая из коры дерева пельтофорум Peltophorum pterocarpum.

- А теперь сядь-ка на пол. Опусти голову.

Я знал, что последует в таком случае: наставление перед свадьбой. Ничего не поделаешь. Вот и началось назидание:

- Ты потомок яванских рыцарей… основателей и разрушителей царств… В тебе самом течёт кровь рыцарей. Ты рыцарь. Знаешь, каковы атрибуты яванских рыцарей?

- Я не знаю, матушка.

- Тсс. Ты слишком веришь всему голландскому. Пять атрибутов есть у рыцарей: дом, женщина, лошадь, птица и кинжал. Ты помнишь это?

- Конечно, матушка, помню.

- А знаешь, что они значат?

- Знаю, матушка.

- А знаешь, что заключается в этих символах?

- Нет, матушка.

- Ты – дитя, не знающее своего происхождения. Тогда слушай, чтобы когда-нибудь передать это своим детям.

- Да, матушка.

- Во-первых – висма – то есть дом, Гус. Не имея дома, человек не может быть рыцарем. Он просто бродяга. Дом, Гус, это место, откуда рыцарь уходит, и куда он возвращается. Дом – это не просто адрес, Гус. Это место, в котором живут люди, испытывающие друг к другу доверие. Тебе уже скучно?

- Я слушаю.

Она потянула меня за ухо:

- Никогда ты не слушал родителей.

- Слушаю, матушка, правда, слушаю.

- Второе – это ванита – женщина, Гус. Без женщины рыцарь изменяет свой мужской природе. Женщина – символ жизни, дающая жизнь, источник плодородия, процветания, благополучия. Она не просто жена для своего мужа. Она – ось, вокруг которой вертится всё, она даёт жизнь, от неё происходит жизнь. Именно так ты должен смотреть на свою старую мать, и к этому же должен готовить своих будущих дочерей.

- Да, матушка.

- Голландцам всё это неизвестно, Гус. Но тебе следует знать, так как ты – яванец.

- Да, матушка, они ничего этого не знают.

- Третье, Гус, – это туранга. Лошадь – то, что перенесёт тебя куда угодно: это науки, знания, умения, навыки, мастерство, способности, которые, в конце концов принесут тебе успех. Без лошади далеко тебе не уйти, и взор твой будет ограничен.

Я согласно кивал, понимая, что это – мудрость, рождённая многовековым опытом. Вот только не знал я, от кого пошла такая мудрость. Собственные мои предки или матушка?

- Четвёртое, Гус, – это кукила, птица. Это воплощение красоты, удовольствия, всё то, что является отвлечённым от зарабатывания на хлеб насущный, что связано с удовлетворением души. Без него человек – всего лишь камень без души. И пятое – чурига – это тот самый крис, Гус, – символ бдительности, осторожности, готовности ко всему, мужественности, орудие, служащее для защиты четырёх первых атрибутов. Без криса они обратятся в прах, если на них кто-нибудь покусится… Ну что, выпускник HBS, этому твои учителя, эти голландцы, тебя не учили? А теперь ты всё это знаешь, как и следует рыцарю. Если у тебя ещё нет какого-то из этих пяти элементов, то пусть будет. Не пренебрегай этой пятёркой. Каждый из этих пяти элементов – символ тебя самого. Ты должен слушаться своих предков. Если в другом не можешь повиноваться, то хотя бы хорошенько придерживайся этих пяти. Слышишь, Гус?

- Да, матушка.

- А теперь предайся медитации, попроси прощения и благословения у своих предков, дабы защитили они тебя от угнетений, клеветы и зависти.

Я по-прежнему сидел на полу, склонив голову.

- Не так. Правильно сядь. Свободно положили руки на колени и стань примерным яванцем – хоть на мгновение, только в этот раз. Склони голову ниже, Гус.

Я выполнил всё, что она требовала, всё, что просила. Действительно попросил прощения у далёких, неведомых мне предков, которых даже не мог себе представить. Один раз передо мной промелькнуло только лицо толстяка.

Матушка уселась передо мной на колени, накинув мне на шею гирлянду из жасмина. Она всхлипывала. Затем она вложила мне по небольшому букетику цветов в каждую ладонь. Не говоря ни слова, сжала своей рукой мои пальцы, чтобы те держали цветы крепче. Поцеловала меня в лоб под самым изгибом моего блангкона и стала всхлипывать ещё сильнее. Я почувствовал, как её слёзы покатились по моим щекам. Я вдруг я сам заплакал. Смутные образы моих предков, которые так и не успели ещё обрести лицо, растаяли, сменившись щемящим чувством, от которого что-то зашевелилось в груди, и слёзы из глаз потекли ещё сильнее.

- Благословите моего ребёнка, дитя, в котором течёт моя кровь, моего любимого сыночка. Защитите его от бед, угнетения, клеветы и зависти, ибо он – моё любимое дитя, которого я родила в смертельных в муках.

- Матушка! – я повалился на пол и обхватил её колени.

- Я жила только для того, чтобы увидеть этот день… Это моё собственное дитя. Приблизьте его к достижению величия и славы.

Я почувствовал, как рука матушки легла мне на спину. Рыдания её остановились. Она поправила мою позу, надела на шею гирлянду из жасмина и снова вложила мне в руки букетики цветов. Краем своей блузки-кебайи вытерла мне слёзы. Ткнула меня в подбородок, который слишком высоко торчал.

- А теперь помедитируй, Гус, – сам, без моей помощи.

***

Гости прибывали и заполняли весь вестибюль, гостиную и свадебный навес. Я всё ещё пребывал под глубоким впечатлением, оставленным матушкой, совершившей церемонию перед тем, как я взойду на помост, предназначенный для жениха и невесты. Возможно, эта церемония была собственной импровизацией матушки. Или то была особая церемония для сына, которого все в семье, за исключением матери, считали непокорным.

Коммер, который получил специальное личное приглашение, прибыл за пять минут до семи. Твёрдым шагом он подошёл ко мне, протянул руку и тепло пожал мою, затем поприветствовал Аннелис, и снова обернувшись ко мне, сказал:

- Своим браком, господин Минке, вы заткнёте много ртов, разносящих грязные сплетни. И не только это. Вы хорошо закончили то дело, которое начали. Надеюсь, в дальнейшем мы с вами сможем сотрудничать?

- Конечно, сударь, с удовольствием. Мы можем быть хорошими союзниками. И спасибо вам за поздравления.

Этот дружелюбный человек был индо. В наследство от европейской крови ему досталась только форма головы, да острый нос. Всё остальное в нём было туземное, даже, видимо, мышление. Он был намного старше меня – наша разница в возрасте составляла, наверное, лет десять, а то и пятнадцать. У него были проворные движения, а по лицу было видно – он большую часть жизни проводил дома.

Жан Марэ и Мей, Телинга и мефрау прибыли в наёмной повозке. Магда Петерс, мои школьные товарищи прибыли вслед за ними – и тоже в наёмных повозках. Господин Маартен Нейман с супругой прибыли в собственной повозке.

Господин директор и прочие учителя не приехали, выразив свои поздравления в письме, привезённом Магдой Петерес.

Без минуты семь пришла телеграмма от Мириам, Сары и Герберта Де Ла Круа. И снова мне стало интересно: откуда им известно о свадьбе?

Роберта Сюрхофа нигде не было видно, как я и предполагал раньше. Отсутствие его стало предметом оживлённых разговоров школьных товарищей.

Ян Дапперсте, уставший от своей фамилии и пресыщенный ею, крутился сейчас, словно пропеллер, став добровольным официантом. Моих собственных гостей было довольно много. За исключением Яна Дапперсте, других туземцев не было.

Мамины клиенты стекались, словно термиты. Недавний процесс в суде, на котором она стала настоящей звездой, стал интересной и привлекательной рекламой для её фермы.

Доктор Мартинет в своей доброжелательной манере выступил в качестве ведущего на мероприятии. Ровно в восемь часов он начал своё красноречивое выступление. Сначала он рассказал о нашей истории любви, которая устояла перед огромной бурей – с бурей такой силы он столкнулся впервые, ни разу до того не встретив подобной во всех известных ему историях о любви. Этой истории хватило бы на целую книгу. (Именно это его выступление и подтолкнуло меня собрать всё, пережитое мной, в данную рукопись).

- Эта история уникальная, – продолжал он – и её нельзя повторить.

Этот красноречивый доктор заставлял своих слушателей то ненадолго молчаливо замирать, то взрываться от хохота. Всё то, что он считал важным в этой истории, он подчёркивал движением рук. Жаль только, что по-малайски он не говорил, так что многим не удалось его понять.

Закончив историю нашей любви, он изящно перешёл на другую, неожиданную тему:

- А теперь посмотрите на портрет, висящий над этой счастливой парой новобрачных.

Не менее изящным движением руки он перевёл взгляд присутствующих на портрет мамы, что висел над нами обоими.

- Эта картина, – объяснил он, – есть не что иное, как изображение женщины-туземки, которая и впрямь для своего времени является выдающейся личностью, – ньяи Онтосорох – умной женщины, матери новобрачной и тёщи господина Минке. Это блестящая личность, капитан, который не позволит своему кораблю разрушиться посреди пути, не говоря уже о том, чтобы пойти ко дну. И только под её предводительством могло произойти сиё счастливое событие – соединение блеска женской красоты с ловким талантом этого молодого писателя. Под её руководством эта пара соединится навек, и пойдут они рука об руку по пути славной жизни, открывающейся перед ними.

А знают ли присутствующие, кто написал этот великолепный портрет вверху? Один талантливый живописец! Не просто художник. Если повнимательнее присмотреться к портрету, то станет понятно, что этот художник познал внутренний мир той, которую запечатлел. Не ошибусь, если скажу: он прославил её. Не так ли, господин Жан Марэ? Да, уважаемые дамы и господа, этот художник – из Франции, – страны, имеющей великие традиции в искусстве. Прошу вас, встаньте, господин Марэ.

Я заметил, как Телинга помогает подняться Жану Марэ, и публика восторженно зааплодировала. Француз покраснел от смущения и снова сел на своё место.

Это короткая речь глубоко тронула нас. Чувствовалось, что он так рекламирует маму и Жана Марэ. Со своего места я увидел стоящего в некотором отдалении Дарсама, одетого с ног до головы в чёрное. Его пышные усы топорщились в стороны. Глаза его блуждали. Паранга при нём не было, однако я был уверен, что за рубашку он заткнул несколько охотничьих ножей. Ньяи Онторосох, теперь уже моя тёща, сидела за ширмой позади помоста для новобрачных и беспрестанно плакала. Матушка стояла рядом со своей невесткой и постоянно размахивала над ней опахалом из павлиньих перьев. За ширмой также сидели гостьи-женщины, о которых заботилась мефрау Телинга.

Под ногами у нас обоих росла гора подарков, – мы даже не знали, от кого они были. Перед нами выстроились корзины с цветами. Ряды их становились всё длиннее.

В девять вечера начался праздник для жителей деревни: зазвучал восточно-яванский гамелан. То был танец тайюб. Время от времени раздавались радостные крики и шум. Молодчикам Дарсама велели заботиться о том, чтобы не было ссор и драк. Было тут и пальмовое вино, которое текло рекой.

В половине одиннадцатого гости начали расходиться по домам. Сначала – доктор Мартинет, которого вызвали к больному. Буквально спустя шесть секунд после этого появился молодой человек, одетый во всё чёрное с блестящими, напомаженными волосами. В верхнем кармане его сюртука красовался причудливый платочек. Золотая цепочка указывала на то, что в кармане у него такие же золотые часы. Он твёрдой, молодцеватой походкой прошёл сквозь толпу гостей, которые готовились к отъезду, и сразу направился к помосту, на котором мы сидели с Аннелис. Ошибки тут быть не могло: это был Роберт Сюрхоф.

Он весьма вежливо протянул мне руку, поздравил. Затем обратился к Аннелис:

- Извините за небольшое опоздание, мефрау, – и отвесил ей ещё более почтительный поклон.

- Мы рады, что ты пришёл, Роб, – сказал я.

- Прошу прощения за то, что было между нами в прошлом, Минке, – сказал он с не меньшей почтительностью, словно и не был моим одноклассником совсем недавно. – Разреши вручить твоей супруге подарок на память.

Не дожидаясь моего ответа, он вытащил из кармана золотое кольцо с очень крупным бриллиантом, затем взял руку моей жены и надел ей его на палец. Кольцо он повернул так, что камень был скрыт внутри, в ладони. Затем он наклонился и поцеловал ей руку, как в средневековых романах. По-моему, поцелуй тот длился слишком долго. Затем он повернулся ко мне:

- Я не нарушу своего обещания, Минке: я восхищаюсь тобой и ценю тебя ещё больше, чем раньше. – И он протянул мне коробочку, обвязанную розовой лентой. – Это мой подарок тебе на память в день свадьбы.

- Спасибо тебе, Роб, за твою доброту и заботу.

- Я воспользуюсь случаем и откланяюсь: я уезжаю, – он кинул мельком взгляд на Аннелис. – Поеду в Европу, продолжу там обучение на юридическом.

- Счастливого тебе путешествия, удачной учёбы и успехов.

Он галантно удалился, присоединившись к своим друзьям, которые собирались домой.

Подошла к нам попрощаться и Магда Петерс со слезами на глазах. Она крепко пожала мне руку.

- Как бы мне хотелось проследить за твоими успехами в течение ещё трёх лет! Ну да ладно. Если вы когда-нибудь приедете в Европу… Запомни мой адрес… – И она поспешно отошла от нас.

Господин Телинга с супругой и Жан Марэ с дочкой возвращаться домой не стали, остались на ночь. Как и Ян Дапперсте. На самом деле последний был занят тем, что перетаскивал подарки в комнату новобрачных на втором этаже и составлял список имён дарителей и их адресов.

В куче подарков обнаружилась посылка и от Мириам, Сары и Герберта Де Ла Круа. Никто даже не знал, кто принёс её. Проскользнула среди этого и записка на клочке бумаги, написанная рукой Мириам, в которой говорилось:

Постыдился пригласить нас? Или, может, друг, мы не очень подходим тебе? Нам бы так хотелось стоять на свадьбе по обе стороны от этой небесной девы, столь известной своей красотой! Но что поделать? Нам остаётся только выразить свои поздравления и сказать тебе: не забывай про нашу переписку! Поздравления, привет и комплименты твоей жене.

В посылке от Сары была отдельная записка:

Я возвращаюсь в Европу, Минке. Счастлива, что смогла поздравить тебя в день свадьбы. Adieu! Увидимся в Европе!

В пакете от Магды Петерс были несколько книг и ещё брошюра без названия издательства и года издания. В брошюре было написано:

Для такого жениха, как ты, Минке, самым подходящим подарком служат книги, которыми не каждый может обладать, и я отобрала специально такие, которые тебе понравятся. Когда ты прочтёшь эту записку, я уже вернусь домой и буду слишком занята разными делами, чтобы вспоминать своего любимого ученика. Шлю привет вам обоим и желаю вам построить блестящую жизнь. Если тебе когда-нибудь случаем придётся вспомнить свою недостойную, но искреннюю учительницу, Минке, то помни: в этом мире есть человек, который гордится таким учеником, который пошёл по стопам великого гуманиста Мультатули. А сейчас, Минке, скажу: по настоянию родителей нескольких учеников правительство Нидерландской Индии уволило меня и посоветовало мне покинуть Ост-Индию. Иначе бы позже меня просто выслали отсюда. Завтра я сяду на английский корабль. Adieu!

- Прочитай это сам, Ян, – обратился я к Дапперсте. – Это от нашей учительницы.

- А что такое, мас?

- В конце концов, слухи подтвердились. Правительство нашло хитроумный способ изгнать Магду Петерс из Ост-Индии, хоть и обходным путём. Разве это не трогательно, Анн? Столкнувшись с такой огромной неприятностью, ей, тем не менее, потребовалось повидаться с нами.

- Как же ужасно поступило правительство, – прошептал Ян, прочитав записку.

- Да, именно. Она, как и ты, не хотела покидать Яву. Ян, сделаешь для нас кое-что?

- Конечно, мас, с удовольствием.

- Не мог бы ты попрощаться с юфрау Магдой Петерс от имени нас двоих, мамы и себя самого, а также от имени моей матушки, и проводить её завтра на корабль? Не хорошо и не принято, чтобы такой хороший человек отъезжал в одиночестве.

В небольшом продолговатом свёртке оказалась красивая ручка с золотым пером. На почтовой открытке был рисунок и надпись, сделанная печатными буквами: «Приветствия и поздравления двум голубкам – Минке и Аннелис Меллеме, с надеждой на то, что они простят и забудут неизвестного, имя которого – Толстяк».

Подарок упал на пол.

- Мас! – воскликнула Аннелис.

Ян Дапперсте подобрал подарок.

- Это тебе, Ян, – сказал я, кладя открытку с рисунком в карман. Мне предстояло ещё решить, что делать с ней – уничтожить или сохранить для судебного расследования, которое может быть рассмотрено позже.

Был уже час ночи. Ян Дапперсте закончил разбирать подарки. Он вышел из комнаты, пожелав нам спокойной ночи.

Я подошёл к Аннелис:

- Ты теперь моя жена, Анн.

- А ты мой муж, мас.

Тут в дверь постучали. Я вскочил и открыл её. Вошла мама с опухшими от слёз глазами. Подойдя к нам, она даже не смогла говорить. Мы оба поняли её намерение: она хотела дать нам последнее наставление.

- Мама, – взял я слово, – мы оба благодарим вас за то, что вы даровали нам, за то, что сделали для нас, что заботились и думали о нас. Мы всегда будем помнить это и никогда не забудем.

Она только кивнула и снова вышла.

Аннелис приблизилась ко мне, освещённая светом газовой лампы, и протянула мне обе руки. Но, как оказалось, ей не хотелось, чтобы её обнимали или обнимать самой.

- Это кольцо… Сними его, мас.

Я снял с её пальца то подозрительное кольцо: то, как оно было надето, вызывало ещё большие подозрения.

- Не хочешь принять этот подарок?

- Я никогда не отвечала на его письма.

Мне тут же стало ясно его отношение к Аннелис всё это время. Он любил её втайне от меня. Я внимательно рассмотрел это кольцо. Это было кольцо в двадцать два карата* с бриллиантом. Подлинный это бриллиант или поддельный – непонятно. Во всяком случае, для подлинника он был слишком большим. Невозможно, чтобы Сюрхоф обладал таким огромным богатством, чтобы делать такие подарки. Карманные деньги, которые он получал ежемесячно, не превышали и одного ринггита. Да и его родителей я знал: их никак нельзя было отнести к состоятельному классу. Даже у его собственной матери я никогда не видел кольца. Да и почему такой подарок не был упакован в отдельную коробочку?

Я положил эту подозрительную вещь в карман.

- Просто верни его ему, мас.

- Да, верну.

Время уже было позднее, а Сюрхоф с Толстяком никак не покидали мои мысли.

* Карат – единица содержания золота в сплаве.

19.

Знания рождают всё больше и больше чудес, так что сказки, сложенные ещё предками, вызывали, по меньшей мере, смущение. Больше не требуется ждать много лет, чтобы поговорить с кем-то по ту сторону океана. Немцы проложили подводный морской кабель из Англии до нашей Ост-Индии. И провода эти только разрастались по всей земной поверхности. Теперь весь мир мог наблюдать за тем, что скажут или сделают люди на другом конце света. Можно было следить за всем, что происходило в мире.

Но человек был по-прежнему таким же, со всеми своими проблемами. Особенно в том, что касалось любви.

Только взгляните на эту маленькую коробочку, что была у меня в кармане: всего лишь маленький футляр из плотного картона, обтянутый чёрным льняным полотном. Никто не знал её содержимого, за исключением нас двоих: меня самого и Роберта Сюрхофа. Ни сокровища, ни деньги, ни драгоценные камни, и даже не талисман, а только письмо человека, сломленного из-за любви, доставшейся другому. Что поделать? Современный мир не может себе позволить строительства школ, в которых учили бы, как завоевать любовь.

Минке, другой мой, – писал он от руки размашистыми буквами, но при этом было заметно, что ручка в его руке дрожала. Он долго извинялся передо мной – что было сил – за то, что вёл себя несправедливо, нечестно, из зависти. Но как странно – за всеми этими его поступками стояла не злоба, а искренняя, полная надежды любовь к юфрау Аннелис Меллеме. Он рассказал мне, что видел Аннелис пять раз, но за это время ни разу не смог ни поговорить с ней, ни даже нормально поздороваться. Он признался, что влюбился в неё, отчего реальная жизнь для него стала невыносимой. Испытывал настоящую боль, видя, как Минке запросто вошёл и в дом, и в сердце Аннелис. И дело тут не в отчаянии: он сам признался, что отчаяние ему не ведомо, и он по-прежнему питает надежду. Различными способами он нашёл-таки возможность отправить ей несколько писем. Ни на одно из них ответа не получил. И забыть её тоже не мог.

Теперь всё для меня закончилось. Но для вас это только начало. Признаюсь: мне всё ещё не хочется всё бросать. Но у меня нет другого способа забыть её, кроме как покинуть Ост-Индию. Да, Минке, я должен научиться забывать. Однако, тем не менее, не позволяй моим ошибкам, совершённым в прошлом, разрушить наши отношения.

Через двадцать дней после нашей свадьбы пришло письмо из Коломбо. Юфрау Магда Петерс сообщала, что плывёт на одном корабле с Робертом Сюрхофом. Он устроился матросом на корабль, что его очень смущало. Юфрау советовала ему не стыдиться этого, ведь работать матросом – не зазорно для выпускника HBS, тем более, что он твёрдо намерен продолжить обучение.

Вместе с этим письмом пришло ещё одно – от Сары, описывающей красоты Сингапура с его чистыми, длинными и шумными улицами, но совершенно без пыли, и таким количеством судов, что в гавани просто не хватало всем места. Здесь гораздо больше кораблей – даже больше, чем она видела в Амстердаме. А также намного больше, чем в Роттердаме, писала она.

Зато письмо от господина помощника резидента Б. уведомляло, что он подал прошение в правительство Нидерландской Индии, чтобы помочь мне продолжить учёбу в Нидерландах, но его отклонили, несмотря на мои достаточно высокие оценки. Главным для правительства было высокое нравственное поведение. И этому требования я не соответствовал, написал он.

Это тоже был плод научного прогресса. Даже моему нравственному облику было дано несмываемое клеймо, из-за которого не поторгуешься. Сначала это сделала школа. Затем газетные известия о судебном процессе. Я на самом деле немногого ожидал от людей, однако подобное позорное клеймо действительно причиняло мне боль. Я никогда никому не причинял зла, а также не очернял чьё-либо доброе имя. Никогда не присваивал себе чужие вещи. Никогда не промышлял контрабандой. Как же защитить теперь себя от таких произвольных суждений? Пожалуй, один только Жан Марэ учил меня: быть в своих мыслях честным с самого начала. Но, как оказалось, сами же европейцы, а вовсе не какие-то случайные люди, были несправедливы в своих поступках.

А может, плоды современного мира уже донесли вести обо мне в Европу немецким подводным кабелем.

Прошло уже три месяца. Моей ежедневной работой было строчить письма в конторе, составляя маме компанию, а иногда и помогать ей.

Ян Дапперсте получил письмо от генерал-губернатора, переданное через резидента Сурабайи, о разрешении сменить фамилию. Его звали теперь Панджи Дарман. Так он избавился от ненавистного имени Ян Дапперсте. И постепенно его личность тоже стала меняться в том направлении, в котором он сам и хотел: стал весёлым, трудолюбивым, отзывчивым. Поначалу он помогал маме в конторе, затем его перевели в контору господина Доонербосха, чтобы ведать посадкой специй.

Прошёл ещё месяц. Матушка уже дважды навещала нас.

Миновало пять месяцев. Дважды мне писала Сара де ла Круа. Мириам также написала, что вернётся в Европу вслед за сестрой. В большом и пустом доме резидента останется один только Герберт Де Ла Круа, поэтому она просила меня писать ему почаще.

Прошло шесть месяцев. И вот случилось то, что и должно было случиться: Аннелис (вместе с ньяи) вызвали в белый суд. Кто бы не удивился такому? Снова суд. Только на этот раз главной в деле была сама Аннелис.

Обе они отправились в путь. Я остался в конторе, чтобы заменить в работе маму. Правда, сделал я не так много: написал несколько ответных писем в военные казармы, портовые конторы, а также оптовикам, закупавшим провиант для судов, записав их новые заказы и перемену адресов. Однако мне было куда труднее избавиться от бывшего солдата Компании, который хотел приударить за мамой.

Я был свидетелем того, как мама целых четыре раза за это время прогоняла их. Эти потрёпанные солдаты Ачехской войны бродяжничали и, похоже, часто обсуждали промеж собой ньяи, пытаясь затем ввязаться в авантюру, чтобы заполучить эту богатую вдову Меллема.

Ко мне самому подошёл один такой – индо, признавшийся, что был младшим лейтенантом, и когда-то даже был награждён бронзовой звездой. Получил он также, – так он заявил – и десять гектаров сельских угодий в пригороде Маланга как часть причитающейся ему пенсии, и ему хотелось бы познакомиться с мамой. Как знать: может быть, потом они станут даже партнёрами? В конце нашей встречи человек, называвший себя бывшим младшим лейтенантом, попросил меня оказать ему содействие и передать всё это ньяи. Если дело выгорит, – пообещал он, то он готов сделать мне любой подарок, какой я только попрошу. Это тоже стало частью моей работы.

Он ушёл, забыв при этом представиться. Дальше я писал для S.N.v/d D.

***

Уехали они как минимум три часа назад. И чем дольше я ждал, тем становилось тревожнее. Я перестал писать. Каждый раз, как мимо проезжала коляска, я выглядывал на дорогу посмотреть, на это оказывались лишь повозки с молоком.

Прошло уже четыре часа. И вот, наконец, прибыли те, кого я так ждал: послышался стук маминой коляски. Голос ньяи я услышал ещё издали:

- Минке, быстрее!

Я побежал по лестнице встречать их. Мама сошла первой.

Лицо её покраснело. Она протянула руку Аннелис, что всё ещё сидела внутри коляски. Наконец вышла и моя жена, вся бледная, молчаливая, с залитым слезами лицом. Сойдя вниз, она упала прямо мне на руки, обхватив меня.

- Отнеси её наверх! – сурово велела мне мама.

Она быстрым шагом прошла вперёд, обогнав нас, и направилась прямиком в контору.

- Ты поссорилась с мамой? – спросил я Аннелис.

Она лишь покачала головой, по-прежнему не произнося ни слова. Я понёс её наверх, на второй этаж. Всё тело её было холодным.

- Чего это мама такая сердитая?

Она не ответила, только не захотела, чтобы я перенёс её на второй этаж. Взглядом показала, чтобы я усадил её в кресло в гостиной.

- Ты больна, Анн?

Она снова покачала головой.

- Да что с тобой? – и тут меня осенила догадка: моя хрупкая куколка опять была чем-то серьёзно расстроена. Это повергло меня в замешательство.

- Давай я тебе принесу воды.

Она кивнула.

Я принёс ей кувшин с водой и стакан. Она выпила, и, как показалось, ей стало легче: стеснение в груди отпустило её.

- Дарсам! – крикнула мама из конторы.

Я бросился на поиски этого мадурского вояки. Обнаружил его дома: он сидел и выщипывал из своих усов лишние волоски.

- Дарсам, поторопись! Мама сердится.

Он спрыгнул со стула, положив зеркальце и щипчики на бамбуковый настил на полу. И когда я вошёл в контору, он опередил меня и уже находился там. Как и Аннелис.

- Почему бы тебе просто не прилечь поспать, Анн? – стала быстро уговаривать её ньяи.

Моя жена покачала головой. Лицо мамы всё ещё было пунцовым.

- Что случилось, ма?

Дарсам отсалютовал ньяи и вышел из конторы.

Мне показалось, что для него уже была заранее заготовлена коляска, потому что в тот же миг послышался скрежет колёс, проехавших по гравийной дорожке мимо конторы.

Мама проигнорировала мой вопрос, подошла к окну и выкрикнула:

- Побыстрее! И будь осторожен! – затем она повернулась к Аннелис, погладила её по волосам и утешила, – Тебе не стоит об этом думать. Позволь нам этим заняться, Анн, – мне и твоему мужу. – Затем она обратилась уже ко мне, – В конце концов, это случилось, сынок, Минке, – то, чего я всё это время опасалась. И хоть я не очень сведуща в законах и праве, но мы должны попытаться бороться всеми силами и средствами.

- Что всё это значит, ма?

Она подвинула мне стопку писем – копий и оригиналов, заверенных печатями документов из Амстердамского суда, канцелярии Министерства внутренних дел, Министерства по делам колоний, Министерства юстиции. В этом письме была копия доверенности, которой инженер Мориц Меллема уполномочивал свою мать позаботиться о его правах как наследника покойного господина Германа Меллемы, его отца, убитого в Сурабайе, о чём ему стало известно из письма матери. Далее следовала копия письма его матери, в котором она от имени сына, Морица Меллемы, обращалась в Амстердамский суд с просьбой обеспечить права её сына на имущество покойного господина Германа Меллемы.

Далее следовали копии переписки между судом и прокуратурой Сурабайи и Амстердамским судом относительно свидетельства о браке Меллемы и Саникем вне зависимости от того, было ли составлено завещание покойного до того, как он скончался, постановления суда по делу об убийстве, осуществлённом А Чжуном, документ, подтверждающий исчезновение Роберта Меллемы, копии документа о признании Германом Меллемой отцовства над Аннелис и Робертом – обоими его детьми, рождёнными от Саникем на основе его официального заявления в Бюро записи актов гражданского состояния Сурабайи. Затем шли копии переписки между бухгалтером ньяи и судом Сурабайи, суть которой сводилась к отказу данного бухгалтера предоставлять информацию о финансовом состоянии поместья Бёйтензорх без разрешения на то уполномоченного лица… Копия письма из налоговой инспекции о размере налогов, уплаченных поместьем. Копия письма из Кадастрового ведомства о размере и площади земельных угодий предприятия, копия документа из Управления животноводства и сельского хозяйства о поголовье крупного рогатого скота и условиях его содержания.

Я читал эти письма одно за другим под взглядом мамы и Аннелис, которые как будто ждали, что я выскажу своё мнение. Я же совершенно не разбирался ни в одной из тех вещей, о которых говорилось в этих копиях писем. Более того: я даже никогда не представлял себе, что существуют на земле подобного рода письма, не знал, что есть где-то люди, которые получают деньги за то, что пишут их.

Далее последовали копии официальных постановлений Амстердамского суда, на которых была такая пометка: передать для выполнения постановления в суд Сурабайи. Вкратце речь в них шла о следующем:

По запросу инженера Морица Меллемы, сына покойного господина Германа Меллемы, поданному через его адвоката, господина М.И. Ханса Грега, проживающего в Амстердаме, Амстердамский суд на основании неопровержимых официальных документов, полученных из Сурабайи, принял решение наложить секвестр на всё имущество и состояние покойного господина Германа Меллемы, учитывая отсутствие законного брака между господином Германом Меллемой и Саникем, для последующего раздела: господин инженер Мориц Меллема как законный сын получает четыре шестых доли имущества, Аннелис и Роберт Меллема, как признанные дети – получают по одной шестой имущества каждый. Поскольку местонахождение Роберта Меллемы официально признано неизвестным как на временной, так и на постоянный основе, его долей наследства будет распоряжаться инженер Мориц Меллема. Амстердамский суд также назначил инженера Морица Меллему опекуном Аннелис Меллемы, поскольку последняя пока считается несовершеннолетней, а также распорядителем её доли наследства до достижения ею совершеннолетия. Используя своё право опекуна, он посредством адвоката, господина Грега, передал полномочия его коллеге, адвокату в Сурабайе, возбудить в белом суде Сурабайи иск против Саникем, ньяи Онтосорох, с требованием передать Аннелис Меллему под опеку и переправить её в Нидерланды.

Я чувствовал, что теряю сознание, читая эти официальные письма, составленные на таком странном языке. Лишь немного смог я правильно понять: они были начисто лишены простых человеческих чувств, относясь к людям как к инвентарю.

- Мама, вы им ничего не сказали?

- Послушай, Минке, сынок, когда мы прибыли туда, там уже находился мой адвокат. Именно он позаботился о том, чтобы мне предоставили копии тех писем. Он же изложил мне в присутствии судьи решение Амстердамского суда и дал разъяснения.

Пока я слушал это, в голове эхом отдавались слова матушки:

- Голландцы очень, очень могущественны, однако они не забирают чужих жён, как это делали яванские раджи.

А теперь, матушка, что вы скажете, если теперь они грозят отнять ни кого иного, как вашу невестку, мою жену? Отнять ребёнка у матери, жену у мужа, отобрать то, что ньяи создавала своим тяжким трудом более двадцати лет, не зная ни дня отдыха. И всё это основано всего лишь на куче писем, написанных красивым почерком искусными писцами чёрными невыцветающими чернилами, пропитавших бумагу почти по всю толщину.

- Очевидно, нам понадобится помощь адвоката, ма.

- Полагаю, скоро тут будет господин Дерадера.

Это странное имя прибавилось к моим многочисленным мыслям, которых и так уже было предостаточно.

- Господин Дерадера Леллиобаттокс…

Это имя я прежде уже слышал и даже пытался запомнить и записать его. Но никогда не встречался с ним лично. Мама часто ходила советоваться с ним по юридическим вопросам. Моё воображение рисовало его крупным и толстым, подобно господину Меллеме, заросшим светлыми волосами. А имя его вообще напоминало мне о каком-нибудь представителе царства джиннов. Наверняка он является светилом юриспруденции.

- А вы, мама, не заявили протест против этого решения?

- Протеста? Даже больше того – я его не приняла вовсе! Знаю я этих европейцев: они холодные и твёрдые, как стена. Каждое слово у них на вес золота. «Она – моя дочь, – сказала я. – Только я имею права на неё. Это я родила и воспитала её». «Аннелис Меллема, как указано в документах, является дочерью господина Германа Меллемы», – сказал судья. «А кто её мать? Кто её родил?» – спросила я. «В документах говорится о женщине по имени Саникем, она же ньяи Онтосорох, но…». «Саникем – это я!» – ответила я. «Хорошо, – говорит он. – Но Саникем – не мефрау Меллема». «Я могу привести свидетелей, и они подтвердят, что это я родила её» – ответила я. «На Аннелис Меллему распространяется действие европейского права, – заявил он, – а на тебя, ньяи, – нет. Ты, ньяи, – просто туземка. Если бы раньше юфрау Аннелис Меллема не была признана её отцом, господином Меллемой, она бы тоже была простой туземкой, и белому суду не было бы до неё никакого дела». Минке, как же больно! «Тогда, – говорю я, – я оспорю это решение, наняв любого адвоката, который сможет взяться за это дело». «Как угодно», – холодно ответили они. Тут Аннелис так расплакалась, что я позабыла обо всём ином.

Она испустила глубокий вздох.

- Тебе тогда тоже нужно было ехать с нами, сынок. Ты мог бы отстоять и свою жену, и свои интересы, пусть даже и не на суде. Ведь у того судьи тоже есть жена и дети.

Я был уверен, что каждый понял бы мои чувства в тот момент: я был взволнован, зол, раздражён, но не знал, что предпринять. В таких делах я всё ещё оставался сопливым мальчуганом…

- Ещё я сказала им, – Моя дочь замужем. У неё есть муж. – Но тот человек только незаметно ухмыльнулся и ответил, – Она ещё не замужем и является несовершеннолетней. И если кто-то выдал её замуж, то такой брак незаконен. Ты слышишь, Минке, сынок? Незаконен!

- Ма?

- Он даже пригрозил мне, что меня могут привлечь к ответственности за сокрытие незаконного брака, сочтут это соучастием в изнасиловании.

В конторе стояла тишина. Клиенты не заглядывали.

Мы втроём молчали. Только умному и честному адвокату под силу опротестовать решение Амстердамского суда. Ох, Амстердамский суд! Эти люди нас даже никогда не видели. Как же мог высокий суд – белый Амстердамский суд, – где заседают и творят правосудие такие умные, образованные и опытные люди, носящие звание магистров, вынести такое решение, противоречащее нашему представлению о законе?

- И это я не говорила ещё о разделе наследства, в котором вообще нет ни слова о моих правах. У меня действительно недостаёт документов, которые доказывают, что это предприятие – моё. Я всего-навсего пыталась отстоять Аннелис. Она была единственной, о ком я помнила в тот момент. «Мы имеем дело только с Аннелис, – сказал он. – А до тебя, туземки, ньяи, суду нет никакого дела».

Мама в ярости стиснула зубы.

- В конце концов, – сказала она низким голосом, – всё дело в том, что европейцы настроены против туземцев, Минке, против нас. Запомни хорошенько: европейцы проглотят нас живьём, причиняя нам страдания и садистски наслаждаясь ими. Ев-ро-пей-цы. Только кожа у них белая, – выругалась она, – а душа чёрная, поросшая шерстью.