Последний месяц чтения выдался для меня удивительно мучительным: начавшись со знакомства с малоизвестным и первым опубликованным романом Домбровского «Обезьяна приходит за своим черепом», затянувшимся почти на три недели, оно переросло в изучение прозаического наследия этого писателя в целом (новеллы о Шекспире, современные рассказы и вышедший в печать лишь в 2009 году роман «Рождение мыши»). Чем объяснить такое затяжное чтение, сам не знаю, ведь известную дилогию Домбровского, хоть она мне и не понравилась, два года назад я прочитал за две недели. Видимо, причины моих читательских мучений лежат в стилевой и жанровой мешанине этих текстов: они напоминают сразу и Сартра, и какого-нибудь рядового советского соцреалистического писателя, а роман «Рождение мыши», который, наверное, по недоразумению и завышенному мнению о Домбровском автор «Оправдания» и «ЖД» считает подлинным литературным откровением, так и вовсе совершенно справедливо сам Юрий Осипович невысоко оценивал и потому не хотел печатать при жизни (самокритики ему было не занимать в отличие от автора «Орфографии», не лишенного самодовольства).
Тем не менее, решив, что никогда больше не прочитаю эти тексты, если сейчас их брошу, все же заставил себя их преодолеть и пришел к такому выводу: в своей дилогии «Хранитель древностей» - «Факультет ненужных вещей» Домбровский идет ва-банк, бросая вызов цензуре и преступной власти (тем более удивительно, что первая часть этой дилогии таки вышла в «Новой мире» и отдельным изданием при жизни автора), что же касается остальных его произведений, то они как-то нарочито компромиссны и завуалировано представляют позицию автора со множеством подмигиваний, экивоков и «фиг в кармане». Так, например, «Обезьяна…», посвященная событиям в оккупированной нацистами Франции, недвусмысленно намекает на родственные им социально-политические явления в СССР в 1930-е, а «Рождение мыши» спустя годы выглядит некой «оттепельной» критикой советских нравов (своего рода Аксеновым до Аксенова).
Однако, новеллистика Домбровского, особенно ее историческая часть, посвященная Шекспиру, Байрону и Добролюбову (незаконченный роман о нем напоминает собрание разрозненных рассказов) мало того, что выполнена на высоком художественном уровне, так и вообще затрагивает «вечные» темы (человек на пороге смерти, любовные переживания, быстротечность жизни), что сильно сближает ее с французским экзистенциализмом, ибо избегая банальностей советской прозы 1940-1950-х, автор высказывается о весьма существенных вещах в жизни человека без громких слов, патетики и лозунгов. В отличие от рассказов Домбровского его романы не столь эстетически и бытийно сконцентрированы, им не хватает целостности, увлекательности, их отяжеляет документальная база (нудные экскурсы в археологию, палеантропологию, историю театра).
Иногда читать Домбровского интересно, убеждаешься в том, насколько разносторонним был этот человек, в котором даже десятилетнее сидение в лагерях не уничтожило любовь к жизни. Однако, при всей симпатии лично к автору и его силе духа, жизнелюбию, эрудиции и учености нельзя не признать неоспоримым тот факт, что писателем он был весьма посредственным (что видно даже в его дилогии), и время неслучайно распорядилось погрузить его имя в забвение. То, что читают его в основном специалисты, во многом справедливо и закономерно. Время не всегда расставляет все на свои места (например, Дудинцев забыт совершенно зря), но в данном случае частичное забвение потомков вполне заслуженно.