В нашей художественной студии люди не только рисуют, но и общаются, обсуждая самые разные темы. Конечно, не обошлись без того, чтобы обсудить "поуехавших" прежних властителей дум. В юности это были важные люди, да) Закономерно зашёл разговор и о том, с кем бы сейчас оказались те, кто не дожил до наших дней.
А кто у нас был главной звездой девяностых? Конечно же, Цой. Лично я считаю, что Виктор Робертович бы непременно остался) Но вот что меня поразило: никто из тех, кто собрался в тот день в моей студии, не слышал про Башлачёва. А ведь жизненные пути этих артистов пересекались в том же месте и в то же время.
Вот уж кто точно, стопроцентно, раньше, чем кто бы то ни было, определился со стороной. Но дело не только в этом: Александр Башлачёв был и является по сей день лучшим поэтом нашего рока.
Надо сказать, я не меломан. Но крутые стихи вижу сразу. Например, Высоцкого я оценила вначале по сборнику текстов, потом уж прислушалась к песням. Вот и с текстами Башлачёва вышло примерно так же.
Я ещё школьницей была, когда в руки попалась газета с большим мемориальным разворотом, полностью заполненным текстами песен незнакомого, но симпатичного автора. Ну, трагически погибший молодой парень - грустно, но любопытно. Сунула в стихи свой любопытный нос - и меня словно током ударило - столько энергии било из этих строчек. Несмотря на сложность и многослойность образов, они запоминались влёт - и потом крутились в голове, требуя расшифровки, требуя понимания, требуя дорасти до этих смыслов - и этой необыкновенной магической красоты. "Абсолютный вахтёр", "Грибоедовский вальс", "Время колокольчиков". И "Случай в Сибири", конечно.
Собственно, пишу эту статью для того, чтобы напомнить песню тем, кто забыл - и познакомить с ней тех, кто ни разу не слышал. Тридцать лет прошло, как она была спета - но бьёт прямо в нерв, стоит только заменить Невский на Лондон, а "строй" на "режим":
Когда пою, когда дышу, любви меняю кольца,
Я на груди своей ношу три звонких колокольца.
Они ведут меня вперед и ведают дорожку.
Сработал их под Новый Год знакомый мастер Прошка.
Пока влюблен, пока пою и пачкаю бумагу,
Я слышу звон. На том стою. А там глядишь — и лягу.
Бог даст — на том и лягу.
К чему клоню? Да так, пустяк. Вошел и вышел случай.
Я был в Сибири. Был в гостях. В одной веселой куче.
Какие люди там живут! Как хорошо мне с ними!
А он… Не помню, как зовут. Я был не с ним. С другими.
А он мне — пей! — и жег вином. — Кури! — и мы курили.
Потом на языке одном о разном говорили.
Потом на языке родном о разном говорили.
И он сказал: — Держу пари — похожи наши лица,
Но все же, что ни говори, я — здесь, а ты — в столице.
Он говорил, трещал по шву — мол, скучно жить в Сибири…
Вот в Ленинград или в Москву… Он показал бы большинству
И в том и в этом мире. — А здесь чего? Здесь только пьют.
Мечи для них бисеры. Здесь даже бабы не дают.
Сплошной духовный неуют, коты как кошки, серы.
Здесь нет седла, один хомут. Поговорить — да не с кем.
Ты зря приехал, не поймут. Не то, что там, на Невском…
Ну как тут станешь знаменит, — мечтал он сквозь отрыжку,
Да что там у тебя звенит, какая мелочишка?
Пока я все это терпел и не спускал ни слова,
Он взял гитару и запел. Пел за Гребенщикова.
Мне было жаль себя, Сибирь, гитару и Бориса.
Тем более, что на Оби мороз всегда за тридцать.
Потом окончил и сказал, что снег считает пылью.
Я встал и песне подвязал оборванные крылья.
И спел свою, сказав себе: — Держись! — играя кулаками.
А он сосал из меня жизнь глазами-слизняками.
Хвалил он: — Ловко врезал ты по ихней красной дате.
И начал вкручивать болты про то, что я — предатель.
Я сел, белее, чем снега. Я сразу онемел как мел.
Мне было стыдно, что я пел. За то, что он так понял.
Что смог дорисовать рога,
Что смог дорисовать рога он на моей иконе.
— Как трудно нам — тебе и мне, — шептал он, —
Жить в такой стране и при социализме.
Он истину топил в говне, за клизмой ставил клизму.
Тяжелым запахом дыша, меня кусала злая вша.
Чужая тыловая вша. Стучало в сердце. Звон в ушах.
— Да что там у тебя звенит?
И я сказал: — Душа звенит. Обычная душа.
— Ну ты даешь… Ну ты даешь!
Чем ей звенеть? Ну ты даешь —
Ведь там одна утроба.
С тобой тут сам звенеть начнешь.
И я сказал: — Попробуй!
Ты не стесняйся. Оглянись. Такое наше дело.
Проснись. Да хорошо встряхнись. Да так, чтоб зазвенело.
Зачем живешь? Не сладко жить. И колбаса плохая.
Да разве можно не любить?
Вот эту бабу не любить, когда она — такая!
Да разве ж можно не любить, да разве ж можно хаять?
Не говорил ему за строй — ведь сам я не в строю.
Да строй — не строй, ты только строй.
А не умеешь строить — пой. А не поешь — тогда не плюй.
Я — не герой. Ты — не слепой. Возьми страну свою.
Я первый раз сказал о том, мне было нелегко.
Но я ловил открытым ртом родное молоко.
И я припал к ее груди, я рвал зубами кольца.
Была дорожка впереди. Звенели колокольца.
Пока пою, пока дышу, дышу и душу не душу,
В себе я многое глушу. Чего б не смыть плевка?!
Но этого не выношу. И не стираю. И ношу.
И у любви своей прошу хоть каплю молока.
1986 г.
Сложно сейчас рассуждать - случайно ли гражданин из сибирской тусовки спел песню товарища Гребенщикова - или заранее предчувствовал в нём родственную душу.
А вот Саша жалеет Бориса совсем неслучайно. Вещая душа поэта знает всё наперёд.
И мы жалеем вместе с ним - того молодого, мудрого и загадочного Бориса, который тоже был голосом эпохи. Возможно, его многозначительные тексты только делали вид, что намекают на что-то большее - но мы-то искали и находили в них самые глубокие смыслы) И себя почему-то тоже жалко, ага)
Но вот эта фраза: "Возьми страну свою" - она ведь тоже опередила своё время. Похоже, мы доросли до неё только сейчас. Ну, будем надеяться, что доросли)
Кому интересно - вот хорошая статья Вениамина Сапожникова про Александра Башлачёва: