Иногда у меня спрашивают, почему я пишу об Украине только плохое? Неужели хороших людей не было, хороших событий? Были.
Когда из мальков нас перевели в большой корпус, где учились старшие классы, первой нашей классной была женщина из села. Это я потом поняла. Иногда прислушивалась, как она переходила на украинский с такими же пожилыми учительницами, как мило они беседовали между собой. Это был еще тот язык, мягкий, человечный, настоящий окраинный южный говор. При этом Надежда Николаевна блестяще преподавала математику на чистейшем русском языке, так объясняла свой предмет, что даже я, неспособная к счету, усваивала его на 100%.
Мягкосердечная была, всем всё прощала. Доводили мы ее до давления 200, так что приходилось уроки отменять. Она уйдет из школы, а на следующий день приходит и никому ничего не припоминает, не высказывает - какая-то неизбывная доброта.
Помню, пошла я в учительскую забирать журнал. Начало урока уже, звонок прозвенел. Она вбегает и с порога: "Девчата"! Хотела продолжить, но увидев меня, замолчала. А девчата там стояли: физичка лет сорока, немка лет пятидесяти и физручка, женщина за 60, подвязанная пуховым платком. Но они так просветлели ей навстречу, как будто и правда девочки.
Я тогда удивилась, сколько в ней энергии, радости. До этого Надежда Николаевна представлялась мне человеком несчастным - несчастным потому, что она была с нами, а мы такими зверьми росли. У нас царила вседозволенность школьников и бесправие учителей. Надежда Николаевна руководила нашим классом два года, и за это время у нее, еще здоровой и симпатичной женщины, залегли круги под глазами, как черные ямы. Такой сделали ее мы, деточки.
Она отказалась от классного руководства после очередного громкого ЧП, и никто не хотел нас брать. Наверное, насильно наш класс передали учительнице украинского. Новая классная никогда не разговаривала с нами, а если приходилось встречаться всем вместе и проводить какие-то собрания, смотрела на своих учеников с такой тоской, что я чувствовала нас отрядом бесхозных баранов.
Всегда в синем мужском пиджаке, с крупными буклями на голове, казалось, она не живёт, а медленно-медленно умирает прямо на наших глазах. Интересно, что безо всякого ее внушения и педагогической работы, с нами произошло превращение. От ее флегматичного характера или по другой причине класс постепенно успокоился и перешел из "кровавого" в разряд просто "буйных". Это было существенным облегчением для всех.
За полгода до выпуска наша классная рассчиталась - уехала куда-то в село. И к нам в школу пришла настоящая украинка: она ходила в вышиванках, красных бусах, ярко красила губы, со всеми говорила на украинском и всегда была в хорошем настроении. Таких мы еще не видели. Все хвалили ее и называли очень красивой. Наверное, так оно и было, хоть я до сих пор не знаю, что вкладывалось в эти слова. Иногда я приглядывалась к ней и пыталась понять, что красивого в этой дебелой женщине лет 35-ти.
Она учила нас говорить не борщ, а боршч; не дощ, а дошч; не ой, а йой - так было более по-украински. До неё мы знали только одно украинское фрикативное г (хг), а теперь нам открылось, что есть еще и ґ. Всего лишь несколько слов употребляется с этой буквой на мове: гудзик, ганок и что-то еще. Как нам объясняли, она обозначает "взрывной звук", но на самом деле это было обычное русское "г".
Пару лет спустя после окончания школы мы зашли с подругой в аптеку. Вижу Надежду Николаевну: она сидит за столиком и плачет. Положила голову на руки, а волосы совсем седые и выбились из пучка. Ни на что не жалуется, ничего не просит, только плачет, плачет. Когда мы вышли, говорю подруге: "Почему Надежда Николаевна плачет"? - "Старенькая уже..."
Может, у неё денег не хватало на лекарство? Может, горе какое-то случилось? Это я сейчас уже думаю, а тогда прошла мимо, даже не спросила, чем можно помочь. Просто не понимала, о чём может так горько плакать человек, сидя за столиком в аптеке.