Александр всегда любил рыбачить. Это было не просто развлечение. И не просто ловля рыбы. А что-то гораздо более значительное. И несоизмеримо большее. Может быть всё дело в том, что когда-то это занятие помогло ему выжить.
Впрочем, об этом он говорить не любил. И мало кому история побега из детского дома и дальнейшая, автономная жизнь на реке тринадцатилетнего паренька в самодельном шалашике была доподлинно известна.
Не говорил, потому что это было тяжело. Вполне достаточно груза собственной памяти, зачем же ещё дополнительно эту тяжесть облекать в слова, как будто намеренно усиливая её, придавая ей форму, наделяя оболочкой… О том, что выговариваясь, может наоборот стать легче, тогда никто не думал. И Александр – не исключение.
И вообще он не любил грустить. Был весёлым и лёгким человеком. Безалаберным и легкомысленным, - непременно уточнила бы Валентина, его жена. Александр не спорил, только посмеивался беззлобно и закуривая неизменную «Приму», - которая пришла на смену невесть куда пропавшему любимому «Беломору», - усаживался во дворе перед разложенными удочками.
В летней кухне жена красноречиво гремела кастрюлями и выразительно молчала, поджав губы, когда проходила мимо него в дом или на задний двор, к огороду. Так было и десять, и двадцать, и даже тридцать лет назад. Почти столько, сколько они женаты. Так не было разве что только в самом начале, когда Валя не сомневалась, что вся эта несерьёзная, почти мальчишеская блажь, называемая рыбалкой, скоро сойдёт, как чешуя с зеркального карпа, редкая, крупная и не плотно прижатая. Чистить такого – одно удовольствие.
Да, когда-то, на заре их семейной жизни, Валя ещё чистила рыбу. Потом, когда стала ясно, что рыболовная страсть её мужа и не думает уходить, прекратила. Резко и безоговорочно. Ставя жирную точку в их, поначалу частых семейных препинаниях, вызванных его поездками к реке или на озеро, покупкой какой-то специальной блесны или ещё одной удочки-телескопа, Валентина, - злясь и на себя, в том числе за то, что какого-то чёрта помнит эти дурацкие, рыболовные термины, - требовала, чтобы даже не подходил к ней «с этой рыбой проклятой».
- И слушать не хочу, и знать ничего не желаю, - поджимала она особенной, одновременно горькой и насмешливой скобочкой свои тонкие губы, - мужику шестьдесят скоро, а он всё равно, как пацан к речке бегает… Битыми часами на воду пялится, как будто в доме дел мало… Постыдился бы, дед ведь уже...
Внуков действительно было уже шестеро. По двое от каждой из трёх дочерей. А седьмая внучка - от младшей, четвёртой дочери. Внуки и внучки деда Сашу обожали. Наверное, чутким своим, детским сердцем ощущали доброту и тепло, которые шли от него. И которые излучали его ясно-голубые, почти всегда смеющиеся глаза в окружении светлых, незагоревших морщинок-лучиков.
Это потому, что Александр часто смеялся. Почти всегда находя повод для радости. Да ему и искать эти поводы совсем не нужно было. Вот же они, совсем рядом, стоит только руку протянуть.
Это было совсем нетрудно для тощего подростка, который выжил один на реке. Ловил, а потом коптил рыбу, подсказывал приезжающим горе-рыбакам хорошие места, делился секретами правильной наживки и прикорма. Если угощали или награждали монеткой - был рад, если забывали или прогоняли – не расстраивался.
А чего грустить, не понимал Саша, если всё хорошо!? Ну действительно! Вот бескрайнее, синее небо! Вот оно - солнце, дающее жизнь всему, что есть на этой прекрасной земле! Вот река – вечная, постоянная и изменчивая, ускользающая и полноводная, напитывающая и животворная… Как женщина, которая тоже у него есть: верная, добрая, милая. И она здесь, в доме, который он сам и построил, где растил дочерей, где вьётся его чудесный виноград, где бегают сейчас его внуки… И он радуется вместе с ними.
Александр действительно не понимал, как можно злиться, когда жизнь так щедра, так прекрасна и так быстротечна…
После того, как мать отдала его с четырёхлетней сестрёнкой в детский дом, оправдывая это тем, что ей нечем кормить детей, а затем, когда он появился на пороге, указала ему на дверь, - все последующие проблемы и горести перестали казаться таковыми.
Он сбежал оттуда через два месяца вместе с маленькой Олей. И они несколько дней добирались обратно из областного города в свой посёлок. На перекладных, пешком, через поля, лес, какие-то деревни… А там Саша брался за любую работу ради пары кусков хлеба, а Олюшка, умненькая, хорошенькая, с ясно-голубыми, как у брата глазами и уже отросшими золотыми кудряшками, пела тоненьким голоском старые, заунывные песни бабки Фени и люди умилялись: ну надо же, не дитё, а чистый херувимчик!
В то время никого не удивляло, что двое малолетних детей шастают одни по дорогам. Своих забот хватает, куда там за чужими приглядывать. Кто накормит, а то и на сеновал пустит переночевать, а кто погонит со двора поганой метлой, обещая спустить цепного пса. В первом случае Саша искренне благодарил, - рубил дрова, таскал воду, косил, точил, латал, - работа была всегда, и он её не боялся.
Ну а при другом раскладе – тоже не обижался. Люди разные, и душа у всех разная, у кого широкая и светлая, у кого кособокая и мрачная. С первыми было легко и понятно, вторых было просто жаль. Хотелось сказать: «Ну, что ты ненавидишь да мечешься; злобствуешь, подличаешь?! Душу свою бессмертную в тёмный подвал упрятал, сам не живёшь, и другим не даёшь. Самого себя ведь всё одно не обмануть... Как и не убежать от самого себя никуда».
Саша так понимал, что такие люди не знали никогда любви, не могли её почувствовать в себе, а значит, внутри у них было темно, будто свет выключили. А может и не было его никогда, света этого.
Иногда ему казалось, что он бы и жизни собственной не пожалел, чтобы только помочь человеку найти и зажечь этот таинственный, самый важный светильник. А иначе… А иначе ведь всё напрасно тогда. Ну так получается. Для чего жил, спрашивается? С какой целью землю эту топтал, небо коптил, кому от твоего присутствия в этом мире стало лучше, ярче, теплее??
Мать встретила детей на пороге. В дом не пустила. За это время она успела выйти замуж.
- Ты чего же это самовольничаешь?! – нахмурившись и грозно глядя на сына спросила она, - Для того я вас устраивала в интернат на всё готовое, чтобы ты сбежал оттуда, да ещё и малую с собой прихватил? Ты почему ж такой неблагодарный-то??
Саша молчал, не знал, что сказать. Ну как объяснить матери свою тоску по дому, по этой реке. Как рассказать, что чувствуешь, когда тебя с сестрой бреют налысо, одевают во что-то серо-коричневое и оставляют среди таких же тощих, востроносых, одинаково одетых детей, чьи глаза на бледных лицах смотрят на мир испуганно, затравленно или просто безразлично.
Поэтому Саша молчал. Мать объяснила это по-своему. Или просто ухватилась за то, что было проще для неё и понятнее. Расценив молчание сына, как злонамеренный акт, она, - подбоченясь и глядя на мальчика с недобрым прищуром, - проговорила высоким от сдерживаемого гнева голосом:
- Молчишь, значит?! И сказать родной матери нечего?! Тогда я тебе скажу. У меня возможности кормить вас нет… Умел сломать, умей и починить… Возвращайтесь назад! Покайтесь, вас простят… Не выгонят небось двух малолеток на улицу-то…
Оля, прижавшаяся к ноге брата, вдруг отлепилась от него, всхлипнула и протянула тоненько:
- Мамонька-а, прости Сашу, он не хотел…
Мать коротко хмыкнула и выдохнув протяжно, заключила отрывисто и резко, как будто подводила итог всему этому недолгому разговору и всей встрече в целом:
- Ладно, Олька пусть остаётся… А ты… - мать помолчала, было видно, как заходили высокие скулы на красивом лице, - Ты, как знаешь, - наконец проговорила она, - хочешь вертайся назад, а нет, то вольному воля… Небось, не дитя малое. Повечеряем сейчас и будь здоров.
Оля, наморщив лоб, удивлённо смотрела то на брата, то на мать. А потом в обратном порядке.
Саша долго потом вспоминал этот внимательный и настороженный взгляд своей маленькой сестрёнки. Будто она изо всех сил пыталась понять, что сейчас происходит, но никак не могла. А может отказывалась верить в то, что происходило здесь, прямо на её глазах, просто не принимала такого жестокого, такого неправильного поворота событий и всё тут.
Александр не вернулся в интернат. Он пошёл к реке. Возле неё и остался. Помогал на пароме. У старого паромщика, в маленькой сторожке и зимовал.
Река была похожа на жизнь: то спокойная, а то бурливая; когда тихая, а когда и грозная, часто щедрая и ласковая, как добрая мать, а то холодная и прижимистая, как обиженная судьбой, высохшая от злости тётка.
Собственно, река и была сама жизнь. Река её давала: кормила, поила, успокаивала, обещала. И она же, как-то в ледоход, едва её не отняла. Обожгла огненным холодом Александра, внезапно скользнувшего тёмной рыбкой под лёд, слегка покрутила в своём чёрном, огромном чреве, затем пожевала влажными, холодными губами, да и отшвырнула его, - онемевшего, синего и захлёбывающегося - поближе к берегу, словно предупредила: в другой раз не зевай, со мной шутки плохи, разгильдяйства и легкомыслия не потерплю!
Саша урок усвоил крепко. Потом и дочерям, и внукам своим наказывал: река безалаберности и пустозвонства не прощает, лишний раз лучше не испытывать.
На реке молодой Саша встретил и известие о войне. Оттуда же, восемнадцатилетним, ушёл на фронт. Через четыре года, - после боёв и атак, тяжёлой контузии, после плена из которого бежал, после Берлина, - вернулся целый и невредимый, с десятком медалей и трофейной машинкой «Зингер».
Выучился сапожничать, складывать печи, - очень скоро Александр станет самым лучшим, и самым молодым печником в их районе. Печи он чувствовал, «слышал». Они у него дышали, одаривая хозяев живительным теплом. Они согревали, лечили, закаливали. Напитывали тело за долгую зиму целебным, устойчивым духом.
В двадцать два Александр женился на Валентине.