Прозу Юрия Валентиновича Трифонова, как мне кажется, невозможно перевести на другой язык. Технически перевести, конечно, можно, на любой. А дальше? Однако Трифонова активно переводили и даже выдвигали на Нобелевскую премию.
Что иностранцы могли понять в паутине советской жизни, где власть и сама жизнь присваивались номенклатурным классом? Можно было, конечно, никуда не лезть и оставаться вне. Но тогда и жизни никакой не было бы.
Когда-то в конце 80-х я проезжала в такси мимо Кировского театра с молодой американкой - моей ровесницей.
- Это Кировский театр, он назван в честь Кирова, - объясняла я ей, - а Киров был…. он был … - вдруг я поняла, что не могу объяснить, кто он был
- А, понятно, он денег дал на театр? - попыталась выручить меня американка.
И можно конечно объяснить, что частные лица в СССР не давали денег на театры. Но невозможно понять, кто такой был Киров и почему театр лет 50 носил его имя.
Власть присваивалась определенной кастой, попасть в которую герои Трифонова по определению не могли. Даже если бы сильно захотели, объективно, у них не было бы шансов.
Потому что. ТЕ люди сделаны были из другого теста. Гениально это тесто Трифонов показал в «Доме на набережной», когда Глебов, неудачно рвавшийся в мир привилегий и власти, спустя какое-то время после всех событий вдруг случайно сквозь стекло кондитерской видит внутри своего несостоявшегося тестя Ганчука. Не того всесильного Ганчука, героя Гражданской, декана, вершителя судеб, а старика, потерявшего жену, дочь, положение, карьеру, всё. И этот старик Ганчук с аппетитом жадно ест огромное пирожное, откусывая кусок за куском. Глебов в оторопи. Это одна из величайших метафор советской литературы. Как это перевести на другой язык?
Или другой невероятный персонаж - мать Левки Шулепникова, графиня. Пережила всех мужей, переезжая из одной шикарной квартиры в другую, где у неё не было ничего своего, все казённое, можно пользоваться, пока мужа не посадили. Всю жизнь величественно молчала. И только в старости, сев в поезд Москва - Париж, где жила её сестра, она начинает говорить и рассказывать. Немного - до Варшавы. Больше - после того как проехали Берлин.
Кто из нас в 90-х не ездил этим маршрутом, поезд Москва - Париж
Или ситуация «Обмена», сама по себе уникальная в СССР, где жилищный вопрос был принципиально нерешаем и завязан не на деньгах , а на отношениях. В чем была бестактность невестки в её предложении съехаться с умирающей свекровью, чтобы комната после ее смерти не пропала? Ни одному здравомыслящему западному человеку это не объяснить. Однако у Трифонова это была бестактность, маркер «других».
Опять же, в 90-х я случайно познакомилась с одной швейцарской семьей. Мать жила в родовом особняке. У неё было двое взрослых детей, сын и дочь. Сын собирался жениться. И они все сели и подписали договор, по которому сын с женой будут жить вместе с матерью в её особняке, заботиться о ней и об этом большом доме, и после смерти матери получат его в наследство. Кстати, особой любви между матерью и её детьми не наблюдалось, поэтому она хотела оформить все официально. И никакой бестактности.
Потому что речь шла о собственности. А в СССР собственности не было. Единственным основанием проживать на какой-то территории с кем-то вместе были отношения. Любишь - прописывайся, живи, не любишь уходи. А не любить и съезжаться ради того чтобы квартира не пропала, считалось верхом неприличия. «Ты уже обменялся», - бросает сыну, в ответ на его робкое предложение съехаться, мать. То бишь, смешался с существом низким и корыстным, и сам стал таким. И она во многом оказалась права, так как ухаживать, в отличие от вышеупомянутой швейцарской семьи, за умирающей матерью в «Обмене» приходится дочери. А квартиру получает сын.
Ну вот человек, не видевший этого своими глазами, разве может он понять, в чем видовая разница между сестрой главного героя Дмитриева, ухаживающей за матерью бескорыстно, и женой Дмитриева, да что там, и самим Дмитриевым?
Та самая видовая разница, о которой писатель Антипов, главный герой последнего и, с моей точки зрения, самого значительного романа Трифонова «Время и место», говорит своему сыну, когда тот сообщает, что хочет жениться на дочери главного редактора одного из ведущих московских журналов. Не надо, - говорит ему отец. ОНИ другие. И он, конечно, прав.
Фирменный прием Трифонова - смешать все и всех, хороших и плохих, поставить героя перед неочевидным выбором, в котором много нюансов - с одной стороны, с другой стороны, - выбором принципиальным и решающим в жизни всё, загнать героя в угол, запинать его, нагнать ужаса перед неотвратимостью, - и в последний момент сжалиться, отпустить. Само как-то всё решается, пока герой ещё мучительно прокручивает в голове неутешительные последствия любого из выборов. Такой взгляд сверху, с небес.
Ну и Москва, конечно. Та, которую мы потеряли. Старый Арбат с троллейбусами под снегом, новый район кооперативных домов у метро Аэропорт, Якиманка, «дерюгинское подворье», проходные дворы Хитровки, Страстной бульвар, Трубная… и тд и тп. Живая история. Дом на Набережной, как сказала одна его сегодняшняя обитательница, женщина из дипломатической семьи, глядя в окно на горящую огнями Москву: этот дом был построен для счастья и радости.
для счастья и радости
А заключительный обзац «Времени и места» я запомнила почти наизусть, когда впервые прочла, лет в 16. Это то, от чего на глаза наворачиваются слезы: ощущение бега времени, конечности жизни и невозможности задержать ни одного мгновения.
«Он сказал: «Давай встретимся на Тверском. У меня кончится семинар, я выйду из института часов в шесть….» (…) «Это ты?» — «Ну да», — говорю я, мы обнимаемся, бредем на бульвар, где-то садимся, Москва окружает нас, как лес. Мы пересекли его. Все остальное не имеет значения».
