Олега Чухонцева (род в 1938) часто называют одним из самых закрытых поэтов нашего времени. Он жив и продолжает писать, но уже давно очень редко появляется на публике и почти не дает интервью. Да и самого слова «поэт» Олег Григорьевич стесняется, вспоминая старую историю:
«Пришел ко мне как-то слесарь чинить водопровод. Спросил, кто я по профессии. Я сдуру ответил: «поэт». "И что же ты написал», - спрашивает слесарь? "Евгения Онегина", "Тёркина"? С тех пор я не говорю, что поэт. Я непрофессиональный стихотворец, но не в плане стиха, а в том, что не зарабатываю поэзией. Непрофессионалами были Лермонтов и Фет. Профессионалами были Блок, Некрасов, Пушкин. А если из современных поэтов – то Резник».
Стихами Чухонцев действительно не зарабатывал. Он работал в журналах «Юность» и «Новый мир», читая горы рукописей и отыскивая в них крупицы золота (к слову, именно Чухонцев в свое время открыл талантливейшего Владимира Полетаева, прожившего всего 19 лет), почти не публикуя оригинальные вещи из-за травли в печати, ушел в перевод, переложил на русский шедевры Китса, Верлена, Гете и многих других классиков.
При этом печатать оригинальные стихи Чухонцев начал еще в 1958. Казалось, известность совсем рядом. Но составленная в 1960-м книга «Замысел» не была издана, не дошел до типографии и сборник «Имя». А в 1968-м из-за публикации в «Юности» стихотворения «Повествование о Курбском» на издание произведений поэта наложили негласный запрет. Он продлился целых 8 лет.
Чухонцев никогда не писал помногу. Редко выходили и его книги. Причем за последние лет 30, когда ни о каких запретах говорить не приходится, ситуация не изменилась: в 1997-м появился «Пробегающий пейзаж» в 2003-м – «Фифиа», в 2015-м – «Выходящее из/Уходящее за». Поэт живет своей отдельной жизнью, не собирается надоедать читателю и пишет, что и как хочет. Ему не нужно, как шестидесятникам, форсировать голос, чтобы быть услышанным. Его давно услышали и полюбили.
В одном из редчайших своих выступлений Олег Григорьевич сказал: «Пусть каждый живет по своим часам – через полвека сверим. Не прогибаться и не зарываться. Всеми силами отстаивать отдельность и суверенность своего существования. Никого не учить и у всех учиться. Быть памятливым и благодарным – друзьям, близким и Тому, Кто за правым плечом».
Возможно, ваши часы совпадают с часами Чухонцева.
* * *
Класть ли шпалы, копать ли землю
хоть несладко, да не впервые.
Вот и выдалось воскресенье,
о плечистая дева Мария.
В рельсы вмерз аккуратный домик
в стороне от транзитных линий.
Хлопнешь дверью – как на ладони
водокачка да острый иней.
В полушубке, сидящем косо,
в черных чесанках, сбитых набок,
покрасневшая от мороза,
волочишь ты мужичий навык.
Ты приходишь в пару из стужи,
в белом облаке довоенном –
вот он, дом: ни отца, ни мужа,
только снимки – в упор – по стенам.
В жадном взгляде, в святом упрямстве,
в складках рта, где легла забота –
и нелегкое постоянство,
и неженская та работа.
По привычке хоть что-то делать
и пошила, и постирала.
Вот и нечего больше делать.
Постелила... Постояла...
Руку вытянешь – никого там.
Закричала бы что есть мочи!
...Бьет прожектор по синим стеклам.
Мелко вздрагивает вагончик.
Притерпелось – и не изменишь,
под соседний стук засыпаешь
и куда-то все едешь, едешь,
а куда – и сама не знаешь.
* * *
Капуста в Павловом Посаде.
Капуста! – и бело в глазах:
на взбеленившемся базаре,
и на весах, и на возах.
Чуть свет затопит мама печку,
и рукава я засучу,
да наточу на камне сечку,
да сечкой в ящик застучу.
Как никогда легко и ясно,
как будто в первый раз люблю:
чисто-чисто,
часто-часто,
мелко-мелко
изрублю.
О, та капуста из раймага
того гляди сведет с ума:
бела как белая бумага,
бела как ранняя зима.
Уходит боль... Не оттого ли
стоишь как вкопанный в дверях:
горят, горят огнем мозоли,
стучат, стучат во всех дворах.
Под утро иней ляжет густо
на крыши, взбудоражит сны.
Скрипит, скрипит, как снег, капуста,
и снег скрипит, как кочаны...
***
Что ми шумить что ми звенить давеча рано пред зорями.
«Слово о полку Игореве»
Зычный гудок, ветер в лицо, грохот колес нарастающий.
Вот и погас красный фонарь – юность, курящий вагон.
Вот и опять вздох тишины веет над ранью светающей,
и на пути с черных ветвей сыплется гомон ворон.
Родина! Свет тусклых полей, омут речной да излучина,
ржавчина крыш, дрожь проводов, рокот быков под мостом, –
кажется, все, что улеглось, талой водой взбаламучено,
всплыло со дна и понеслось, чтоб отстояться потом.
Это весна все подняла, все потопила и вздыбила –
бестолочь дней, мелочь надежд – и показала тщету.
Что ж я стою, оторопев? Или нет лучшего выбора,
чем этот край, где от лугов илом несет за версту?
Гром ли гремит? Гроб ли несут? Грай ли висит над просторами?
Что ворожит над головой неугомонный галдеж?
Что мне шумит, что мне звенит издали рано пред зорями?
За семь веков не оглядеть! Как же за жизнь разберешь?
Но и в тщете благодарю, жизнь, за надежду угрюмую,
за неуспех и за пример зла не держать за душой.
Поезд ли жду или гляжу с насыпи – я уже думаю,
что и меня кто-нибудь ждет, где-то и я не чужой.
***
Две старых сосны обнялись и скрипят,
вот-вот упадут.
И дождь их стегает, и гнет снегопад,
но жить — это труд.
Лесбийские сестры, почти без ветвей,
жилички высот.
Одна упадет и другая за ней,
но твердь не дает.
Я ночью не сплю, и они меж собой
о чем-то не спят.
Проснусь, а они уже наперебой —
ну как? — говорят.
Щади их, ненастье, храни их в жару
и стужу, Творец.
О, скоро и я напрямик разберу
их речь наконец.
***
А в соседнем селе родились молодые старухи,
мне знакомый сказал фольклорист, до шестидесяти
комсомолки и скотницы, память стесало, как руки,
а потом – что откуда повылезет, Бог их прости.
Вот разжиться пойдешь творожком откидным и такого
понаслушаешься – Гильфердинг бы заслушаться мог,
ничего-то не умерло, я вам скажу, если Слово
из заплачки былину окликнет – какой там творог!
А как песню завоют – и с вилами выйдут столетья,
и таким полыхнет, что земля под ногами горит,
дом забудешь и сон, и цветут на полях междометья,
а попробуй прочесть – то ли бред, то ли чистый санскрит.