Нет, не любит этот американец своих читателей. Не любит и не уважает. Пишет, как Бог на душу положит. Не старается.
Ну как может читатель с первой попытки усвоить предложение в сто строк (сам считал), которое на двух страницах не поместилось. Все-таки предложение должно содержать какую-то определенную и законченную мысль, а у Фолкнера в одном предложении содержится порой несколько десятков мыслей и иных движений ума, например, воспоминаний, или совсем уж смутных реминисценций, понятных одному автору, не всегда и не обязательно между собой логически связанных. Догадываюсь, что таким образом он имитирует мыслительный процесс своего героя. Возможно, оно так и надо для достижения вящего погружения читателя во внутренний мир героя, но при этом приходится жертвовать последовательностью и вразумительностью повествования. Причем на протяжении этого гигантского предложения какое-нибудь из действующих лиц, охваченных этим предложением, например, просто дядя мальчика, или его мама, или некто, о ком прежде и упоминания не было, может внезапно исчезнуть из повествования и потом так же внезапно возникнуть через несколько десятков строк. Где пребывал дядя, или мама, или некто, во время своего отсутствия, почему он или она исчезли и почему опять появились – Бог весть.
Из подобных пространных опусов состоит весь роман. В этом адском многословии, в этих бесконечных отступлений от основной линии событий, в этих попытках «философского» осмысления непонятно даже чего, постоянно теряется нить повествования. Что вынуждает добросовестного читателя вновь и вновь перечитывать эти длиннющие и путаные отступления в тщетной надежде понять, наконец, о чем тут идет речь.
Нельзя безнаказанно так издеваться над своими фанатами.
Или предложение из двухсот строк (я не шучу!)? Есть и такие. Как его переварить, не вернувшись десяток раз из середины в начало, а потом, добравшись до конца, до вожделенного знака препинания, до точки, обязательно вернуться в середину! И не раз! Сплошные запятые, точки с запятой, скобки, тире с запятой, просто тире, рассыпанные на двух, а то и на трех страницах, и на все это изобилие и разнообразие всего одна точка!
Но самое удивительное, что это изощренное издевательство над читателем приводит к неожиданному результату – читается вся эта галиматья с искренним участием и интересом к судьбам героев. Необходимо только проявить терпение. Может быть, это не издевательство, а такая особая форма любви писателя к своим читателям? В жизни такое встречается. Не даром русская пословица говорит: «Отец сына не любил, ребра не ломал».
Или вот самое начало. Кто такой «он», что стоял и ждал на площади городка, «стараясь придать себе занятой или хотя бы ни к чему не причастный вид, укрывшись под навесом запертой кузницы, через дорогу, напротив тюрьмы, где его дядя (который, кстати говоря, появляется на страницах романа гораздо чаще, чем «его» отец), если он пойдет через площадь, или, вернее, когда он пойдет за одиннадцатичасовой почтой через площадь, может, и не заметит его»? Почему «он» скрывается от дяди? Что он делает на площади напротив тюрьмы? Конечно, постепенно, не вдруг, и не с первой попытки, мы находим ответы на эти вопросы. Но почему бы сразу не расставить точки над «и»?
С редкой изобретательностью Фолкнер постоянно отвлекается от существа дела и пускается в пространные отступления, к этому делу никак не относящиеся: самое простое действие, например, поездка в автомобиле, или переход через улицу, или короткий диалог мальчика с дядей, или с мамой, или с отцом, или с любым иным действующим лицом, может превратиться у него в многостраничное размышление касательно капитальных вопросов бытия или в исследование невидимых миру причинно-следственных связей в поведении тех или иных героев.
Для информации. Назвав в самом начале эту часть своей заметки неконкретной, я тем самым развязал себе руки, и чувствую себя в праве писать все, что придет в голову, не ограничивая себя соображениями логичности и связности изложения.
Как вам понравится такая мысль: Уильям Фолкнер – певец американского империализма? Смешно? Цитирую: «… это (то, что ни один человек не может вынести свободы!) осложняет сейчас наши отношения с Европой, где люди не только не понимают, что такое мир, но, за исключением англосаксов, фактически опасаются личной свободы и не доверяют ей; мы надеемся, в сущности без всякой надежды, что нашей атомной бомбы будет достаточно, чтобы защитить некую идею, столь же устаревшую, как Ноев ковчег; немедленно, единодушно, с всеобщего согласия они (то есть мы с вами) суют силком свою свободу в руки первому встречному демагогу, если только сами же не растопчут, не уничтожат, не сокрушат ее начисто, не только с глаз долой, но чтоб и помину не было, и все это с таким исступленным единодушием, с каким добрые соседи все вместе затаптывают горящую траву».
Эти слова автор вложил в уста дяди мальчика, персонажа, к которому читатель, по мысли автора, должен испытывать симпатию и доверие.
Но и современную ему Америку Фолкнер недолюбливает.
Вот вам картина «одноэтажной Америки»: «… в новеньких, чистеньких, одноэтажных домиках, спроектированных в Калифорнии и Флориде и поставленных, вместе с подобающим каждому из них гаражом, на аккуратном участке с подстриженной травой и унылыми цветочными клумбами… живут молодые процветающие супруги, у каждой четы двое детей (как только они могут себе это позволить), у каждой своя машина, все они члены местного клуба, у каждой патентованные электрические приборы для стряпни и охлаждения и чистки, и опрятные щеголеватые цветные горничные в наколках (не тату, а на головах, такой головной убор, придуманный специально для горничных), которые орудуют этими приборами, звонят по телефону друг дружке из дома в дом, болтают в то время, как жены, в сандалиях и в брючках, с покрытыми лаком ногтями на ногах, попыхивают испачканными губной помадой сигаретками, набивая покупками сумки в бакалейных лавках и магазинах».
Впечатляющая картина, не так ли? Одно радует – это картина бездуховной жизни!
Для справки: дело происходит во второй половине сороковых годов прошлого столетия. Если совместить эту картинку с другой (аутентичной!) картинкой другой жизни другой страны, то получится злая карикатура. Сатирическая. Конечно, на долю той другой страны выпали испытания, которые первой стране и не снились, но почему так получилось? И кто виноват?
Но выход из этой пошлой материальной западни Фолкнер все-таки видит. В чем же? В борьбе Юга с Севером, Западом и Востоком. Речь здесь идет, конечно, об американском Юге, под которым подразумевается все хорошее, и, соответственно об американских же Севере, Западе и Востоке, в которых уже тогда, в сороковых, видел Фолкнер зловещие признаки вырождения. И лишь непрерывная и победоносная война Юга против всех может сохранить Соединенные Штаты Америки в том виде прекрасном виде, в каком они, видимо, задумывались отцами-основателями. Параллельно решается вопрос и с рабами-неграми, которых может освободить, по-настоящему освободить, только Юг. Если захочет. А все остальные негров освободить не могут, не смотря ни на какие декларации и законы. Не дано им.
Заканчивая эту неконкретную часть, осмелюсь высказать вот какое соображение.
Не прятал ли г-н Фолкнер от самого себя в дальнем уголке своего сознания незатейливую мыслишку: «Посмотрите на нас американцев – и мы можем заморочить голову читателям не хуже вас, европейцев, с вашими Прустами и Джойсами».