Василий любил Аннушку, казалось, с тех самых пор, когда она, крепенькая, розовощёкая хохотушка, с длинными светлыми косками, указала ему, растерявшемуся и готовому зареветь, на персональный горшок с покусанной грушей на эмалированном боку, в сельских яслях. Конфуза не случилось. А благодарный Васятка теперь следовал тенью за бойкой Нюсей. Он, как палочка-выручалочка, всегда оказывался рядом, если Нюсе требовалась помощь. Защищал и оберегал. Но просчитать, что для его, так милой сердцу девчонки, которой он не смел сознаться в своих чувствах, свет сойдётся клином на самом отпетом парне села, Василий не смог. В армии служил, когда Колька заморочил Аннушке голову. Бравым, возмужавшим героем-пограничником демобилизовался Василий и вернулся на Родину с подарками для близких и заветным колечком для любимой Аннушки. Опоздал. Под её сердцем, отданным другому, уже билось сердечко её дочери. Горюй-не горюй, а что уж тут попишешь, сам виноват, что не сказался вовремя. Запрятал Василий свою любовь поглубже в душу, но палочкой-выручалочкой для Анны быть не перестал, спешил на помощь и по зову её, и без него. Вызывался и дом новый помогать ставить Дымовым, тем-более, что с ним по соседству, и печку в бане класть дядьке Егору, отцу Аннушкиному подсоблял, и дичью, что на охоте добывал, делился. Колька-то неспособный ни к чему был, если, конечно, «подвигов» не учитывать по бабской части.
Когда Колька, вдоволь Аннушкиной кровушки нахлебался, да где-то в городе обосновался, Василий глупость несусветную совершил. Не выждал, пока раны Аннины душевные затянутся, поторопился, сразу к ней рванул. Вот он, мол, я такой влюблённый, включайте Мендельсона. Анна выслушала, конечно, даже чаем напоила, а потом приходить к ней не велела. Вовсе. Василий всё равно приходил, молчком. Помогал. Она не гнала больше, но все поползновения с одного взгляда пресекала.
Отношения «на стороне» Василий заводить, естественно, пытался, не евнух ведь. Но сердце, по Анне тоскующее, те отношения отторгало раз за разом. В итоге, так и остался бобылём. Уж и дочка у Анны выросла, да по папашиным блудливым стопам пошла. И родителей своих Василий схоронил, а, вслед и Аннушке с похоронами помогал. И Альку, почитай, сообща растили. Только вот снова Анну замуж за себя позвать он не решался, страшился. Не хотел растерять того, что между ними теплилось, да не разгоралось, но и не гасло. Вот и годы на закат покатились, молодёжь им уважительно выкала, да по отчеству величала. Годки, как на селе принято было испокон веков, Анну всё больше Дымихой, от фамилии, Колькой в наследство оставленной, кликали. А они, так народ и смешили, вроде вместе, а, приглядишься, врозь.
- Делать-то что, Вась? – Анна, враз осунувшаяся, исподволь глянула на Василия и снова потупилась, от стыдобы за внучку, словно в том была и её вина тоже.
- Дак тут, вроде, выход то один, Анюта, - он тоже присел к столу, но к еде не притронулся, аппетит пропал, - Без запасных вариантов.
- Годы, Вась, годы, - вздохнула она, - А коли не потяну?
- У тебя ещё лет сорок впереди, - улыбнулся он, - Так что, считай, снова молодуха, с дитём на руках. А иначе детдом, Аня. Готова ты кровиночку свою на государственные харчи сплавить?
Дымиха, сперва горько усмехнувшаяся на «молодуху», аж взвилась вся:
- Ты дурак, да?
- Ну, так об чём разговор тогда? – Василий взял её руку в свою и не отпускал, - Вместе сдюжим.
- Спасибо тебе, Вась, - кивнула Анна, не отнимая руки, - Жаль, в молодости я тебя толком не разглядела, глядишь, сейчас бы счастливой старостью наслаждались, а не внуков-правнуков на ноги ставили.
- Вспомнила бабушка, как была девушкой, - рассмеялся Василий, - Главное, что сейчас у тебя зрение улучшилось, может, хоть теперь артачиться перестанешь.
Дымиха, даже вздрогнула, поняв, на что намекает любезный друг. Не вопросом намекает, а утверждением. Задумалась. Уж было кивнуть хотела. Да тут Аришка так закричала в спальне, что оба, позабыв про годы и невзгоды подскочили и ринулись на крик. Картинка пред ними предстала такая, что оба так в дверях и замерли. Аришка, минуту назад голосившая, потихоньку успокаивалась, а, в качестве успокоительного, выступала огромная кошачья лапа. Когда рыжий прохиндей проник в опочивальню, никто и не заметил. Ещё бы, с такими-то страстями! Бандит угнездился в кровати рядом с девочкой, вытянувшись в полный рост и, когда она закричала, стал потукивать её лапищей по груди. А потом ещё и щёчку ей вылизал, нянюшка с разбойничьим прошлым. Аришка распахнула глазки, улыбнулась мохнатому дружку и чмокнула его в розовый нос.
- А ты боялась, - шепнул Василий Анне, - С такой группой поддержки мы нашу «Снегурочку» в лёгкую на ноги поставим.
Анна улыбнулась ему в ответ и подхватила девчушку на руки, к неудовольствию Бандита:
- Пойдём, голубка моя, бабушка кашки сварила и молочка вкусного Манька наша для тебя дала.
Как-то так само-собой вышло, что Василий помаленьку в Аннушкин дом перебрался. То малышка затемпературила, и они по очереди у её кровати дежурили, то печь в доме по ночам подтапливать пришлось, похолодало, то Дымиха сама занемогла маленько, давление скакнуло. Бандит помогал, как только мог. Мышей таскал маленькой подружке. По ночам, когда она просыпалась от собственного крика, котяра скорее бабушки с дедушкой к ней поспевал. А потом и вовсе с ней спать повадился, чего зазря бегать?! Анна, поначалу, протестовать пыталась, гоняла рыжего нахала, а потом рукой махнула. Тем более, что Бандит до неузнаваемости изменился, на улицу только по нужде ходил, да косточки размять, поохотиться. Аришка девочкой была чуток запущенной, так Ирина Захаровна, врач местный сказала. Дистрофичная, перепуганная, неухоженная. Так что всем, включая кота, забот хватало. Кстати, звать его Бандитом, теперь ни у кого язык не поворачивался, Рыжим стал. Алька за месяц не появилась ни разу. Видимо, «счастью» требовались все Алькины ресурсы, не до дочери тут. Зато, малышка радовала! Вес исправно набирала, на Манькином молочке. Кричала по ночам всё реже, а днём, так вовсе спокойно спала. Балакать стала активнее, а то всё «кыся», да «баба». Когда она Василия впервые дедулей назвала, тот не сдержался, прослезился. Как ошпаренный в магазин побежал, мишку и куклу внученьке приволок. Ох, и радовалась Аришка! Мать то ей ни игрушки, ни книжки с собой не сунула.
Людям посудачить, косточки поперемыть Дымихе и Василию, этого месяца за глаза хватило, потом интерес поутих. Подкалывали только, когда свадьба? Да с гостинцами в гости захаживали, кто с одёжкой для Ариши, кто со сладостями и игрушками. Анна носа не воротила, всё подспорье, вещички, хоть и не новые, но ладные, чистые. Самим разве накупишься? А то «приданное», что Алька дочери собрала, разве что на тряпки и годилось.
Василий, словно годков двадцать с плеч долой скинул, всё у него в руках спорилось. Да и Аннушка плечи расправила, к Беляихиной внучке, Томочке, на поклон сходила, та к бабушке по выходным наезжала, а сама в городе жила, в салоне красоты работала. Томочка не отказала, наоборот, «колдовать» начала, седую жиденькую коску Аннушкину срезала, в «пепельный блонд» ей волосы выкрасила, такую стрижку сделала, что Василий и Аришка не сразу её и признали. И не взяла ни копейки, упёрлась прям, сказала, мол, сколько работает, а такого ни разу у неё не было, чтоб пришла бабушка, а уходила о-го-го, какая женщина красивая!
Вот уж и с деревьев листва облетела, снег срываться начал. В один из таких дней пасмурных Алька то и прикатила.
Продолжение следует.