II. Подозрения Д’Артаньяна
Д’Артаньян, как помнят читатели моего романа «Виконт де Бражелон», обнаружил, что Арамис потребовал и получил у портного образчики тканей, из которых шились специально для праздника костюмы Короля. Кроме того, Арамис получил в свое распоряжение эскизы этих костюмов. Из этих двух известных фактов д’Артаньян легко вывел заключение о том, что Арамис намеревается иметь точные копии всех костюмов Короля на предстоящем празднике. Обрядить кого-то в костюм Короля – это была неслыханная дерзость, причем и не в правилах Арамиса было бы развлекаться подобным образом. Всё, что делал Арамис, обязательно имело какой-то смысл, это относилось даже к его многочисленным амурным подвигам. Каждое обольщение Арамисом какой-то дамы не только доставляло ему удовольствие, но и обязательно приближало его к намеченной и одному ему известной цели. Ещё более странным было бы намерение Арамиса обрядить в эти костюмы тривиальные манекены всего лишь для того, чтобы эти манекены могли бы позировать художнику для картины. Удивить Короля, преподнеся ему сюрприз, состоящий в том, что он увидит своё изображение на каких-то картинах, одетым в те же самые костюмы, которые будут на нём в эти дни? Подобной чепухой Арамис не стал бы заниматься ни при каких обстоятельствах. Зачем же он дал такое объяснение д’Артаньяну? Разумеется, затем, чтобы скрыть истинные свои намерения, а они таковы, что Арамис ни в коем случае не желал бы открывать их ему. Само по себе это уже является достаточной информацией, информацией к размышлению, как называл это д’Артаньян.
Арамис не мог быть озабочен тем, чтобы наряжать манекены, следовательно, этот кто-то, обряженный Королем, должен был бы служить какой-то совсем другой конкретной цели Арамиса. Как минимум, эта цель состояла в том, чтобы быть похожим на Короля сзади, сбоку или издалека. Или в маске! Вот что! Арамис готовится к тому, чтобы кто-то изображал Короля на маскараде в маске? Постойте-ка, это полная чепуха! Ведь на маскараде Король не будет одет в одежды Короля, он переоденется. Итак, Арамис обрядит кого-то в костюм Короля с целью, чтобы этого кого-то приняли за Короля. Предположим, что в сумерках? Тогда для чего точность воспроизведения костюмов? И зачем несколько костюмов, если достаточно одного? Наверное, на тот случай, чтобы независимо от того, к какой именно костюм будет одет Король, двойнику была бы предоставлена возможность одеться так же? Едва ли Арамис хотел бы показать такого двойника самом Королю. Невероятная дерзость! Такую шутку Людовик XIV не оценит, её, может быть, оценил бы Генрих IV, но не нынешний Король. Изобразить Короля, но не перед Королём? Это уже не дерзость, это – заговор!
Но ведь Короля все знают в лицо! Возможно, этот человек в костюме Короля мог бы некоторое время изобразить Его Величество при условии, что на нем была бы маска, но вариант с маскарадом уже обдуман и отметается. Во-первых, в этом было бы мало смысла – изображать Короля на маскараде, где присутствует и сам Король, во-вторых, едва ли можно было бы ожидать, что этот ряженный может как-то существенно повлиять на политику! А Арамис занимался только политикой и ничем больше! Ряженный – это не уровень Арамиса. Даже если ряженный как-то кратковременно на что-то повлияет, то позднее Король отменит любое подобное дерзкое распоряжение, да ещё и накажет шутников!
Следовательно, во-первых, Король должен будет отсутствовать на том представлении, где ряженный Арамиса будет его изображать, во-вторых, надо сделать так, чтобы и позднее он не отменил сделанных распоряжений. Следовательно, распоряжения эти должны были бы быть таковы, чтобы о них позднее никогда не зашла речь, во-вторых, они должны были бы каким-то образом способствовать борьбе Арамиса против Кольбера. Впрочем, Кольбер – не та величина, на которую Арамис стал бы тратить чужие миллионы или собственные месяцы жизни, а речь шла именно о такой длительной подготовке чего-то особенного. Если не против Кольбера, тогда против кого? Выше противников нет. Если не «против», тогда «за». За кого же? За кого-то более сильного, разумеется, а более сильный сейчас Фуке. Итак, Арамис готовит карнавал ради господина Фуке? Но господин Фуке был такой фигурой, с которой нельзя сотворить чего-то значимого, чтобы об этом не стало известно Королю, и чтобы Король никогда не поинтересовался причинами сколько-нибудь существенных последствий в изменении его судьбы! Что-то не сходится!
— Думай, д’Артаньян — воскликнул капитан мушкетёров самому себе и стал ещё более яростно накручивать левый ус.
— Итак, — продолжал он рассуждать сам с собой, — Возникает двойник Короля, а Король на время исчезает. Любопытно! Но что же потом? Если Король исчезает лишь на время, смысла в этом нет ровным счетом никакого. А если Король исчезает навсегда, тогда двойник должен быть настолько похож на оригинал, что даже родная мать не отличит одного от другого? Стоп! Знавал я одну семейку с братьями близнецами! Но что же в этом случае получается? У Короля был брат-близнец? Был и есть? И об этом не сообщили Франции? На такое мог решиться только один человек, только великий кардинал Ришельё мог столь дерзко посягнуть на царственного наследника, чтобы изъять его из светской жизни. Но ведь именно этот человек и был там, в нужное время и в нужном месте! А как мог он скрыть эту тайну? Как скрывают все подобные тайны – все, кто мог об этом знать, должны были исчезнуть, или замолчать навсегда.
Д’Артаньян хлопнул себя по бедру и воскликнул:
— Кажется, мы подбираемся к разгадке? Так, кто же мог знать о такой государственной тайне? Король-отец, с этим всё понятно, по настоятельному совету Ришельё он замолчал бы, а теперь он уже ничего не сможет сообщить никому. С того света письма не доходят. Королева-мать, она ещё жива, но едва ли она кому-то об этом скажет. Возможно, её и не посвятили в эту тайну, или убедили, что второй младенец погиб. Повитуха, врач, и другие обязательные свидетели. Их легко убрать. При рождении старшего сына Короля присутствуют многие, всех не заставишь замолчать. Но они нужны лишь для того, чтобы засвидетельствовать рождение младенца, после этого они расходятся, чтобы сообщить об этом всем и отпраздновать событие. Итак, их выставили прочь сразу же после рождения первого младенца, а рождение второго прошло при закрытых дверях. С повитухой, конечно, расправились, или упрятали туда, откуда она ничего никому не расскажет, например, в Бастилию. Впрочем, возможно, она стала и кормилицей, и воспитательницей второго младенца. Ла Порт? Он мёртв, и уже не важно, знал он что-либо, или нет. Решительно я не понимаю, как мог Арамис узнать эту тайну!
При этих словах д’Артаньян задумался на пару секунд, после чего снова хлопнул себя по бедру, на этот раз намного сильнее.
— Я все-таки непроходимый тупица! — отпустил он себе нелицеприятный комплимент. —Аглая Мишон! Герцогиня де Шеврёз, которую этот ловелас называл белошвейкой Аглаей Мишон, а потом по ошибке назвал её Мари Мишон! Мари – это её истинное имя! Эта Мари де Шеврёз, герцогиня, наперсница и интимная подруга Королевы Анны, она могла знать многое, и она предпочитала знать всё! И от неё же мог знать и Арамис. Уж если женщина и не хранит свои тайны, то разглашает она их только тому, кого любит. Арамис, безусловно, не рассказал бы герцогине ничего и вдесятеро менее важного, но сама герцогиня могла если и не рассказать Арамису всю правду, но рассказать достаточно для того, чтобы остальное он узнал сам без её помощи. Что ж. Ситуация проясняется, не будь я д’Артаньян! Сегодня следует аккуратно поговорить с Арамисом на отвлечённые темы, чтобы прощупать его ненароком и на эту тему.
И д’Артаньян направился к Арамису незамедлительно. Придумывать повода для визита он не стал, поскольку на правах более чем тридцатилетней дружбы он в подобных поводах не нуждался. Он хотел было открыть двери без доклада, однако, вспомнив, что все-таки посещает епископа, велел доложить о себе. Арамиса он застал в великолепно обставленной комнате, предоставленной ему господином Фуке.
После дружеских пожатий, перешедших в объятия и разговоры о пустяках настала та самая минута, когда и посетитель и посещаемый поняли, что им есть о чем серьезно поговорить, так что разговоры о погоде, об охоте, о дамах и даже воспоминания о славных былых военных кампаниях уже неуместны, настало время для серьёзной беседы. Однако, понимая это, оба они говорили, как ни в чем не бывало, с тем беззаботным выражением лица и тем самым легкомысленным тоном, каким говорят мужчины в курительных комнатах, когда не чувствуют над собой никакой власти – ни женского ушка, ни начальственных глаз, ни соглядатаев, ни завистников.
— Вот мы и встретились в таком примечательном месте, в этом потрясающем дворце в Во-ле-Виконт, — сказал д’Артаньян.
— Что вы скажете об этом месте, д’Артаньян. Вам нравится здесь?
— Бесподобно! Я не привык к такой роскоши, не то, что вы, Арамис.
— Вы мне льстите, д’Артаньян! Я всего лишь скромный аббат, или мушкетер, выбирайте, что вам нравится больше, я и сам до сих пор не решил. И эти два человека во мне каждый по-своему также скромен, как и вы, д’Артаньян. Эта роскошь и в моей жизни встречается редко.
— Пусть так! – Согласился д’Артаньян, все же припоминая обстановку в доме ванского епископа, решив, что не стоит спорить по пустякам. Вполне вероятно, что Арамис нарочно заговорил о своей скромности, чтобы втянуть д’Артаньяна в пустопорожний спор и отвлечь от главной темы, поэтому д’Артаньян невозмутимо продолжил. – Приходилось нам ночевать и под открытым небом, и в окопе, как такое забыть? Но господин Фуке, все-таки удивительный человек! Такой роскошный замок затмевает даже королевский дворец. Как только он умудрился построить его в столь быстрые сроки, и так замечательно обставить? Здесь, по-видимому, работала сотня архитекторов?
— Милый д’Артаньян, я уже говорил вам, что я не силён в математике. Для меня сотня или несколько десятков – это одно и то же.
— Очаровательный человек, этот Фуке, не так ли? — продолжал д’Артаньян.
— Очаровательный, именно так! — согласился Арамис. — И меценат. Он поддерживает художников, писателей, поэтов и скульпторов.
— Которые восхваляют его в своих творениях? — уточнил д’Артаньян.
— Этого Фуке от них не требует, — возразил Арамис.
— Но и не возражает? — продолжал подшучивать д’Артаньян. — Чудесный человек! Щедрый, вежливый, и весьма умный! А главное – богатый! Ведь без богатства щедрость бесполезна, вежливость незаметна, поскольку обязательна, а ум бессилен!
— Ум позволил ему обогатиться, — уточнил Арамис. — При этом ведь он никого не разорил.
— Такое возможно? — удивился д’Артаньян. — А я-то по наивности полагал, что приобрести деньги можно только получив их у кого-то другого! Причём, если взамен предлагаешь что-то такой же стоимости, в том числе и собственные труды, и услуги, обогатиться не получится, так что любое богатство, как я наивно полагал, основано на отъёме денег у тех, у кого ты можешь их отнять. Ограбить богатого сложно, поскольку он располагает большими возможностями для защиты своего богатства, а вот взять понемногу у очень многих – это верный путь! Кажется, ведь он подвизался на поприще выкупа у казны права сбора налогов? Это неплохой путь к обогащению. И весьма разумный. А что разумно, то похвально. Я в восторге от Фуке!
— Напрасно иронизируете, друг мой, — возразил Арамис. — Если государство должно существовать, с этим вы не будете спорить, и если оно может существовать только за счёт налогов, то должен же кто-то их собирать? Если их не зазорно собирать даже самому Королю, разумеется, посредством своих чиновников, то не зазорно это же самое делать и тому, кто по доброте душевной стремится избавить Его Величество от этих хлопот, принимая эти труды на себя. Разумеется, какая-то часть собранных налогов должна компенсировать издержки такого сборщика, это резонно. Но в конце концов сборщик предоставляет казне все деньги и сразу, а собирает их по крохам на протяжении долгого времени. Фактически Фуке кредитует казну, то есть самого Короля.
— В высшей степени занимательно и очень убедительно! — воскликнул д’Артаньян. — Годится как канва эссе в защиту сборщиков налогов! А вы, Арамис, тоже занимаетесь литературой? Под каким псевдонимом? Корнель? Мольер? Ла Фонтен?
— Если бы у меня был литературный талант, я бросил бы все остальные занятия и удалился бы в глушь, трудился бы в спокойной обстановке и наслаждался звуками и видами природы где-нибудь в провинции, — ответил Арамис.
— Да, где-нибудь в Туре, — согласился д’Артаньян, намекая на поместья герцогини де Шеврёз.
— Почему бы и нет? — ответил Арамис. — Хотите, как-нибудь вместе совершим увеселительный тур в Тур?
— Король не даёт мне отпуска, — возразил д’Артаньян. — Во всяком случае в ближайшее время. Но ваше предложение заманчиво. Только уж если мы поедем, то не для того, чтобы собирать налоги. Оставим эти хлопоты господину суперинтенданту финансов. Говорят, Король был весьма любезен с ним вплоть до самой смерти Мазарини, после чего он вдруг охладел к нему, но Фуке покаялся в своих несущественных финансовых проступках, которые делал по приказу и с ведома кардинала, за что Король лишь слегка пожурил его и полностью простил? Так что холодность Его Величества по отношению к этому вельможе испарилась, как и не бывала, и теперь они – лучшие друзья?
— Я слышал что-то такое, но не вникал в эти дела, — солгал Арамис, — Я ведь весь отдался службе на поприще служения Господу. Вы знаете, что в былые времена я был больше мушкетёр, чем аббат, теперь же я настолько стал священнослужителем, что от мушкетёра во мне остались одни воспоминания. Так что я не лезу ни в политику, ни в войну, ни в финансы. Мои собеседники – это такие же как я слуги Божьи, а также некоторые кающиеся грешники, рассказывающие мне скучные истории о своих скучных прегрешениях и страждущие прощения от имени Господа. Всем им я обещаю лишь то, что буду молиться за их спасение вместе с ними, вот и вся моя деятельность. Но вы правы, я что-то такое слышал, будто бы, как говорят, Король поначалу был холоден с Фуке, но, кажется, с некоторого времени смягчился. Всякий, кто узнаёт господина Фуке поближе, начинает относиться к нему лучше.
— Вы, Арамис, знаете его как нельзя лучше, ведь вы – один из его ближайших друзей! — согласился д’Артаньян. — Хотел бы и я иметь таких друзей.
— Для меня Фуке – не больше чем добрый знакомый. Если я иногда и зову его другом, то лишь в ответ на его чрезвычайную любезность и снисходительность ко мне. Во всяком случае он для меня никак не больший друг чем вы, д’Артаньян, и никогда не станет чем-то большим, — возразил Арамис. — Но если вы полагаете, что Фуке – мой друг, тогда он и ваш друг также! Ведь говорится, что друзья моих друзей – мои друзья.
— Никогда не слышал такой поговорки, но даже если бы и так, то правда ли будет, сказать, что все друзья одного человека, скажем вас, Арамис, непременно должны быть друзьями между собой?
— А как же иначе? — воскликнул Арамис.
— Не будем о нас. Как вы знаете, у Короля много друзей, среди них и господин Фуке, и господин Кольбер, но эти два господина не являются друзьями друг другу. — продолжал д’Артаньян.
— А вам? – мягко спросил Арамис. – Кого из этих двоих вы скорее назвали бы своим другом?
— Помилуйте, Арамис! Никого из них! — возразил д’Артаньян со смехом. — В числе моих друзей нет финансистов. Интендант финансов, или тем паче суперинтендент – это слишком много для простого гасконца.
— «Слишком много для Атоса, и слишком мало для графа де Ла Фер» — как говорил наш благородный Атос, — улыбнулся Арамис.
— Верно! Кстати, где он сейчас, вы не знаете?
— Наверное, у себя, в Блуа, или в Бражелоне.
— И то правда.
Д’Артаньян встал, подошел к своему другу, взял его за обе руки, и, глядя ему в глаза, произнес:
— Арамис, именем нашего дорогого Атоса и нашего необъятного Портоса, именем нашей непобедимой четверки, во имя нашей славной молодости спрашиваю вас, продолжаете ли вы хоть немного любить меня? —спросил д’Артаньян очень серьёзно.
Арамис мгновенно сделался серьёзным и ответил:
— Вы могли бы не спрашивать, д’Артаньян, как не спрашиваю о том же самом вас я. — ответил он. — Если нужна моя жизнь за вашу, или просто по какой-либо причине, берите её. Ведь и вы, не раздумывая, сделали бы то же самое! К чему эти странные вопросы?
— Потому что я хотел бы задать вопрос тому Арамису, который, не задумываясь, отдал бы за меня жизнь. Сделайте мне одолжение, скажите, для чего вы брали образцы тканей костюма, в котором будет одет на празднестве Король? — спросил капитан и снова пристально взглянул в глаза Арамису.
Арамис вновь обрел свою беспечность и отвечал в самом весёлом расположении духа:
— Дело в том, что без образцов ткани портрет Его Величества можно написать хорошо, но невозможно написать превосходно, а господин Фуке никогда не сможет удовлетвориться словом «хорошо», когда речь идёт о любезности Королю. Только «превосходно».
— Арамис, это правда для всех, но только не для меня, — с грустью сказал д’Артаньян.
— Право, д’Артаньян, откуда такое недоверие? — спросил Арамис наигранно обиженным тоном.
— Полагаю, что господин Фуке не в курсе вашей задумки с образцами тканей для портрета? — продолжал свой допрос на правах дружбы д’Артаньян.
— Напротив, он целиком поддерживает эту идею. — ответил Арамис и тут же понял, что проговорился и решил сделать уточнение. — То есть эта идея принадлежит ему.
— Будьте честны со мной. Что вы затеяли? — мягко, но настойчиво потребовал д’Артаньян.
— В настоящий момент я и господин Фуке затеяли лишь одно – угодить нашему Королю, — не сдавался Арамис.
— Дорогой Арамис, какими бы ни были ваши замыслы, рано или поздно я их узнаю, — ответил д’Артаньян, пожимая плечами.
— Значит, дорогой друг, — подхватил со смехом епископ, — пока ещё рано.
— Нет, дорогой Арамис. Это значит, что это может состояться слишком поздно.
Д’Артаньян грустно покачал головой.
— Дружба, дружба! — сказал он. — Она так легко приносится в жертву ради интриг.
— Не говорите так о нашей дружбе, — ответил епископ твердо. — Она не из тех вещей, которые могут быть принесены в жертву чему-либо.
— Взгляните, Арамис, как она обветшала! — продолжал д’Артаньян. — Вы используете Портоса без его ведома, не посвящая его в ваши планы. Ну, это, возможно, к лучшему.
— Вот видите? — сказал Арамис с улыбкой. — Вы сами признаёте за мной право не посвящать Портоса в подробности дела, которое делается ради его же пользы!
— Я сказал «возможно», но я не уверен, поскольку не знаю ваших планов, — возразил д’Артаньян.
— Господи! Какие ещё планы? — воскликнул Арамис, изображая удивление.
— Вы обманываете меня, а я в ответ подозреваю вас в обмане.
— Так отбросьте ваши подозрения!
— Так отбросьте вашу скрытность, Арамис!
— Её нет!
— Хотелось бы верить.
— Могу вам сказать лишь, что если порой я недостаточно откровенен с вами, то это — не моя тайна, и что вам от этого не будет никакого ущерба, — ответил Арамис. — Напротив, вы от этого только выиграете, и обязательно получите вашу долю.
— Вот это-то меня и настораживает, Арамис! Я не люблю, когда от моего имени делают ставки в игре, о которой я не знаю!
— Даже если эти ставки делаются не на ваши деньги? – усмехнулся Арамис.
— Даже так, даже если они делаются от моего имени и мне во благо! – возразил д’Артаньян.
— Мы просто улаживаем наши маленькие дела и устраняем наши маленькие неприятности, — возразил Арамис.
— Господин Кольбер? — спросил д’Артаньян.
— От вас ничего не скроешь, д’Артаньян! – подхватил Арамис с облегчением, но он не мог скрыть презрительную усмешку, мелькнувшую своём лице.
— Это слишком мелко для вас, и для Фуке.
— Что же выше этого?
— Что или кто? Вы сами знаете. Назвать ли?
— Назовите!
— Арамис, вы замышляете против Короля. Скажите мне, в чем ваш замысел, и тогда мы обсудим…
— Я ничего не предпринимаю.
— Мы обсудим, как вам выйти из этой интриги.
— Интриги? Против Короля! — вскричал епископ с деланным возмущением.
— Если не интрига, то преступление.
— Боже мой! — принужденно рассмеялся Арамис, но овладев собой резко спросил, — Если бы и так, тогда на чьей стороне вы бы были, д’Артаньян?
— На вашей, Арамис!
— То есть вы согласились бы мне помочь?
— Лучше! Я помешал бы вам её исполнить, чтобы спасти вас от вас же самого!
— Вы с ума сошли, д’Артаньян! — с ужасом воскликнул Арамис, однако тут же овладел собой. — Но, по счастью, вы ошибаетесь, и ничего такого не происходит.
— Из нас двоих я в более здравом уме, чем вы.
— И вы… — продолжал Арамис, — вы можете заподозрить меня в подготовке убийства Короля?
— В отношении этой персоны преступлением является не только убийство, но и всякая попытка ограничения его в его свободе или в его действиях! — жестко сказал мушкетер.
— Уверяю вас, д’Артаньян, Его Величеству ничто не угрожает. Я вас уверяю, что вы собственными глазами увидите, что из замка Во-ле-Виконт он вернется в Лувр столь же свободным, каким был до своего отъезда.
Д’Артаньян пожал плечами.
— А на территории замка… — продолжал он с показным равнодушием.
— И на территории замка, и везде в пределах своего королевства. Король Франции – у себя дома в любом замке Франции, в любом доме или в любом дворце.
— Или даже в крепости? — холодно спросил д’Артаньян.
— А в крепости – как нигде более, — ответил Арамис, и ни одна мышца его лица при этом ни дрогнула.
— Вы правы, Арамис. Я просто слишком утомился при переезде. Забудем этот разговор, — сказал д’Артаньян примирительным тоном и вновь обнял Арамиса.
— Конечно, мой друг! Отдохните! Вам нужен отдых.
«Кто бы мне его дал!» — подумал про себя д’Артаньян.
«Если есть на свете человек, на которого усталость не оказывает никаких воздействий, то это — д’Артаньян, — подумал Арамис. — К счастью, он ничего не знает и ни о чём не догадался».
— Я провожу вас к Портосу, ведь вы, по-видимому, соскучились и по нему тоже? — сказал Арамис, переводя разговор на другую тему.
— А разве у него отдельная комната? — удивился д’Артаньян. — И далеко она от вашей?
— Если бы Портос храпел чуть тише, или если бы у меня под старость сон не стал столь тревожным и чувствительным к малейшим звукам, мы, безусловно, поселились бы в одной комнате, или в смежных комнатах, но…
— Понимаю! — рассмеялся д’Артаньян с самым беззаботным видом. — Так я пойду его навестить.
— Ступайте, д’Артаньян, и передавайте ему привет от меня, — ответил Арамис и перекрестил своего друга жестом, подобающим его высокому сану.
Портос встретил д’Артаньяна с распростертыми объятиями. Излив свои жалобы на чрезвычайную хрупкость мебели и посуды у господина Фуке, Портос воздал должное его поварам и садовникам.
— А что вы скажите о планировке замка и об обстановке? – поинтересовался д’Артаньян.
— Она восхитительна! – простодушно ответил Портос.
— Не по вашим ли чертежам здесь кое-что устроено? Например, покои Короля? — продолжал д’Артаньян.
— По моим чертежам? — удивленно спросил Портос. — Ах, да, вы об этом? Эта инженерная работа в крепости? Что ж, признаюсь, мы с Арамисом… То есть я кое-что предложил господину Фуке, на что он с радостью согласился.
— Я и не сомневался в этом, дорогой Портос! — ответил д’Артаньян, при этом лицо его светилось радостью и полным одобрением слов Портоса. — Арамис уже сказал мне, что он внёс кое-какие улучшения в проект замка Во-ле-Виконт, но просил, чтобы на этих чертежах стояла ваша подпись.
— А, так вы знаете обо всём! — обрадовался Портос. — Да, по какой-то причине Арамис считает, что священнику не пристало вмешиваться в строительство светских зданий, но он отлично разбирается в архитектуре. Он попросил меня предложить эти изменения от моего имени. Если сказать честно, я даже и не понял толком, в чём они состоят, а Фуке, кажется, даже не стал вникать в них.
— Разумеется, дорогой друг, вы поступили правильно, — ответил д’Артаньян. — Надо заботиться и об удобстве проживающих в замке, и о престиже священнослужителя. Ваша помощь в этом деле незаменима. Но побережём деликатные чувства Арамиса, не напоминайте ему об этом, как и о нашем разговоре на эту тему.
Полностью книгу «Д’Артаньян и Железная Маска» вы можете найти тут