В жизни Клюшкиной было множество учителей. Некоторых она запомнила на всю жизнь. Редких и по сей день встречает случайно на улице - и радуется, что те живы-здоровы и довольно бодры.
И даже Любовь Гавриловна по кличке Мормышка все еще довольно бодра.
И крепкого ей здоровья на долгие лета!
Мормышка, учитель математики, была личным кошмаром Клюшкиной с самого пятого класса.
И даже на каникулах Клюшкина просыпалась посреди ночи в цепенящем ужасе. Ей снилось, что Любовь Гавриловна, весело потряхивая мелкими кудряшками, выводит ей бесконечные колы в журнале. И приговаривает напевно: “Даже кола тебе, Клюшкина, много. Даже и его, кола этого несчастного, сначала нужно заслужить!”. И смотрит мстительно острыми глазками: а будешь знать - как хихикать в урочный час.
Но Клюшкина возвращалась с летних каникул и все равно хихикала в урочные часы. А что тут поделаешь?
Любовь Гавриловна была зачем-то такая смешная, что и не удержаться. Хотя Клюшкина честно пыталась удерживаться. И глядя на математичку даже специально вспоминала грустное - например, песню “Раненая птица”, которую они пели на музыке под баян. Но губы ее все равно ползли в стороны. Про такой смех бабушка Лина говорила: "смешно дур..ку, что нос на боку".
А кто виноват, что Мормышка такая уж невероятно смешная? Что дюймовочного она росту? И вся в мелких кудряшках? И с небольшими усиками над верхней губой? И приходит в школу в удивительных платьях - из бархата, с розой на плече, с пышными манишками или воротом-ошейником. И опирается подбородком на указку. И морщится, и делает драматические глаза.
И начинает Клюшкину смешить!
- Детишки, - говорит математичка загадочным шепотом после театральной своей паузы, - сегодня на уроке мы уравнения разбирать будем. Несложные такие уравненьица. И кто-то из умных детишек "пятерочку" домой сегодня понесет. А кто-то и "двоечку" принесет маме с папой.
И Любовь Гавриловна кралась к доске - обучать “уравненьицам”.
Математичка, наверное, была актрисой. И душа ее тяготела к подмосткам.
Клюшкина - как и все очкастые дети - сидела за первой партой. И давилась смехом. И хоть завспоминайся про эту раненую птицу, которая в руки не давалась.
Нос на боку!
- Клюшкина, иди-ка ты к доске, - командовала тогда Любовь Гавриловна, - решай вот уравнение, а мы все на тебя с детишками поглядим, полюбуемся.
И все, конечно, глядели и любовались. А Клюшкина тряслась, пачкалась мелом, писала на доске невразумительное.
Приходил черед Мормышки хихикать над краснощекой Клюшкиной. Детишки ей вовсю поддакивали.
В отместку на переменах Клюшкина рисовала Мормышку на этой же доске: с брыльками, кудряшками и усиками. С воротом-ошейником. И однажды даже попалась за этим делом. И "двоечку" принесла маме и папе.
…
- Поклянись, - сказала Любовь Гавриловна, - что не будешь меня позорить. И математику сдавать в институте ни за что не станешь. Клянешься?
Клюшкина поклялась. Математику она сдавать не собиралась ни за какие коврижки. И над математичкой давно уж не смеялась. Любовь Гавриловна и не преподавала у них после восьмого класса. Вместо нее математику вела Вера Петровна - сухая и трескучая как пенопласт.
- Понимаешь, - сказала загадочным шепотом Мормышка, - я же контрольные ваши проверяла. И у тебя ведь "троечка" за итоговую контрольную выходит. Да, "троечку" маме с папой принесешь. Но я поставлю тебе "четыре". Не буду я хорошему человеку жизнь и аттестат портить. Нет, не буду.
И не стала портить, нет, не стала.