Послеродовой сепсис, или, как его тогда называли, «родильная горячка» был бичом 18-го века. Медики с прискорбием констатировали, что бороться с ней невозможно, а родильный процесс представляет для беременных не меньшую опасность, чем тяжёлая пневмония.
Ещё в 1745 году врачи одной из парижских больниц подсчитали, что смертность рожениц в медицинских учреждениях составляет от 5% до 30%. При этом у повивальных бабок, которые принимали роды на дому, печальная участь ожидала не более 2% женщин. Причину этого феномена не знал никто. Официальной причиной «родильной горячки» в стенах больниц наука считала «атмосферное космически-теллурическое воздействие». То есть воздействие загадочного космического или земного происхождения, которое витает в атмосфере медицинских учреждений.
Почти столетие спустя, в 1837 году, окончивший католическую гимназию Игнац Земмельвейс – сын состоятельного купца из Будапешта – по совету отца поступил на юридический факультет и уже спустя пару недель решил сменить его на медицинский. Толчком для такого решения послужил день, когда Игнац случайно попал на урок анатомии у профессора Берреса, который демонстрировал вскрытие своим студентам. Молодой человек был так очарован устройством человеческого тела, что решил навсегда связать свою жизнь с медициной.
А уже 15 мая 1847 года в венской городской больнице акушер-гинеколог Игнац Земмельвейс огласил распоряжение для всего медицинского персонала, которое навсегда избавило мир от послеродового сепсиса и спасло тысячи жизней.
Больница «Альгемайнес Кранкенхаус», куда Земмельвейс устроился по окончании университета, принимала по 6000 рожениц в год – крупнейшая по тем временам цифра. Она состояла из двух филиалов: в первом под руководством профессора Клейна работал ассистент Земмельвейс. Во втором под руководством профессора Барща старались переученные на акушерок повивальные бабки.
Неоспоримая статистика гласила: в филиале Клейна за год умирает до 800 рожениц, а в филиале Барща – не более 60. Дошло до того, что женщины специально имитировали роды в нужный им день недели, чтобы попасть в отделение Барща, которое принимало пациентов по вторникам и четвергам. От горя Земмельвейс чуть было не впал в депрессию, прославляя во всех питейных заведениях своего начальника Клейна как идиота, который верит, что атмосферное космически-теллурическое воздействие действует только по понедельникам и субботам.
1846 год и вовсе подкосил Игнаца шокирующей новостью: его лучший друг, патологоанатом Якоб Коллечка, скончался. При вскрытии погибшей от сепсиса женщины один из студентов случайно порезал бедолагу скальпелем. Изучив протокол вскрытия, Земмельвейс констатировал картину заражения крови – точно такую же, как и при смерти от «родильной горячки».
И тут Игнаца осенило! Трупный яд попал через рану в кровь его друга и вызвал сепсис. А сам он пальцами заносил яды в израненную при родах матку. Каждый раз после того, как шел в родовую сразу после вскрытия! Получается, что он сам и его коллеги и были палачами для несчастных женщин! Кроме того, они ещё и хвастались друг другу трупным запахом от рук как признаком «настоящего доктора». В этом и таилась разница между двумя филиалами: повитухи вскрытий не делали.
С этого дня Земмельвейс стал тщательно мыть руки перед каждым осмотром и дезинфицировать инструменты. А всему персоналу больницы было строго-настрого приказано мыть руки раствором хлорной извести перед входом в родильное отделение. В результате за 1848 год в клинике скончалось только 1,2% рожениц – дела пошли лучше, чем у акушерок.
Да, именно благодаря Земмельвейсу хлорка стала массово известна и до сих пор является одним из самых популярных средств дезинфекции, а беременность является поводом для радости, а не резонных опасений. После смерти Земмельвейс был признан основоположником асептики, а его биография послужила основой для множества пьес, романов и кинолент. В 1906 году в Будапеште в честь Игнаца установили памятник, на котором выгравировано «Спасителю матерей». Средства на монумент пожертвовали врачи со всего мира.