Твоя война здесь, Иван, так что иди и воюй!
– Так я пошел, – Ванька нахлобучил на голову шапку и поднялся с лавки. – Слушай, Михаил, не знаю, как тебя величать по батюшке.
– Николаевич, – подсказал Смоляков и поднял голову от стола. – Михаил Николаевич Смоляков.
– Михал Николаич, а какой нынче год?
– Нынче, уважаемый Иван Семеныч, тысяча девятьсот сорок первый год, двадцать третье ноября.
– Надо же, – Иван недоуменно посмотрел на Михаила Николаевича. – Как годы летят! – он осторожно притворил дверь, вышел из жарко натопленной комнатушки на морозную улицу.
«Может к Катерине зайти, глянуть, чем она занимается, а уже опосля идти «воевать»? – горько усмехнулся он, а ноги сами поворачивали к родному дому. Он подкрался к освещенному окошку, которое было завешано простенькой тряпицей и, осторожно заглянув в щелку между неплотно задернутой шторкой, тут же отпрянул назад.
– Господи–и, – прошептал он онемевшими губами и почувствовал, как сердце запрыгало в груди бешеными скачками. Немного успокоившись, Ванька облизал пересохшие губы и вновь прильнул к окну. Там, в избе, почти у самого окна стояла полностью обнаженная Катерина. Распустив по округлым плечам русые, до пояса волосы, она стояла на полу в большой лохани, а из другой, поменьше, набирала воду ковшиком и, блаженно фыркая выливала на себя. Внезапно, видимо почуяв посторонний взгляд, женщина опустила руку с ковшиком и, повернувшись к окну, замерла, словно демонстрируя Ивану свои прелести. Затем, глядя в упор на Ваньку, она слегка, а может это просто показалось перевозбужденному мужчине, Катерина слегка улыбнулась и провела рукой по груди вниз, к слегка выпуклому животу, словно стирая с себя остатки воды.
В голове у Ваньки что–то щелкнуло и он, не в силах противиться охватившему его, животному инстинкту, одним прыжком взлетел на крыльцо и резко рванул на себя ручку входной двери. Надежная щеколда, установленная еще дедом Кузьмой, отлетела в угол от мощного рывка, и Иван ворвался в комнату.
– Ванька! – ошеломленно вскрикнула Катерина, которая по обезумевшему взгляду Ивана проняла, что сейчас произойдет. – Ваня! Прошу, не надо! – закричала женщина и, схватив лежавшее на лавке платье, попыталась прикрыть им грудь. Но было уже поздно! Издав звериный рык, Иван одной рукой вырвал платье из ее рук и, судорожно стаскивая с себя портки, завалил Катерину на лежанку.
– Не–ет, – сдавленно хрипела женщина, делая безуспешные попытки столкнуть с себя тяжелое, конвульсивно дергающееся сверху тело. – Зачем ты это сделал? Зачем ты так со мной? – подавленно стонала она, не утирая потоки слез, струившихся по ее лицу.
Тяжело дыша и утирая с лица обильно–выступивший пот, Иван натянул штаны и исподлобья глянул на Катерину, которая, прикрывшись платьем и уткнув лицо в ладони, сидела у самой стены, пытаясь слиться, даже раствориться в ней.
– Кать, – Иван только сейчас осознал последствия содеянного, почувствовал всю страшную необратимость произошедшего. – Прости.
– Уходи, – приглушенно проговорила Катерина и, убрав ладони от лица, ненавидящим взглядом посмотрела на понурившегося мужчину. – Видеть тебя больше не хочу! – холодно и отчетливо процедила Катерина. – Никогда не хочу! Я тебя ненавижу! – она снова закрыла лицо ладонями и горько зарыдала.
Ванька понял, что сейчас ничем, никакими словами и поступками он не сможет вымолить прощения у плачущей женщины. Может быть потом. Но когда оно наступит это потом!
Он нахлобучил шапку, разыскав в углу вырванную щеколду, положил ее на лавку и, еще раз взглянув на неподвижно сидевшую в углу женщину, вышел на улицу. Постоял немного на крылечке и, втянув голову в плечи, направился в темноту…
– Васятка–а, – послышался певучий и родной голос. – Вставай, сыно–ок, – Васька с трудом очнулся от сладкой, предутренней дремоты и недоуменно уставился на мать.
– Ма–ам, ну еще маненько–о, – сонно протянул он. – Куда ты меня в такую рань поднимаешь? Да и Анька пускай поспит, намучается еще.
– Поднялась уже твоя Анька. Вон, бродит по полянке, цветы собирает, да песни поет. Ох, совсем себя девка не бережет, – она поднялась и, подойдя к окошку, посмотрела на сноху, которая, наклоняясь за очередным цветком, бережно поддерживала огромный, выпирающий живот. Правда, пока еще не совсем сноха, невестка, но, что случилось, того обратно уже не воротишь.
– Вставай, – настойчивее повторила Катерина. – Позавтракаете, да побегайте на аэродром, не то дядя Леша улетит без вас, будете до следующей недели куковать.
– Не улетит, – уверенно протянул Васька и легко поднялся с теплой постели. – Я с ним еще вчера, когда он почту да муку выгружал, договорился, и он сказал, что обождет, ежели что.
Пожилая женщина промолчала и, еще раз глянув в окошко на невестку, принялась готовить завтрак.
Анька появилась у них на фактории морозной зимой 1942 года. Точнее не сама появилась, а бережно прижимая к груди пищащий комок привезла ее мать, Валентина, эвакуированная из блокадного Ленинграда. Несколько приехавших семей, в основном, матерей с детьми, расселили по семьям, а Валентину с ребенком и еще одну учительницу, старомодную и чопорную Надежду Николаевну поселили в школе, в одном из пустующих классов.
В те непростые для женщины времена, когда Катерина, не желая выслушивать досужие пересуды о невесть откуда появившемся ребенке, очень редко появлялась на улице, и лишь в случае крайней необходимости, оставляла ребенка старенькой бабке принимавшей у нее роды, вырывалась на факторию, чтобы заполнить необходимые документы или принять пушнину.
А тогда, прижимая к груди сладко–посапывающего Васятку, она все это видела из окошка, да потом, вечером рассказала соседка, зашедшая к ней на огонек.
– Баба, что с робеночком приехала, тошшая да синюшная, глаза жалостливые, агромадные, так ее Михал Николаич в уборшыцы определил, а учителка, сухолядая, очки круглые и глазами зырк–зырк, как сова по разным сторонам глядит, будет робятишек в одном классе всех обучать. Их всего–то и десяток, робятишек–то, не наберется, – словоохотливо повествовала она, с удовольствием прихлебывая чай из блюдечка, – а за остальных покуда не ведаю, знаю, что раскидали их по избам, а кого и куда, – она тяжело вздохнула и поднялась. Пойду я, спонадоблюсь, покликаешь.
– Мам Кать, – прервал ее воспоминания звонкий голос невестки. – Какую вазу под цветы лучше взять? Вот! – она достала из буфета высокий и расписной кувшин, подаренный в свое время Катерине за хорошую работу. – Хорошо будет?
– Хорошо, – задумчиво кивнула Катерина. – Ты бы побереглась, а то не ровен час примешься прям здесь рожать, что нам тогда с тобой делать? Васька глупый, да я бестолковая в этих делах, – она улыбнулась и поставила на стол горку дымящихся блинчиков. – На–ко с пылу–жару!
– Ага, – Анютка подцепила тонкий блин и тут же запрыгала, ухватившись пальцем за мочку уха. – Ой, горячо–о! На прошлом приеме врачиха сказала, что мне только через неделю рожать!
– Сядь, да поешь нормально, торопыга, – засмеялась Катерина. – Вон, еще один бегунок летит, – она кивнула головой на входившего Васятку, который, плюхнулся за стол и, с удовольствием потирая руки, принялся уплетать мамкину стряпню. Катерина, вытерла руки о передник, уселась за стол и, подперев щеку ладонью, с легкой улыбкой смотрела на своих детей.
Сплетни и пересуды имеют свойство рано или поздно заканчиваться. Там, где–то далеко, там, короче идет война, а здесь, подумаешь, баба родила. Ну и что? Потрепали языками и успокоились, а Васька, пухлый и розовощекий, назло всей болтовне рос не по дням, а по часам. Доселе неизвестно, как и при каких обстоятельствах он познакомился и подружился с худенькой и робкой Анюткой, но имеется достоверный факт, что, будучи в пятилетнем возрасте он крепко отмутузил Митьку Федоскина, разбив ему нос за то, что он обозвал его подружку нищей оборванкой. Анютка тихонько заливалась слезами от нанесенной обиды, а Васька, пыхтя от усердия, тыкал Митьку носом в корку наста, что–то при этом назидательно втолковывая своему оппоненту. Что там Васятка говорил, так и осталось покрыто глубокой тайной, но с той поры Анютка и Васька стали неразлучны. Она – робкая, худенькая, с жидкими рыжими косичками и он, молчаливый, напористый, готовый в любую минуту ввязаться в потасовку. Если тронут, конечно!
Как само собой разумеющееся, Надежда Николаевна усадила их за одну парту, а уж потом, после войны, когда в стремительно–расстраивающемся поселке стала функционировать нормальная школа, они просидели вместе до седьмого класса. Когда ребята учились в третьем классе, умерла мама Анютки и естественно, Катерина забрала девочку к себе. Так они и росли, вместе, деля пополам тяготы и небольшие радости послевоенной жизни.
Мощный автотягач привез по отстроенному немецкими пленными зимнику дизель–генератор, и в домах поселка засветились тусклые лампочки – огромная радость! В каждую избу провели радиоточку, а на небольшой площади, на столбе, повесили днем и ночью вещающий раструб репродуктора – тоже радость! Отстроили небольшой аэропорт для самолетов местного значения, радость, но не особенная, потому что после окончания семилетки, Анька собиралась улетать в район, поступать на педагогические курсы… Радость? Нет! Что аэропорт, да, а вот расставание с Анькой… А Васька после семилетки начал трудиться на местной пекарне, где вручную выпекали душистые караваи с хрустящей, румяной корочкой. Работы на пекарне было немного, и все свободное время Васятка пропадал в тайге, да помогал матери на фактории.
«И как это я за ними недоглядела? – сетовала Катерина, с любовью поглядывая на своих, весело смеющихся ребятишек, как она их называла. – А что я могла сделать? – успокаивала она себя.
И действительно, что? Даже самый зоркий глаз не в состоянии уследить за двумя молодыми, любящими парнем и девушкой. К тому же, зачастую, они, в обнимку, прижавшись друг к другу, спали вместе на одной кровати.
«Что случилось, то и случилось, – продолжала размышлять Катерина. – Нынче распишутся в районном Загсе, там родит, пока то, да се, Васятка отслужит в армии и все у нас наладится! Вырастим, а там, как бог даст! – она потихоньку вошла в крохотную комнатушку, которую занимали Васька с Анюткой и перекрестилась на потрескавшуюся, с едва различимым ликом, иконку. – Ты уж не оставь нас, Николушка, – прошептала она.
– Мам Кать, – послышался из комнаты звонкий голос невестки. – А куда мне сумку с пеленками девать, покуда мы в Загсе будем?
– Вот, горе–то какое, – откликнулась Катерина. – Да кому она, сумка твоя нужна? Или ты думаешь, что целый день там пробудете? Расписались, кольца надели, поцеловались, а потом, слышь, Анька, сразу в больницу! Дай–ка я еще раз гляну, все ли взяли? – Катерина, в который раз принялась перебирать внушительную сумку.
– Так, – тихонько бормотала она, – ночнушки, пеленки, клеенка, кольца, тапочки – она улыбнулась, вспомнив, как еще зимой они всем семейством летали в райцентр за кольцами и с трудом подобрали тоненькое колечко на миниатюрный пальчик будущей снохи. – Вроде все! Ах, а паспорта! Где паспорта? – она возмущенно всплеснула руками.
– Ма–ам, – укоризненно протянул Васька и вытащил из внутреннего кармана костюма две одинаковые книжечки. – Успокойся ты!
– Какой успокойся! Носки еще вот, – она вытащила из сундука теплые носки и положила их сверху.
– Какие носки? Конец июня, жарища на улице!
– Пусть будут! – решительно парировала Катерина. Мало ли что случится! Давайте, посидим на дорожку, да с Богом!
Васятка с Анькой присели на лавку, а Катерина опустилась на сундук возле двери.
– Все! – Васька решительно поднялся и подхватил тяжелую сумку. – Пошли мы! А ты куда собралась? – он придержал мать за плечо.
– Так, – Катерина растерянно захлопала глазами. – Проводить вас пойду.
– Неча нас провожать! – сын мягко усадил Катерину обратно на сундук. – Не на войну уходим. Сейчас прилетим, после обеда обещали нас расписать, а потом Анну в больницу, а там ожидай через неделю с наследником.
– А может с наследницей, – насмешливо прозвенел Анькин колокольчик.
– Без разницы, – Васька отчаянно махнул рукой и, подхватив будущую жену, они направились к небольшому полю на окраине фактории, носившее гордое название «Аэропорт».
– Васька! – еще издалека услышал он громкий окрик. – Где тебя носит? Вот, оплатишь мне вынужденный простой, будешь тогда знать! – улыбаясь, кричал пожилой человек в форменной фуражке и потертой, кожаной куртке. – Все уже уселись, только тебя, барина и ждем!
– Не серчай, дядь Лешь, – Васька пожал широкую ладонь летчика. – Мамка задержала, сам понимаешь…
– Мамки они такие, – прошедший все войну летчиком–штурмовиком Алексей Иванович широко улыбнулся и бережно помог подняться Анютке по шаткой лесенке в салон самолета. – Это хорошо, сынок, что у тебя есть мамка, и что о тебе есть, кому заботиться.
– Есть места–то? – Васька кивнул вслед Анютке, вытащил папироску и, стараясь не замечать неодобрительного взгляда дяди Леши, закурил. – Я маленько, – торопливо затягиваясь, смущенно пояснил он. – Волнуюсь, дядь Лешь.
– Есть. Надежда Николаевна, учительница, домой, в Ленинград улетает к дочке. Жалко ее, совсем ослепла старушка. Участковый летит, золотишко сданное старателями сопровождает, да еще трое мужичков незнакомых. Приперлись за длинным рублем, а вместо рубля вдоволь хлебнули комариной романтики, – насмешливо проговорил он. – Ну и вы с Аннушкой. Ладно, тут ходу всего четыре часа с небольшим, а кабы не это Чертово урочище, то и за пару с небольшим часов бы долетели. Доберемся!
Дело в том, что как раз на пути следования Ан–2, в получасе лета от поселкового аэродрома раскинулась площадь огромная площадь, над которой, да и в которой происходили довольно странные и необъяснимые вещи. Это стало происходить после того, когда в начале столетия там взорвался загадочный объект, которому мировые ученые со всего мира никак не могли найти логическое объяснение. Бесследно пропадали люди, случайно попавшие в аномальную зону, а после двух авиакатастроф с человеческими жертвами, руководство категорически рекомендовало не допускать любые полеты над этой территорией. Это место, где по преданию тунгусов обитают злые духи, охраняющие несметные сокровища и раньше пользовалось дурной славой, а теперь и подавно!
– У нас все готово, Николай!? – зычно крикнул летчик второму пилоту, молодому и флегматичному увальню. – Поехали, и так задержались! Ладно, газку прибавим, наверстаем, – он подождал, пока Васька тщательно затопчет окурок и заберется в самолет, ловко поднялся сам и, захлопнув дверцу, прошел в свою кабинку. Легкий Ан–2 натужно взревел и, после короткого разбега, плавно взмыл на заданную высоту.
Катерина, проводив взглядом взлетающий самолет и, с трудом подавив, свойственное любой матери чувство волнения и тревоги, возвратилась в дом. Бесцельно побродив по враз опустевшей избе, она уложила в сундук вещи, а затем поставила на плитку чайник и уселась за стол.
– Здорово, хозяйка, – раздался из–за двери знакомый голос и в комнату, кряхтя и тяжело опираясь на костыль, вошел Силантий. – Проводила молодежь?
– Проводила, – тяжело вздохнула Катерина и вытерла повлажневшие глаза. – Садись, сосед, чайку попьем.
– А чо глаза на мокром месте? Вот дуры–бабы, – усмехнулся он. – Провожают – ревут, встречать будут, обратно слезы в три ручья. Радоваться надо, а не выть белугой! Через недельку сын с молодой женой заявятся, да еще и с робятеночком. Кого ждете–то?
– Не знаю, – женщина махнула рукой и принялась разливать чай по кружкам. Бабка Матрена говорит, что мальчишка будет, да здоровый мальчишка, а там, как Бог даст.
– Это так, – легко согласился Силантий и с шумом уселся за стол. – Как мне надоела эта деревяшка! – процедил он, с грохотом помещая костыль в угол. – У нас тоже все разъехались, кто в Красноярске, кто в Иркутске осели, даже носа сюды не кажут, только деньги присылают, а на что нам тута ихние деньги? – он недоуменно развел руками. – Я внуков только по фотокарточкам и знаю! А на что мне эта бумага? Я их на руках хочу держать!
Катерина, тихо улыбаясь своим мыслям, вспомнила, как Силантий, вернулся с фронта с двумя медалями, но без одной ноги. Он неделю беспробудно пил и гоняя свою безропотную жену по фактории, кричал во все горло, что она переспала со всеми тунгусами в округе, и только потом, когда через год Варька родила шестого пацаненка, как две капли воды похожего на самого Силантия, он успокоился и устроился сторожем на факторию.
– Есть еще порох в пороховницах! – горделиво вещал Силантий, демонстрируя свое крохотное, черноглазое сокровище каждому встречному. – Не гляди, что без ноги! Я еще о–го–го!
– Сколь тебе годков, сосед? – Катерина выставила на стол оставшиеся от завтрака блины и подлила в вазочку земляничного варенья.
– Так, шейсят два уже, – Силантий растерянно захлопал глазами. – Я ведь на год тебя старше. Свежее? – деловито осведомился он, обильно намазывая варенье на блин.
– Да откуда свежее? Она еще, земляника–то, зеленая стоит. В прошлом году Васька натаскал, а Анька ночами варила, вот, теперь остатки подъедаем, – Катерина, вспомнив час назад улетевших детей, непроизвольно шмыгнула носом. – Ой, Силантий, что–то тревожно мне.
– Хватит скулить! – Силантий допил чай и поднялся. – Пойду, до фактории дойду. Это ведь ты у нас на пенсии, а я еще работаю, – он горделиво выпятил грудь и, воинственно постукивая костылем, вышел.
Анютка, положив голову Ваське на плечо, безмятежно дремала под монотонное и успокаивающее гудение самолетного двигателя, а Васятка, от нечего делать, исподлобья рассматривал пассажиров. Первым от него, прижимая к груди саквояж с золотом, сидел молоденький участковый, совсем еще мальчишка, который, стремясь сохранить строгое выражение лица, ежеминутно поправлял висевшую на поясе кобуру. Дальше – три молодых мужика с опухшими от укусов комаров и прочей таежной нечисти, лицами.
«Побегунчики, – определил про себя Васька. – Правильно дядя Леша сказал, такие, как сезон начинается, десятками в тайгу прутся за длинным рублем, а как в грязь окунутся, да гнус, который по весне злющий да голодный начинает их пожирать, так и бегут отсюда, – неприязненно думал он, переводя взгляд на Надежду Николаевну.
– Эх, Надежда Николаевна, – невольно вздохнул он. Сколько он помнил себя, столько же знал эту умудренную житейским опытом, мужественную женщину, которая, судорожно вцепившись рукой в самодельный поручень, сидела в хвосте самолета, прижимая к себе старенький, желтый портфель. Васька знал, что у нее в Ленинграде, блокаду погибла вся семья, а ее разыскала племянница и теперь Надежда Николаевна, пытаясь не упустить последний шанс, летела к ней, чтобы лечь в госпиталь и постараться вернуть себе утраченное зрение.
Неожиданно самолет провалился в какую–то яму, натужно взвыл и судорожно задрожал. Васька недоуменно закрутил головой, но двигатель снова загудел равномерно и монотонно и он успокоился
– Вася! Васенька–а, – Анютка неожиданно встрепенулась и испуганно посмотрела на Василия. – У меня какая–то вода по ногам потекла! Вась, что делать–то? Васька! – отчаянно вскрикнула она. – Я рожаю? – Анютка вцепилась в парня и умоляюще посмотрела по сторонам. – Помогите–е!
Из кабинки показалось обеспокоенное лицо дяди Леши, который, моментально оценив обстановку, успокаивающе положил руки Анютке на плечи:
– Дочка, послушай меня, – спокойно и буднично заговорил он. – Ты, главное, успокойся и постарайся глубоко и равномерно дышать. Тебе надо продержаться час, от силы полтора часа. Ты меня слышишь, полтора часа! Потерпи, – Анютка, до крови прикусив губу, кивнула головой и закрыла глаза. – Мы поможем тебе, – Алексей Иванович вернулся в кабину и усевшись в кресло, спокойно спросил у второго пилота.
– Коля, где мы сейчас?
– Три минуты лета осталось до зоны, – бросив взгляд на карту, ответил Николай. – Меняем курс?
– Нет! – решительно ответил пилот и положил руки на штурвал. – Обороты на полную! Летим прямо!
– А как же рекомендации? – Николай обеспокоенно посмотрел на командира.
– Пошли они к черту со своими рекомендациями и инструкциями. Газуй! У нас женщина на борту рожает, а если за час не долетим, будешь сам роды принимать!
– Понял, – буднично ответил Николай и отключил бортовую рацию. – Примем, если потребуется, а сейчас прямо, так прямо!
Анютка немного успокоилась, лишь изредка судорожно вздыхала, спрашивая Ваську:
– У нас ведь будет все хорошо, а, Вась?
– Конечно, – Васька осторожно прижимал девушку к себе. – Дядя Леша же сказал, значит так и будет!
Внезапно, монотонно–гудевший двигатель заработал с перебоями, затем судорожно зачихнув, завелся снова и через минуту заглох окончательно, а в салоне самолета поплыл резко ощутимый запах бензина.
– Что там случилось? – раздался встревоженный голос молоденького милиционера во внезапно наступившей тишине. – Пойду, узнаю, – он взялся за ручку и распахнул дверцу кабины.
– Алексей Иваныч! Дядь Леша! Очнись! – послышался из кабины сдавленный крик.
Васька вытянул шею и увидел пустое кресло командира самолета, покачивающийся штурвал, а возле кресла, в узком проходе лежал Алексей Иваныч.
– Держитесь крепче! У нас вынужденная посадка!! – внезапно закричал обычно спокойный в любых ситуациях, Николай, судорожно удерживая самолет в горизонтальном положении, разглядел небольшой просвет между деревьями и направил туда падающую машину. – Головы, головы берегите!
Васятка одной рукой крепко прижал к себе Анютку, а второй вцепился в жесткие бруски сиденья и, непроизвольно глянув в крохотный иллюминатор, где прямо за толстым стеклом мелькала зеленая пелена вековых сосен, зажмурил глаза. Удар! Самолет подскочил и снова, удар! Подпрыгивая на кочках и едва касаясь колесами земных неровностей, самолет зацепился крылом за сосну и его резко развернуло! Еще удар, крыло отлетело в сторону, треск и Ан–2 уткнувшись в разлапистую пихту искореженным винтом, замер. На несколько мгновений наступила тишина, а затем послышался нарастающий гул, потревоженной внезапным вторжением неведомого чудовища, мошкары, но его заглушила забористая ругань несостоявшихся старателей.