Жизнь сильна как трава, которая прорывается сквозь асфальт. Поэтому мы всегда верим в лучшее. Утром по дороге на лекции, проходившие в Нью-Йоркском университете, мы решили зайти в вино-водочный. Выбор огромный. Но мы ухватили простую водку по пять долларов за полкило, чтобы после лекций не суетиться... «Мне без водки никак», – не раз говорил директор издательства из Владивостока, прошедший две противораковых химиотерапии. Но водка так и осталась стоять на прилавке. «Sale of alcohol from eleven», – повторял продавец раз за разом. «Ты, дурак что ли! – возмущался приятель, – мы не сейчас. Мы вечером после лекций». А в ответ непреклонное – нет и пальцем по наручным часам. Однажды утром на площади у центрального вокзала чернявый парень отказался продать две банки пива. Тогда, взбешенный этим поступком, московский коммерсант протянул сто долларов – «give without change». А в ответ – «from eleven».
Так нас воспитывала Америка. Это помимо лекций, где подробно о прибыли, маркетинге, логистике и ни слова о политике. Помимо университета на 44 улице, были выезды в офисы крупных фирм, в издательство Саймон и Шустер на 6-й Авеню, где уважаемые люди, сколотившие миллионные состояния, не гнушались показывать и доказывать наглядно, как нужно выстраивать экономику в издательском бизнесе. Одна из лекций в итальянском ресторане на Манхэттене о том, как маленькая компания прорывалась к намеченной цели... А мы увлеченно жевали пасту и плохо слушали этого доброжелательного итальянца, ставшего американцем. Как и выходца из Одессы, говорившего на шести языках, который на приставания женщин о национальности, ответил жестко: «Нет, я не русский, и не еврей, я – американец».
Мне и смешно, и грустно об этом сегодня вспоминать из-за того, что больше не получу визу в Америку, а возможно и в Италию, куда давно приглашают друзья. Мир расколот на «до» и после, как после семнадцатого, снова Италия или Франция окольными путями. Зато хоть отчасти можно понять, каково было русским беженцам, уехавшим от диктатуры, якобы, пролетариата.
Сентябрь. Небо чистое и голубое. Суббота. Валяться на травке в Центральном парке, как это делают американцы на пикниках, мне скучно и я бреду, куда глаза глядят мимо знаменитого Метрополитен музея, где уже побывал. О Боже! Звон мяча. Ноги сами несут на площадку. И это простое общение, простой спортивный язык, смех, возгласы «гуд рашен бой». Я находил волейбольные площадки в разных странах и городах, удивлялся, как ловко на пляже в Лонг Айленде американцы установили раздвижные штанги, закрепили и растянули сетку. И девушка, увидев, как шевелятся мои руки и глаза при каждой передаче мяча, уступила место на площадке.
Однажды на Кипре, где я никак не мог расшевелить немцев с пивными животиками, ни вялых англичан, вызвались играть в волейбол неловкие арабы, даже сломали мне палец на ноге, что я понял вечером. Но и на них я ни в обиде, они обнимали меня, а я обхлопывал их потные спины. А еще хорошо помню, как в Египте на площадку вышел рослый скандинав, лопотавший на английском. Но в ходе азартной игры, он увлекся, стал выкрикивать на русском – «выше мяч! Бей...» и прочее, а потом, как-то нехотя, но все же признался, что живет в Эстонии. Тут же оглянулся, словно опасался чего-то, и пожал мне руку. Я пошутил: «ЦРУ не дремлет». Он вяло улыбнулся, видимо, понимая, какая глупость дискриминация всего русского в их стране.
Жили мы в доме пожилого архитектора в районе Квинкса, который с порога заявил о запрете на алкоголь, что, как позже выяснилось, пошло от друзей, напуганных сплетнями о буйстве пьяных русских парней. В семь он будил нас громкой музыкой и приглашал на разминку к бассейну, а к восьми привозили пиццу, которая нам вскоре осточертела. Мы заявили, о праздничном русском обеде. Рой – так значилось на визитке – одобрил и мы, выбрав кусок парной говядины и необходимый набор овощей, в выходной день скулинарили ЩИ. Рой поначалу недоверчиво разгонял ложкой овощи, подгребая, как к острову к куску мяса. Затем, азартно ополовинив в тарелке щи, он выскочил из-за стола, но туту же вернулся с початой бутылкой виски.
Мы засмеялись – ноу алкогол! А он, словно бы извиняясь, ответил «maybe a little». Осветив широкой улыбкой морщинистое лицо семидесятилетнего постника, разлил виски. Потом принес семейный альбом. Стал рассказывать о дочерях. Выложив большую фотографию умершей жены, погладил ее и вдруг заплакал, и мы готовы были заплакать вместе с ним. И нам хорошо было в этот вечер. На следующий день Рой отвез на островной пляж с беговой дорожкой, в виде деревянного тротуара. Степенно уселся в баре, а мы, конечно же, совершили заплыв в Атлантическом океане, удивляясь первозданной чистоте песка, стае диких гусей, которые вдруг опустились на крышу кемпинга. Радуясь солнцу, которое одинаково согревает и белых, и черных.
Продолжение в следующей статье. Подписывайтесь будет весело.