В замасленных тетрадях заповедовал отпяливать несусветное, отсылать от себя гонцов неведомой печали, да зажёвывать натощак три чайных ложки чабреца: выведал где-то, что помогает при отхаркивании, почел нужным оставить потомкам. Далее освещал трудовую деятельность, в раннем-де детстве служил в избирательной комиссии N-ской губернии на внештатной должности регистратора иссушения душ человеческих, где задержался впрочем недолго. В дальнейшем занимался благотворительным оксидированием оловянных вдов необъявленных войн, участвовал в организации договорных товарищеских матчей по поеданию драников между полонофобами и полонофилами, рассылал шифрованные письма во все вражеские разведки мира, содержанием которых был пересказ любимого всеми сериала «Кармелита», - как он снисходительно отзывался о молодости: всего и не упомнишь. Далее следовал обстоятельный трактат, в котором отстаивалось преимущество метода «слямзить, чтобы потревожить общество» над методом «потревожить, чтобы слямзить у общества», в конце прикреплялась справка об отсутствии психопатии у гражданина такого-то как веский аргумент предыдущего рассуждения. Дела любовные решались так: в вечные холода по сокровенным местам развешивал осколки души, орнаментом разукрашенные, вдруг смерзнется какая-нибудь залетная. Но однажды – слыхом не слыхивал, что бывают такие – явилась к нему униженная, веером утрат своих обмахиваясь, явилась и расстелила жизнь свою перед ним, и неожиданно он помчался за ней сквозь густую пургу (изумрудных жуков) отыскивать колченогие деревца, где вили гнезда журавли да иволги. В этих топких походах топазовые небеса сменялись бесцветными бурями, оплавляла ласковость раствором неумолимых пристукиваний, пока что несмелым каблучком, но за ночную сохранность висков начинал опасаться. Дело знала: глядь, мальчугашечка попытается стряхнуть обморочный ужас липких рассветов. Воинственна была к областному сепаратизму, исподволь скапливала кулачища, дать отпор, прошибить с десяток голов, отбавить неуемной решимости. В дни купельной печали все терзалась неумелостью обращения, дошивала сюртуки презрения к себе, перезваниваясь с неумолчным: я знал беду твоего февраля. Переругивалась с минувшими станциями, там, где в улыбчивом детстве ее не ждала maman, в задумчивой юности ее стерегла maman. Немножечко отпускало, и в васильковом поле отыскивались остовы советских трамваев, и, казалось, не уйдет никогда, и думали, навсегда, но примораживало вновь, но ночью за окном темно. Военный оркестр: гитариста взяли в плен безотлагательные препирательства. Тем временем ее семяножка изрядно прихрамывала, холеное клейкое семя уходило на искусственный шелк: крути шурупы в угрюмый просвет, упреком мелькнет невозделанное. Он четко видел на линии прицела где-то в Nevermore проносились бессчетные кавалерийские атаки, пока слезилось в глазах от едкого дыма несказанного. Но иногда посреди его расплывающегося прямодушия ловила перебежчиков, шептунов, говоривших ей больше. Переливчатый шепот бережно сносила в жерло печи, выпаривала муторно, пока становился прозрачным. Однажды шепот переслоился с набегом голосов неумолчных, спрессованная обнаженность камнем легла в протянутую руку, и более ее не стало подле. В первое же утро одел своего арестанта в бесчувствие и тупоголовость. Становилось невмоготу: отводил в бронзовые руки сцеживать кривляния и пульсирующие крики. Отравленный облупленной шаткостью ее прикосновений удивлялся другим. Жертвовал теперешнюю бренность безоким генеральшам: экспериментируйте наощупь. Выменивал реликты прежних орбит, чаял найти кантовку, кирку, молоток, обтесать последнее сообщеньеце, кратко составленное. На выставках родовых травм выкапывал спазматические рыдания латунных барышень, гортанным повествованием лессировал запыленное. Осиянные способом речи и омытые трагедией невыразимости тела их пользовались по назначению (в платяном шкафу собрал таких двенадцать штук). Бичевал ноздри вагонными аммиаками: отмежевывал себя от телесного, вспоминал Одетт. Пустынными трелями причаливал к берегам самоедства. В тишине закономерности открывались створки самоистребления, пока на другом конце партитуры ритуальным улюлюканьем выкрадывалось пространство под жалкий болезненный плод. Было предпослано инверсированное прикосновение, и тонкая дурочка касалась бычьим животом своим холодных рук матери. Трава была окошена не единожды, препираться не с кем, и поводок истлел. Мать вытряхивала остекленелость глаз в неумытый потолок, псица терлась округ, плод зрел.