Было время, когда я работал в городе Рига. Дом, где находился мой кабинет, был на улице Кришьяня Валдемара (только тогда все её называли ещё улицей Горького, даже табличка на нашем здании ещё висела: «Gorkija iela») и окна выходили прямо на знаменитое кожевенное объединение «Kosmoss» (я не знаю — есть оно сейчас или нет его уже). Тогда в Риге уже вовсю работали конторы по обмену денег.
Однажды утром я вошёл в кабинет и увидел у себя на столе серое существо с розовыми овальными ушками и длинным голым хвостом. Существо глядело на меня чёрными глазками-бусинками. Когда я вошёл в кабинет, существо чуть прыгнуло в сторону, не сводя с меня глаз, и пискнуло.
Как вы, конечно, догадались, это была серая крыса-пасюк.
Я решил не прогонять её, ведь она ничего плохого не сделала мне, а что сидела на столе, так что ж... мало ли кто на столе сидит. У меня есть знакомый, который всегда норовит взгромоздиться на стол... как будто ему кресел мало. Но мой знакомый — большой, а крыска была совсем небольшая — размером, наверное, с пресс-папье, стоявшее тут же на столе.
— Доброе утро! — поздоровался я с ней, а спохватившись, что моя утренняя гостья, наверное, не понимает русского, тогда были люди, которые делали вид, что по-русски не понимают, хотя во все времена в Риге таких жителей было очень мало, из вежливости добавил, — Labrīt! Vai tev šeit patīk būt? (Доброе утро! Вам нравится тут?)
— Пи-и-и! — ответила крыска.
— Labi, es tagad uzvārīšu sev kafiju un iedošu pienu, ja vēlies? (Ладно, я сейчас себе сделаю кофе, а Вам дам молока, хотите?).
Крыска промолчала. Мне показалось, что она кивнула головой. Тогда я открыл небольшой холодильник, который стоял тут же в кабинете, взял бутылку с надписью «Pienu» (это «молоко» по-латышски), налил в блюдечко и поставил на пол возле стола.
— Jūsu brokastis, lūdzu! («Ваш завтрак, пожалуйста!» — я же понимал, что, гостья, наверное, не понимала пока по-русски).
Гостья спрыгнула на кресло, затем на пол и, поглядывая на меня, принялась завтракать.
В общем, в шкафу я сделал для гостьи ящичек, куда она сама понатащила каких-то шерстинок и волокон... назвал её, не очень-то задумываясь, Журкой, и крыска стала жить у меня. Иногда она гуляла по кабинету, а время от времени стала даже залазить ко мне на плечо и сидеть там, пока я работал за столом. Правда, иногда были и курьёзы. Как-то ко мне пришли посетители, ну, я надел по такому случаю пиджак, который висел у меня на спинке стула. И вот во время разговора из-за борта пиджака вылазит Журка и усаживается мне на плечо. Оказывается, она спокойно спала во внутреннем кармане пиджака и решила из вежливости вылезти наружу, услышав, что у нас гости. Гости повели себя очень странно. Одна дама почему-то взвизгнула, хотя Журка сидела тихо и ничего плохого не делала, кукиши даме не показывала, а просто принялась её разглядывать. Ну, собственно, любой бы тоже принялся разглядывать даму, которая так пронзительно визжит, правда? (Кстати, от самой этой дамы слегка таки пахло псиной — у неё дома жил огромный кобель ризеншнауцер, но я же не визжал от этого запаха!)
Но однажды утром Журка меня не встретила в кабинете. Не было её и в шкафу. В тот день мне надо было по делам выйти в город, а когда уже в полдень я вернулся в кабинет, то Журка приветствовала меня с подоконника. Когда я сел на своё место, то обнаружил, что рядом с пресс-папье лежит серая банкнота, с которой на меня задумчиво смотрит президент Гамильтон. «Странно, — подумал я, — наверное, кто-то позабыл у меня эту десятидолларовую бумажку». Я взял банкноту и положил её в сейф, налил Журке молока, насыпал корм. И принялся разбирать бумаги.
На следующий день с утра возле пресс-папье лежала ещё одна банкнота. На этот раз это были датские кроны с портретом Энгелики Шарлотты Райберг с картины Йенса Юля.
В общем, в сейфе у меня скопились самые разные немецкие, скандинавские, эстонские, американские банкноты, а со всеми своими посетителями разговор я начинал с вопроса «Вы у меня деньги не оставляли?», на который я непременно получал отрицательный ответ.
Но однажды я заночевал в кабинете. Проснулся рано, сделал себе чашечку кофе и уже садился за стол, когда увидел, как тихонько отогнулась вентиляционная решётка, оттуда вылезла Журка, которая что-то тащила в зубах. Взглянув на меня, Журка прыгнула на стол, положила рядом с пресс-папье купюру в двадцать долларов США, надвинула на неё пресс-папье и принялась качаться на нём, разглаживая купюру. Затем она соскочила с пресс-папье, сдвинула его и весело посмотрела на меня, сложив передние лапки вместе. Я никак не удивился бы, если бы в этот момент она произнесла бы даже что-то вроде «Labrīt!».
Я понял, что деньги приносила мне Журка, таская их из многочисленных меняльных контор. Она видела, что я иногда прячу банкноты в бумажник, и поняла, что они представляют для меня какую-то ценность. Правда, насколько я уловил, самой Журке они были не очень нужны, вот она и приносила их мне, слегка «раскулачивая» новых финансовых воротил.
Тэк-с.
Ну, во-первых, я взялся объяснять Журке, что делать этого не надо и даже показал ей пачку денег, которую взял в бухгалтерии, чтобы она поняла, что такие бумаги у меня есть, во-вторых, объяснил Журке, что это её занятие может ей стоить жизни, так как никто не может предсказать — как к ней отнесутся посторонние люди вне моего кабинета без меня, а в-третьих... предпринял поиски контор, в которых пропали деньги. Но так как везде персонал тогда тихонько подворовывал и сам, то на мой вопрос не пропадали ли у них деньги, меня заверяли, что нет, у них ничего не пропадало.
Сколько я ни просил Журку объяснить мне — где она брала деньги, она мне ничего объяснять не стала, а только смотрела на меня своими глазами-бусинками и покачивала головой. Хотя я просил её и на русском и на латышском.
Может быть вы мне скажете
- почему Журка отказалась мне что-то объяснять?
- как вы считаете, виновен ли я в похищении чужих денег?
- куда мне следует деть накопленное таким образом богатство?