Артем Латышев, кандидат исторических наук
И сегодня исследователи не берутся установить, сколько советских военнослужащих во время Великой Отечественной войны оказалось во вражеском плену: называются цифры от 4,2 до 6,3 миллиона человек. Однако злоключения доживших до воссоединения с Красной армией не ограничивались адом нацистского плена и концлагерей – в СССР они стали жертвами политических репрессий. Такой юридический статус бывшие пленные получили по указу президента России от 24 января 1995 года.
Что же на самом деле ждало на Родине людей, побывавших в германском плену? В чем состояла так называемая фильтрация –система проверки бывших советских военнопленных органами государственной безопасности СССР?
Впервые проблема проверки и осуждения военнопленных возникла накануне Второй мировой войны. После боев на Халкин-Голе 89 военных подверглись проверке, после которой 8 человек были расстреляны, а 30 приговорены к заключению от 5 до 10 лет. Всех состоявших в партии исключили из нее, а командиров уволили из армии.
Итоги «Зимней войны» с Финляндией оказались для СССР более тяжелыми: в шпионаже были обвинены 414 человек, а остальные 4 354, на которых по словам шефа НКВД Л.И. Берии не было «достаточного материла для придания суду», Особым совещанием были осуждены на 5 или 8 лет. Репрессий избежало 450 человек. Так, к началу Великой Отечественной советская власть выработала основы своего отношения в бывшим пленным: их подвергали заключению за сам факт плена.
Катастрофический для СССР ход боевых действий в 1941 г. привел к тому, что многие солдаты и офицеры попали в окружение и плен, другим удалось бежать и пробиваться к своим частям. Действовавшие в армии органы безопасности получили указание вести тщательную проверку всех таких людей. К осени для вышедших из окружения и бежавших из плена стали создаваться специальные пункты сбора, быстрой проверки и распределения по частям.
В декабре 1941 г. Красная армия перешла в контрнаступление под Москвой, впервые освободив от противника значительные территории. Были обнаружены попавшие в окружение и бежавшие из плена красноармейцы, которые не смогли или не захотели переходить линию фронта. Для них в конце декабря по инициативе НКВД начали создаваться сборно-пересыльные пункты в ближайшем тылу для отправки в спецлагеря НКВД на проверку. Надо сказать, что против подавляющего большинства попавших в спецлагеря – как в годы войны, так и после ее окончания – органы безопасности не выдвинули никаких обвинений.
В 1942 г. фильтрация в лагерях шла особенно быстро из-за острой потребности армии в пополнении. В это время отправка в лагеря имела одну цель – выявление шпионов.
Начиная с 1943 г. задача трудового использования бывших военнопленных приобретает первостепенное значение, в связи с чем новые лагеря открываются возле промышленных объектов. Законом становится производственный план, а залогом его выполнения – вывод на работу достаточного количества людей и выполнение ими нормы. Это привело к задержке людей в спецлагерях без всякой фильтрации. Для многих перспективой стало не попасть на фронт, а быть использованным в качестве «вольнонаемного» обслуживаемого лагерем предприятия. Права сменить работу ли уехать на родину у них не было. На первых порах бывшие пленные и окруженцы мирились с лагерным режимом как необходимым условием. Но вскоре к нему прибавился изнурительный труд, да и о сроках окончания проверки им не сообщалось.
«Срок заключения никому не известен, а это не легче расстрела», – жаловались оказавшиеся в такой ситуации люди. «Нас плохо кормят и на работу гоняют, ежедневно 12 часов работаем; если на работу не пойдешь, то в тюрьму сажают; мы находимся в лагере заключенных, и какое обращение с заключенными вы должны сами знать», – пытался в письме своим родным сообщить один из проходивших проверку.
Впрочем, положение узников спецлагерей не слишком отличалось от условий, советского тыла, где люди жили впроголодь, при этом работая на износ. В некотором отношении бывшим пленным и окруженцам даже «повезло». Так, снабжение от Наркомата обороны и приписка к заводским столовым гарантировало им питание, пусть и скудное. К тому же у них были и особые стимулы к труду.
В условиях начавшихся побегов из лагерей на фронт работники политотделов НКВД вспомнили, что советский воин не сдается в плен, и решили привить фильтруемому контингенту чувство вины. Согласно одному из лагерных отчетов, заключенным «повседневно разъясняется, что прошлые ошибки они могут загладить только самоотверженным трудом по производству вооружения для Красной армии». С присущей пропаганде методичностью в людей вдалбливали идею о «вине перед Родиной», что в психологическом плане едва ли не страшнее самих репрессий. Типичным было отчаянное высказывание одного из проверяемых: «Если меня считают виновным, пусть судят, я не чувствую за собой никакой вины, я не хочу под конвоем работать и жить».
Таким образом, во время войны многие бывшие пленные и окруженцы провели в спецлагерях, занимаясь принудительным трудом в режимных условиях, по году и более – и все это время от них требовалось признать себя виновным перед обществом. Затем их переводили в промышленные кадры с ограниченными правами передвижения. Формулировка «успешно прошел проверку» в отношении этих людей звучит верно. Однако она не раскрывает, что именно они пережили в ходе этой проверки и какова была их дальнейшая судьба. Неизвестно, сколько их было арестовано впоследствии бдительными местными органами безопасности.
Откровенно цинично звучит формула «успешности» проверки в отношении офицеров. Приказ наркома обороны И. В. Сталина от 1 августа 1943 г. предписывал создавать и использовать отдельные штурмовые стрелковые батальоны «на наиболее активных участках фронта… в целях предоставления возможности командно-начальствующему составу, находившемуся длительно на территории, оккупированным противником, и не принимавшему в партизанских отрядах, с оружием в руках доказать свою преданность Родине». Всего за годы войны в эти соединения направили 29 тысяч офицеров, а характер их использования практически не отличался от того, что существовал в штрафных частях – потери были огромны. Офицерского звания штурмбатовцев не лишали, а выжившие в течении двух месяцев или раненные в бою возвращались в армию на офицерскую должность.
Командиры, находящиеся в фильтрационных лагерях, не могли не догадываться о характере использования этих соединений, но собственную проверку считали настольно «нормальной», что заваливали начальников лагерей рапортами с просьбой как можно скорее отправить их в штурмовые батальоны.
Значительная часть красноармейцев после проверки, занимавшей несколько месяцев, отправлялась в действующую армию. Но на этом их злоключения не заканчивались: фронтовые особисты и смершевцы (сотрудник военной контрразведки в 1941-1945 гг.; от Смерш – «смерть шпионам») по собственной инициативе постоянно вызывали их на допросы, прикрепляли стукачей, могли провоцировать на «антисоветское» высказывание или действие. Такой факт биографии как плен, становился, выражаясь языком органов, «зацепкой», которую можно было превратить в следственное дело. Мелкие грехи, допустимые для других военнослужащих, не прощались бывшим пленным. Как сказал одному из них работник органов, «если бы на тебе хоть одно пятно было, я бы тебе житья не дал».
Не имея статистики можно лишь предполагать масштабы арестов среди лиц, уже проверенных в спецлагерях (такие случае известны). Но в ситуации, когда пропаганда говорила о невозможности попадания в плен, все тем не менее вернувшиеся из него определенно подвергались постоянной дискриминации: их отправляли в строительные батальоны, исключали из партии, лишали наград и воинских званий. К общей государственной политике прибавлялась личная неприязнь к пленным. Эта антипатия была посеяна и постоянно подпитывалась заявлениями пропаганды о невозможности плена для советского воина.
В целом на фронте клеймо «был в плену» не особенно влияло на окружающих. В начале 1943 г. Госкомитет обороны дал командующим фронтами право проводить на сборно-пересыльных пунктах быструю проверку пленных и окруженцев и немедленно зачислять их в действующие части, в лагеря же направлять только «подозрительных». Военные активно воспользовались этой возможностью: по данным Министерства обороны, 939,7 тыс. человек, считавшихся пропавшими без вести, были вторично призваны в годы войны с оккупированных территорий. В спецлагеря до выхода Красной армии за границу СССР поступило около 355 тыс. военнослужащих. Разница между этими цифрами является числом пленных и окруженцев, прошедших фильтрацию вне лагерей НКВД. Фронтовые особые отделы не отправляли пленных даже на сборные пункты, стараясь вывести «шпионов и предателей» на чистую воду самостоятельно, а армейские командиры стремились сразу влить людей в свои части. Можно утверждать, что в годы войны большинство пленных и окруженцев все же никогда не были в спецлагерях.
В ходе начавшегося в конце 1944 г. Возвращения советских граждан из Европы для проверки военнослужащих были созданы специальные запасные части. Из более 1,5 миллиона человек около 226 тыс. попали в спецлагеря и лагеря ГУЛАГа, причем не в качестве заключенных, а для прохождения фильтрации (и разумеется, трудового использования в особых лагерных отделениях). Впрочем, запасные части, и особенно рабочие батальоны для репатриантов, по своим условиям мало чем отличались от лагерей.
Таким образом, признать политику государства по отношению к пленным в годы Великой Отечественной войны нормальной не позволяют несколько обстоятельств.
Во-первых, это наличие откровенно репрессивной линии в отношении офицеров: длящееся для некоторых годами лишение свободы в ходе проверки и принудительный труд. Во-вторых: неясность масштабов репрессий. Сегодня нельзя определить, сколько из арестованных в спецлагерях действительно были завербованы врагом и каков процент сфабрикованных дел. По сборно-пересыльным пунктам, армейским и запасным частям нет даже примерной статистики. Очевидно, что формула «успешно прошел проверку» не отражает реальной ситуации. Проверку никогда нельзя было пройти полностью: стоило бывшему пленному попасться на глаза бдительному чекисту, и фильтрация начиналась заново.
Бесконечность проверки стала следствием созданной властью идеологической обстановки, предполагавшей недоверие к бывшим военнопленным. В дальнейшем в СССР не предпринималось каких-либо попыток реабилитировать их морально. Это привело к превращению по меньшей мере около 2 миллионов человек в граждан «второго сорта», терпящих постоянную дискредитацию, которые должны были чувствовать себя «виновными пред родиной». В мирное время для бывших военнопленных были закрыты многие двери, тяжело было найти хоть какую-нибудь работу, им постоянно угрожал арест, вплоть до самой смерти Сталина. Попавшие в плен в самом начале войны и вернувшиеся в СССР уже после ее окончания даже не считались участниками боевых действий.
Действия сталинского режима по прямой и косвенной дискредитации советских военнопленных и бездействие его в отношении их реабилитации нельзя свести лишь цифрам арестованных или направленных в спецлагеря. Несмотря на последовавшую в 1990-е гг. реабилитацию, предубеждение к попавшим в плен в годы войны сохраняется в нашем обществе и сегодня.