Он повернулся и будто растворился среди гостей. Мы, Джеймс и я, остались вдвоём и стали постепенно продвигаться среди гостей, вперёд, навстречу белой капитанской фуражке. Джеймс счёл необходимым прояснить создавшуюся ситуацию.
- Это Скиннер. - И он кивнул в сторону в сторону белой фуражки, - капитан порта.
- Поэтому он в белой фуражке? Разве не все знают, что он капитан порта?!
Джеймс улыбнулся. - Говорят он и спит в ней. Злые языки утверждают, что эта фуражка у него гвоздём к голове прибита.
С этими словами мы и подошли к обладателю белой фуражки. Теперь можно было рассмотреть и его самого практически в упор. С первого взгляда ничего примечательного, что выдавало бы в нём «морского волка» - обычное лицо, ни квадратного подбородка, ни кустистых бровей, разве что обилие складок кожи, количеству которых позавидовал бы самый породистый шарпей. Капитан повернулся к нам, его голос прозвучал ожидаемо хрипло.
- А куда драпанул Гливс? - Сказал капитан вместо приветствия, но потом вспомнил о долге вежливости и представился. - Скиннер, капитан-порта, раньше ходил в море, а сейчас накрепко пришвартован к берегу, и хожу на приёмы.
В руках у капитана не было бокала с шампанским, поэтому вместо чоканья он сразу протянул мне свою руку. Переложив бокал из правой руки в левую, я пожал протянутую мне руку. Что могу сказать об этом рукопожатии, ощущение было таким, что я пожал металлический рельс. Не успел я подумать, как это хорошо, что капитан просто протянул мне свою руку, а не стал пожимать мою, как Джеймс счёл необходимым пояснить мне отсутствие бокала у Скиннера.
- Капитан уже давно выпил свою половину Атлантики и теперь сушит вёсла. - И Джеймс поприветствовал Скиннера просто поднятием бокала, очевидно он был в курсе об особенностях капитановой руки.
Далее последовал обмен обычным набором вопросов - «а что?», «а как?», «а надолго ли?», и, соответственно, ответов - «нет», «ну, что вы», «вот осмотрюсь». После чего, мы, откланялись. Стоило нам, говоря морским языком, «отчалить» от капитана и сделать несколько шагов, как к нам тут же пришвартовался, опять же говоря языком Скиннера, не весть откуда взявшийся, Гливс.
- Ну, что отбились от Скиннера? Он не взял вас на абордаж?
- Не взял! – Я был немного раздражён его бегством и хотел было спросить Гливса, куда это он «отчаливал», а главное, почему, но тот тараторил без умолку.
- Так ему, не всё ему пиратствовать! - И сразу, без перехода, он перескочил на другую тему. - А я здесь встретил вашего собрата по перу. Позвольте представить вам – Уилфред Уэгг, бытописатель нашей островной жизни и «бичеватель» здешних нравов!
Господин, которого мне представили, как моего «собрата по перу», очень походил на одного из трёх людей, на которого мне как-то показывал ещё в «Голове» настоящий «JG», и который всё никак не мог родить свой гениальный шедевр. Его имя, как и его произведения, были мне совершенно неизвестны. Впрочем, и сам он был какой-то незаметный.
«Бичеватель» нравов слегка потупился и тихим, но твёрдым голосом поправил Гливса.
- Не по перу, а по пишущей машинке! - Эта фраза, а главное то, как она была произнесена, красноречиво говорила об изрядном занудстве бытописателя.
- Ну, ну, будет вам! - Гливс беспечно махнул рукой. - Лучше представьте нам вашу спутницу. Ведь она тоже собрат, то есть, «сосетра», как вы сказали, по пишущей машинке. - И Гливс громко засмеялся собственной шутке.
Действительно, Уэгг был не один, рядом с ним стояла дама. довольно высокая, худощавая, и скажем так, внешне весьма продвинутого возраста. Уэгг её представил, как мисс Барпл, пишущую романы, или, как она поправила его, балующуюся писательством, и ещё как, почти, что музу нашего будущего гения.
Если наиболее приметной деталью в облике Уэгга были круглые очки с толстыми стёклами в круглой оправе, то дама была приметна, как раз отсутствием чётких линий в её внешнем виде. Художник, рисовавший её цветными карандашами, потом прошёлся по рисунку стиральной резинкой, оставив лишь размытый контур, а из всех цветов выделялись только серые тона, правда различной степени насыщенности. Словно он решил затруднить определение всего, что могло быть связанно с ней и, прежде всего, указать на её возраст. Но вот с её взглядом он ничего не смог поделать.
Если во взгляде Уэгга, направленном на меня, читался только один вопрос, как же это ты смог стать таким известным, то у мисс Барпл взгляд был совсем другим. Взгляд её, тоже серых, глаз был ясным и цепким, и им она, как Рентгеном, буквально обшарила меня всего с макушки до пят и просветила насквозь.
Следующим был местная знаменитость, доктор Эшкли, кудесник и чародей, как его мне представили, он был в сопровождении о-о-очень строгой дамы, одетой в платье очень тёмных тонов, почти чёрное, её представили, как миссис Трэвис, старшую медсестру из клиники Эшкли. Сам док, его так и хотелось назвать на американский манер, потому, что одеждой и манерами, он очень походил на доктора из статьи в одном американском журнале, рассказывающем о модном враче из Нью-Йорка, таком же сосредоточенном и немного напряжённом, но абсолютно уверенном в себе.
Затем к нам подкатил на инвалидном кресле на колёсах, мужчина в дорогом костюме и лакированных ботинках, скорее всего сшитых на заказ, точнее сказать, его подкатили, потому что кресло сзади толкал другой мужчина, одетый значительно проще первого, и, видно, бывший его лакеем. В отличие от других, которых мне представлял Гливс, этот представился сам и очень громко. – Барон Коргиус! – А я мысленно про себя добавил - исключительно наглый тип. Правая рука у него была очень приметной, она была в перчатке и на ней на два пальца, средний и безымянный, было надето особое кольцо, так называемый доппель-ринг. Я, грешным делом, подумал, что сейчас он протянет эту руку для рукопожатия, но барон руки не подал, да и мне, протягивать свою, тоже не захотелось. Тот, что толкал кресло, был плотный мужчина, среднего роста с небольшими усиками над верхней губой. Их сопровождала мисс Мэллоуин, секретарь барона, так она сама представилась, не дожидаясь представления от барона.
