Если «Норму» Сорокина я прочитал за три дня, а «Первый субботник» - за два, ибо при всей экстремальности этих текстов им нельзя отказать в увлекательности, то «Русскую красавицу» Виктора Ерофеева, тоже не самый адекватный роман, я мурыжил почти неделю. Мне казалось, что у Ерофеева и Сорокина много общего: активное использование ненормативной лексики, пристальное внимание к эротической стороне жизни человека, демонстративный отказ от морализаторства – все это делает их книги неприемлемыми для поклонников русской классики. В отличие от сорокинской литературной стратегии, предполагающей дистанцию по отношению к тексту и читателю и подчеркивающую фиктивность описываемого, у Ерофеева главная задача – приспособить достоевщину в самом ее пошлом и эпигонском изводе к реалиям позднего «совка».
Непереносимая вульгарная интонация внутреннего монолога главной героини, который и составляет основное содержание «Русской красавицы», пронизывает весь текст романа. Разгульная богемная московская жизнь с пьянками и беспорядочным сексом (в том числе и однополым: главная героиня – бисексуалка), являющаяся материалом книги, должна, видимо, по мысли Ерофеева, вписать рассказываемую им историю в европейский эстетский контекст. Вдохновляясь последним эпизодом «Улисса» (монологом новоявленной Пенелопы – Молли Блум), Ерофеев стремится создать образ не много не мало советской Грушеньки или Настасьи Филипповны средствами модернисткой прозы.
В начале романа сложные синтаксические конструкции автора с нешаблонными метафорическими ответвлениями заставляли вспомнить прозу Набокова, прежде всего «Аду», но впоследствии текст стремительно вульгаризируется за счет мата и цинично поданной эротики. Если у Сорокина мат и рискованные описания – изнанка литературной нормы, ее бессознательное, то у Ерофеева роскошь метафор соседствует с пошлостью в пределах одной страницы. Видимо, прозаик пытается уравнять в правах нормальное и аномальное, разрушив эстетический канон. Еще одно отличие «Русской красавицы» от сорокинской прозы в том, что ерофеевский текст более традиционен по структуре и драматургии: здесь есть сюжет, развитие действия, кульминация, развязка, его цели – дать полнокровный характер по крайней мере главной героини, его не интересует лишь литературные игры.
Почему Ирина Тараканова вызывает у автора столь плохо скрываемое восхищение, ведь ее интеллектуальный уровень явно не ахти, плюс ко всему она весьма конформна в жизни? Автора привлекало в его литературной авантюре – написать роман от лица женщины, будучи мужчиной, прежде всего делая акцент на сексуальности, раскрепощенности героини, несоветскости ее образа жизни. Справедливости ради стоит заметить, что богемная жизнь в СССР 1980-х, как ее описывает Ерофеев, явно недурна по европейским меркам: советские артисты, партийные деятели и круг их общения живут на широкую ногу. Как и в «Ожоге» Аксенова (еще одним наряду с «Улиссом» и Достоевским вдохновителем ерофеевского романа), в «Русской красавице» показано, что сексуальная революция совершилась не только на Западе.
Ерофеев, правда, в меньшей степени чем Аксенов, стремится шокировать своих самиздатовских и западных читателей: собственно, эротических описаний в «Русской красавице» почти нет, зато есть сексуализированная речь, унавоженная матом и вульгаризмами. Даже сама сцена «самозаклания» Ирины и последующий контакт с потусторонним, который должен был бы возвести книгу в высокий ранг почти мамлеевской по масштабу мистики, поданы как-то пошловато, без всякой подобающей этому жути. Ерофеев – мастер создания чернушных финалов, напрочь лишенных катарсиса (вспомним «Жизнь с идиотом»), мастер сгущения тьмы, но парадоксально то, что в отличие от Сорокина и тем более Мамлеева он не умеет пугать читателя.
Все эти ресторанчики с пьянками, цыганами и разгулом – видимо, попытка запечатлеть русскую душу со всеми ее крайностями. И дело не в том, что, внешне копируя похождения страстных героев Достоевского, Ерофеев делает своих персонажей мелкими и ничтожными, лишенными масштаба Ставрогина, Дмитрия Карамазова и Свидригайлова, сама интонация рассказа, внутреннего монолога Ирины делает ее одноклеточной, мыслящей «ниже пояса», а не всем телом. Бунт героев Достоевского против Бога и мироздания – это восстание телесности во всей полноте вытесненных моралью бессознательных желаний, это трагедия тупика жизни по страстям. Потому для Достоевского так важно дать нравственный противовес злу, которое он описывает, без этого противовеса его проза потеряла бы в объеме и глубине.
Однако, Ерофеев этого не понимает, искренне считая себя феноменологом человеческого зла, продолжателем дела Достоевского, не осознавая, насколько его антропология одномерна в сравнении с антропософией автора «Идиота». Вы удивитесь, почему моя сложносоставная интерпретация книг раннего Сорокина, даже некоторая комплементарность в отношении к ним, в случае Ерофеева оборачивается почти упреком в аморальности, цинизме и вульгарности? Значит одного разрушителя устоев мы хвалим, а другого ругаем? На самом деле, я не хвалю Сорокина, но пытаюсь понять внутреннюю логику его творчества, подчеркнутая фиктивность которого вызывает у меня больше сочувствия, чем внедрение неприемлемых литературных приемов в психологическую прозу, как это делает Ерофеев.
В любом случае «Русская красавица» - в эстетическом отношении явление гораздо меньшего формата, чем концептуальная проза Сорокина 1980-х, в которой есть все, только не пошлый примитив объяснения женского поведения посредством гениталий. Если бы я был феминисткой, но без идеологической близорукости и догматизма, чего полно на современном Западе, то есть внимательно анализируя проблемы отношений полов, то я бы увидел в «Русской красавице» сексизма не меньше, чем в массовом искусстве СССР сталинского периода. Однако, исследователи феминистской ориентации до сих пор воспринимают «Русскую красавицу» как портрет жертвы мужского авторитаризм и патриархата. Такая недальновидность при всей одноклеточности Ирины Таракановой и всего романа в целом не может не удручать.