— Май холодный — год голодный, — такой неутешительный народный прогноз выдал таксист, с которым Юля добиралась в деревню. Действительно, весна выдалась затяжная, нудная, всю душу вытянула: когда, наконец, придёт тепло? И вот макушка лета — июль, пекло.
Вчера на летучке заведующий отделом писем тоже блеснул знанием русского фольклора:
— В Тулу со своим самоваром не ездят.
Самовар — это Юля. Дружная мужская часть редакционного коллектива поехала освещать фестиваль песенного творчества. Мероприятие проводилось с пятницы по воскресенье в загородном отеле на берегу живописного пруда. Ожидались высокие гости, артисты, интересные женщины. Действительно, Юля абсолютно лишняя на этой выставке самоваров.
Чтобы коллега не обиделась, её командировали в не менее живописное местечко, в деревню на краю области. Почётная однодневная ссылка для корреспондента, провалившего плановый материал в номер. Юля не нашла ответ на вопросы — их задали в прямом эфире неравнодушные слушатели (пенсионеры с массой свободного времени и большим шилом в заднице).
Вопросы такие: почему не видно пасущихся коров? Почему поля зарастают травой в рост человека? Нельзя ли её косить и продавать рулонами в южные засушливые районы? Почему на тех полях не растить овец и баранов?
Юля позвонила знакомой чиновнице, бывшей агрономше. Знакомая, узнав о теме разговора сначала заюлила, потом вообще перестала брать трубку. Предательница.
Как все чиновники, она панически, до обморока боялась иметь дело с газетой. Напишут не то — вылетишь из кресла пробкой. Вертикаль, как шампур, как вертел, пронзила, нанизала слуг народа снизу доверху. Те послушно вертелись, шипели, потрескивали, попискивали, румянились и сочились вытопленным сальцем, как барашки.
Совершенно безобидные вопросы — и вот пожалуйста. Как прикажете работать в информационном вакууме?! Эх, было времечко «зелёных лужаек у Белого дома»! Чиновников вытаскивали за ушко да на солнышко, забрасывали острыми вопросами — ой, ой. Они переминались, ёрзали, тосковали и в эту минуту больше всего желали бы оказаться где-нибудь на Северном полюсе. Или, на худой конец, нырнуть под стол.
Юля разузнала о заведующей фермы в богом забытой деревне, куда её посылали. Бойкая пенсионерка, давно отошла от дел и не боится пыльного мешка за каждым углом. Заведующую звали не какой-нибудь Нюрой или Глашей, а свежим, талым весенним именем Апрелина. Как выяснилось, имя дочке дала мама, тоже доярка, в честь умницы, любимицы и кормилицы коровушки.
Юля работала в мужском коллективе, по жизни общалась преимущественно с мужчинами. Опыт научил, что дружить с женщинами и не испачкаться — абсолютно нереальная задача. Непременно втащат в шепотки, хихиканье, сплетни, в разборки, в дружбу всех против всех. Однако нужно было понравиться собеседнице. Поэтому, отправляясь в командировку, Юля временно засунула свои принципы куда подальше.
***
Деревня по-северному, нелюдимо и диковато разбросана на крутом берегу реки. Высоко вырубленные мелкие окна в избах — как бойницы.
Огород у заведующей фермы почти с гектар, по-деревенски не ухоженный. Изба чистая, прохладная и темноватая. Над столом в углу висела чёрная обугленная, треснутая пополам доска. Юля присмотрелась — старинная икона. Угол опутывала дешёвая китайская гирлянда. Красные, зелёные, жёлтые и синие огоньки плавно загорались и тихо гасли один за другим. Похоже на лампадки. Красиво. Апрелина резала хлеб, мотнула лохматой головой:
— С позапрошлого Нового Года не снимаю. Покойная бабушка радовалась, как ребёнок: будто в церкви, говорит. Пускай, электричества мало потребляют… Кормить-то вас особо нечем, одна живу, кусочничаю, с хлебом чай швыркаю. Муж был — с ним было как в ресторане, ага. Трижды в день горячее, в обед мясной суп, густой — чтоб ложка стояла. Холодильник звал Бермудским треугольником: что ни положи — всё исчезнет. (Непонятно: вспоминала не то с осуждением, не то с сожалением). Теперь хоть вовсе отключай. Кусок сыра болтается тоже чуть не с позапрошлого года. Шучу, в привозном ларьке на днях брала, кушайте.
Видно было, что в её душе ещё не перегорело, страсти по мужу не улеглись. Дымящуюся жёлтую картошку для пюре толкла ожесточённо, яростно. Метко, с грохотом запустила толкушкой в раковину, сопроводив грозным обещанием:
— Прям размазала бы гада по стенке, как это пюре. Когда огород полю от сорняка, тоже перед глазами он. У, так и выдрала бы с корнем. Бельё жамкаю, пол драю, опять включаю злость на него — всё сверкает! Зато сердце отпустит, выдохну и весь день потом хожу улыбаюсь.
В доказательство Апрелина по-детски, до ушей улыбнулась и показала щербину как у ранней Пугачёвой. Ходила заведующая по избе — щёки тряслись. На могучих плечах тесное платьишко грозило треснуть по швам.
***
— Почему коров не видно, спрашиваете? Да осталось раз-два и обчёлся. И те по фермам заперты. Коровий Освенцим. На улице солнышко, ветерок обдувает, благодать, молодая травка… А они, матушки, цепями прикованы. Вот таковские времена. Муж говорил: не такие, а таковские… Война фермам объявлена: пукают они, коровы-то. Атмосферу портят.
— Так это правда про газ метан? Я думала, анекдот.
— Это вас нужно спросить, ваша печаль. А мы люди маленькие, живём хохочем, и помрём с хохотом. Вот скажи, зачем природу через колено ломать? Веками разумно устроено: корова траву пожевала, воды из речки попила, погуляла, опросталась, поле удобрила, сладкого молока дала. Два пастуха на сто голов. Нынче куча народа и техники обслуживают: траву скоси, нагрузи, привези, разгрузи, в кормушки вилами натаскай — транспортёр сломался. Воды в поилки накачай, навоз утилизируй как отход четвёртого класса опасности…
— Шутите?! А я маленькая с бабушкой за коровьими лепёшками ходила. Придём на поле — народу с мешками! — Юля вспомнила, как соревновалась наперегонки со стариком татарином — кто больше наберёт кизяка. — Вы хоть дачникам давайте — навоз у них на вес золота.
Апрелина вытаращила зелёные глаза:
— Дачникам?! Чтобы мильённый штраф на нас наложили?! Вот чья больная голова до такого додумалась?
— Не знаю. МВФ, ВТО, ВОЗ — три буквы, которые в приличном обществе не произносят? Экологи, климатологи? — замялась Юля. Действительно, дурдом и полнейший идиотизм. Ей было неудобно: приехала поднимать тему и не подготовилась. — Одним словом, с запада повеяло.
— Ну дак чем ещё оттуда повеет. А наши клоуны и рады. Чего путного в жизнь не дождёшься, а гадость какую — это они мигом… А коровьи лепёхи-то у нас собирают. Знаешь зачем? Для шоу. Конкурс объявили на метание лепёх, кто дальше. «Весёлый коровяк» называется.
— Да ладно?!
— Святой истинный крест! — Апрелина истово перекрестилась. — Говорю же: не жизнь — комедия.
Видно было, что для неё тема близкая, больная, она вся раскраснелась. А крупитчатые веснушки на лице и руках, наоборот, побледнели.
— Когда уже над крестьянами изгаляться перестанете? Раньше обкомы эти: укрупнения-разукрупнения, то колхоз создай, то колхоз распусти. То в мёрзлую землю по плану хлеб сей, то ещё какую холеру. Нынче эта ваша ВОЗ и есть мировой обком, всеми государствами командует. А те взяли под козырёк: чего изволите? — тут она ввернула жгучее словцо.
Даже у Юльки, привыкшей к мужским коллективам, раскрылся рот. А Апрелина с невинным видом хлопнула толстыми, длиннющими белобрысыми ресницами.
— Ну и ресницы у тебя, прямо очевидное-невероятное. Такая красота пропадает, только накрасить их, — Юлька полезла в косметичку. — Сейчас мы из тебя модель сделаем.
Апрелина согласно кивнула:
— Ага, женщины смеются — коровьи, говорят. Бурёнка из Маслёнкина. Матенка тоже удивлялась: «Корова не только имя тебе дала, Апрелинушка, а и ресницы».
***
— Глаза прищурь… — командовала Юлька. — Ну ладно, молоко невыгодно — пальму пьём. Барашков-то чего не разводите? Мы ехали в траве — машины не видать. Джунгли.
Апрелина послушно подставляла под щёточку ресницы, пухлую губу прикусила, старалась не моргать, даже не дышала.
— Ага. Через месяц эти джунгли превратятся в сухую стену. Народная забава «А ну-ка подожги». В прошлом году пал раздуло — ещё чуток, как Хатынь бы заполыхали. Сухая трава вокруг деревень — та ещё растопка.
— Головой не верти… Ладно, вернёмся к нашим баранам. Неприхотливые, не то что траву — колючки, всякую дрянь едят. Холода не боятся. На Кавказе испокон веку пасут стада — склонов гор не видно. Шерсть дают. Мясо отличное, вчера на лужке паслось. Уж получше, чем водянистая свинина на прилавках. А ещё вот эта резиновая не то говядина, не то кенгурятина из пайка «Буря в пустыне»…
Апрелина отвела Юлькину руку с кисточкой. Всмотрелась в зеркало, испугалась:
— Проститутка проституткой. Наштукатурила, не проморгаюсь. Айда по деревне пройдём, чо старухи насчёт моего грима скажут… А барашки, охо-хо. Полсотни овец погоды не сделают, штучный товар. Тут числом надо брать — а хорошие породы дорогие. Для них овчарни тёплые надо строить — ягняток принимать… А деньги откуда?
***
Заброшенные избы было видно сразу: вокруг них разрослись деревья, бурьян. Посреди улицы в травке пробивались едва видные колеи. По таким Юля бегала босиком в детстве.
— Сними, сними туфли, — поощрила Апрелина и сама скинула босоножки с розовых широконьких ступней. — Не в городе, на битое стекло не напоремся… Про овечью шерсть насмешила — куда её, одна морока. Турецкий трикотаж оптом копейки стоит. Камвольный комбинат был в области — закрыли.
Припомнила:
— Тут один валенки взялся валять. Город их не шибко берёт, реагенты за зиму валенки в чачу растворяют. Разве вместо сувениров: узорные, в стразиках, в аппликациях, на каблучках. Негров на экскурсию привозили — галдят, весь автобус валенками забили. В Африке самое то. Главный у них, чернее чёрта, глазищи как облупленные крутые яйца. Телефон выпросил, звонил уже раза четыре, замуж зовёт. Ихний король, говорит… Думаешь, врёт?
— У них в Африке три овцы и пять жён — уже король, — Юле стало обидно, если вдруг Апрелина уедет в какое-нибудь Зимбабве. Да сколько можно такими Апрелинами и вообще страной разбрасываться?!
— Жалко, — вздохнула та. — Представляешь, моему муженьку говорят: «Твоя-то Прелька за короля замуж выскочила и укатила». У него рожа так и вытянется! — и зашлась от смеха.
Шли, бороздили босыми ногами тёплый песок, он щекотал, струился между пальцами. Апрелина погрустнела:
— У нас тут одна за ягодами пошла — в овраге наткнулась на полсотни дохлых телят. Сообщила куда надо, шум подняли. А после изобразили великое удивление, отреклись: дескать, не было никаких телят. Примстилось заполошной бабе. Нету тела — нету дела. А будет слухи распространять — применим статью о клевете. Вот таковские дела, дожили.
Ещё подумала и вспомнила:
— Вот тоже весной было дело. Из снега вытаяла корова в двух шагах от фермы. Что, как, почему, скотник в стельку был?! В министерстве усомнились: дескать, подбросили, иначе почему корова стояла? Да ведь коровы и лошади не человеки, замерзают стоя! Тоже мне, головы учёные — яблоки мочёные!
Даже далёкая от сельского хозяйства Юлька знала об этом. Со школы на всю жизнь запомнился жалостливый кусочек толстовского рассказа: «Мухортый стоял по брюхо в снегу. Стоял весь белый, прижав мёртвую голову…». Стоял!
«Хорошо, что знакомая чиновница испугалась встречи, — думала Юлька. — С ней бы потрещали тыр-пыр о ерунде, барашках и травке — получилось бы лубочное интервью. А в народ пойдёшь — чего ни услышишь».
***
За забором на грядке шевелился цветастый ситцевый горбик. Горбик выпрямился и превратился в древнюю старуху, лик чёрный и в трещинках как на Апрелинининой иконе. Запёкся на солнце так, что лишь молочно светятся белки глаз. Ещё одна негра.
— Бабуш, — неожиданно звонким девичьим голосом крикнула Апрелина. — Мотри, голову напекёт! Солнечный удар не схлопочи! Вон в Москве, грят, для пенсионерок комнаты прохлады на каждом шагу устроили. Утомятся под зонтиком гулять — пожалуйте на кушетку под вентилятор. Фонтанчики, бесплатная минералка со льдом, мороженое крем-брюле, фельдшеры дежурят.
— Айда-ко ври! — рассердилась старуха. Из-под коричневой морщинистой ладошки всматривалась: — Прелька, ты глаза, што ле, намазюкала? Потекёт ведь на солнце. А кто с тобой, никак студенка приехала старину собирать?
Тощенькую плоскую Юльку вечно принимали за девчонку. Сзади пионерка — спереди пенсионерка.
***
За деревней попутный грузовик обдал их красной пушистой пылью — отскочили, зажали глаза и носы. Машина была полна пахучей сочной зелёнкой с верхом, даже чуть набекрень. Не успели прокашляться и отдышаться — навстречу лихо промчалась такая же пустая. Снова накрыла густая туча коричневой пыли. За рулём паренёк в модных солнцезащитных очках заулыбался, рукой сделал «чао». Апрелина погрозила кулаком: «Чава-какава выискался! Видят ведь, дамы идут, можно и газ сбросить».
У реки тарахтел трактор погрузчик. Работали споро, весело. Машины, полные и порожняком, проносились к ферме и обратно, будто играли в салки. Юлька и Апрелина как тёмной пудрой напудрились, глаза и зубы сверкали перламутром. Африканский королёк от такой двойной красоты обалдел бы.
— Запылили, черти. Айда к речке ополоснёмся. Это Женька с Димкой план перевыполняют. Последние недели работают, ишь, играют как щенята. Уйдут — — прям не знаю, кто шофёрить будет. Два пацана на три деревни оставались.
— Уйдут — куда?
— На фронт. Хоть бы отсрочку давали деревенским. Или вот что — комбайнёр или тракторист — освобождён, поднимай сельское хозяйство, корми народ хлебом. Вон, в городах ваших, — с неприязнью обронила Апрелина, — в барах этих ночных… Глисты в обмороке, в пиджаках с бабочками. Или в конторах сидят бумажки перебирают. Их призывайте. Нет, последних кормильцев из деревни начисто подметают.
Всё правда. Только сегодня утром Юлька забегала в такую «контору». КПП, вертушка, вооружённая охрана. Матёрые кабанчики в камуфляже уткнулись в мониторы, стучат по клавишам, с суровым военным видом пропуска выписывают. Только маникюра на ноготочках не хватает. А тонкошеие мальчишки воюют…
И вообще, надо в своей избе порядок наводить, а не в чужой.
***
Навстречу быстрой, очень деловой, слегка подволакивающей походкой шагал мужик. Был он, несмотря на жару, в литых сапогах, с увесистой железякой на плече. На рубашке, на широкой груди темнели пятна от пота. Апрелина вдруг подобралась, заговорила неестественно громко. На «здрасте» не ответила. Взяла под ручку Юльку и совсем уж фальшиво, с повизгиванием начала хохотать. Юлька с удивлением наблюдала за её метаморфозой.
— Прель, айда-ко на минуту, сказать чо надо!
— Счас, бежим и падаем. Тебе надо, ты и топай своими сапожищами.
— Всё такая же, как корова бодливая. Худо мать тебя обротала.
Мужик бросил железяку, спокойно, крепко, хозяйски ухватил Апрелину за руку и отвёл в сторону. Что-то они там переговорили, он подобрал железяку и пошёл своей дорогой. Обернулся и крикнул:
— Преля, а тебе идёт!… С ресничками красивше, вылитая артистка!
— Явился — не запылился. Бывший мой, — небрежно бросила Апрелина. — Ряженый-суженый, на голову контуженный. Скучаю, грит, ужас, давай обратно сойдёмся. Счас, бежим и падаем.
А сама раскраснелась как маков цвет. Счастливо сияя глазами, сообщила:
— Матерится, жуть!
— На тебя?!
— Да не. У людей страда, а в райцентре солярку почём зря жгут. Лучших трактористов из бригады выдернули, с полей технику согнали — тракторный биатлон у них. Нашли время. Бульдозерами мячик будут катать. Начальство, артисты, телевизионщики понаехали. Никак в бирюльки не наиграются.
***
— А работники нынче ой как нужны, каждая пара рук на вес золота… Хлеба много ждём, — задумчиво говорила Апрелина. — Май дождливый был, а майские дожди — золотые. Вон озимые поднялись — чистый изумруд.
Юлька вспомнила утро, таксиста:
— А как же пословица: май холодный — год голодный?
— Не, у нас говорят: май холодный — год плодородный. Вон и автобус. Ну, бывай, подруга. Приезжай в гости! И это… тушь и кисточку для глаз привези. И крем от веснушек, ладно?