Хороших дней, здравствуйте. Моё имя Франц, и я живу в прекрасной стране. У нас много трудолюбивых людей, у нас есть традиции, мы умеем дружить, и у нас есть прекрасная армия.
Случай, о котором я собираюсь вам рассказать, произошёл со мной в далёком 1920 году, но я всё помню до мельчайших подробностей, словно это произошло вчера.
Стоял жаркий август. Я гулял в своём дворе.
Вдруг я увидел парня, лет двенадцать, наверно ему, или четырнадцать. А на нём майка надета: с тем самым символом.
Идёт парень по улице, слоняется – каникулы, всё такое. А жара стоит дикая. Сел на соседнюю скамейку, отдувается, бормочет что-то сам с собой.
Майка его не давала мне покоя. Ну, в самом деле, нельзя же так подставляться! Так и хотелось сказать ему: «Эй, парень, зачем так позоришься? Ты не понимаешь? Эти разлапистые знаки у тебя на груди – они ничего хорошего не несут. И к нашей армии они никакого отношения не имеют. Ты ведь, наверно, думаешь: Слава нашим воинам! Но у нашей армии совсем другие символы. Наша доблестная армия не имеет никакого отношения к каракулям, которые у тебя сейчас на майке. Какие-то нехорошие люди обманули тебя или зло посмеялись. Может, у тебя кто-то на фронте? Может, отец или брат? Не нужно их так позорить».
Вот такую речь я приготовил, длинную, как все такие речи в голове, задним числом или перед сном, которые никто не услышит. А скажешь вслух кому-то, то ничего кроме жалости и неловкости в ответ не получишь. И я тогда ничего не сказал тому мальчишке.
В конце концов, он ребёнок, а мне сороковник, что я могу ему советовать? У меня ведь даже своих детей нет.
Вспомнил я этот случай, причём отчетливо вспомнил, спустя четырнадцать лет. Когда снова увидел этого пацана, уже повзрослевшего. И снова в тех же символах – только на этот раз он был не один, а их были миллионы, и он возглавлял их. И не было уже никакого трудолюбивого и честного народа, и рухнули все устои вместе с родительским воспитанием, и даже армии не стало. А стала только война, война, война… И он вёл на войну, как водится. И паук у них на рукавах и стягах плёл паутину на весь мир.
Что бы я не помнил всего! Но такова особенность моей памяти – я всё помню. И прошло достаточно лет, чтобы я всё понял.
Скажи я ему тогда всё, что вертелось у меня в голове, объясни, разъясни, растолкуй, да просто зарони сомнение – кто знает, что бы было? Сорвал он с себя эту майку с ненавистным символом, втоптал в пыль, порвал, как все мальчишки, и забыл, как все дети, как кошмарный сон?
Я смолчал, потому что было неудобно, потому что ребёнок чужой, у него есть свои родители, потому что не всё ещё так ясно. Потому что август, потому что жаркое лето…
А теперь, в тридцать третьем, ему всё ясно, а мне до него, на трибуне, уже не докричаться никак. И мы пойдём куда-то вместе, может, на смерть, может, на подлость. И он будет говорить, а я буду молча шагать и слушать.
Пока мы оба не придём.
