Ангелия Иванна – женщина выдающаяся. Другого слова и не придёт на ум, когда увидишь её впервые. Да и после, присмотревшись, понимаешь – выдающаяся! Величественная, монументальная, при взгляде на неё вспоминаются эпохальные советские стройки, торжественные марши и ВДНХ почему-то.
И если вам довёдется с ней встретиться, то вначале вы отметите эту общую монументальность и стать, и прямую крепкую спину. А после вы будете смущённо отводить глаза, а глаза ваши упорно будут возвращаться к некоторым особенно выдающимся деталям. И бегать будут у вас глаза, потому что не будете знать, куда смотреть. На высокую скалоподобную грудь, которой сама Ангелия Ивановна нисколько не смущается, или на исполинский нос – на удивление красивый нос, хотя и очень выдающийся! Будто скульптор сделал сначала несколько резких движений, формируя саму идею, а после с ловкостью и скрупулёзностью хирурга вырезал скальпелем трепетные ноздри.
Если вам и после посчастливиться наблюдать за этой выдающейся женщиной, вы сможете рассмотреть уже и другие детали. Удивительной красоты брови, густые, будто присыпанные четверговой солью волосы.
А голос! До чего сильный, мощный, глубокий и низкий голос.
И хотя пенсионный статус этой дамы кажется очевидным, а внуки подтверждают зрелый возраст, но назвать её бабушкой или старухой невозможно.
Всё в Ангелии Ивановне будет вас удивлять. Но ещё более вас удивит муж Ангелии Ивановны!
Что Пётр Алексеевич не мог остаться равнодушным к такому богатству, которое представляла собой Ангелия Ивановна, совершенно неудивительно. Одной груди, возвышающейся, как скала над морем, над остальным телом, достаточно, чтобы Петр Алексеевич, да и многие другие мужчины потеряли бы дар речи.
И вы бы смотрели удивлённо и не понимали совершенно, как могло так случиться, что эта монументальная женщина взяла, да и выбрала Петра Алексеевича, чтобы прожить с ним жизнь. И хотя Ангелия Ивановна высока, однако не настолько, чтобы вы смотрели на неё снизу вверх. А Пётр Алексеевич – почти на голову жены ниже. И ничего выдающегося в Петре Алексеевиче вы, как ни будете стараться, не обнаружите.
Росточек едва дотянет до среднего. Круглая лысина, хотя она у многих мужчин его возраста бывает куда более приметной. Неизменные очки, которые Пётр Алексеевич снимает с носа и, смущаясь, тщательно и долго трёт всегда новеньким чистым и отглаженным платком. И делает он так всякий раз, когда волнуется или смущён, или рассказывает что-то.
Под футболкой ли, рубашкой ли уверенно проглядывается округлый силуэт пузика. И снова вы решите, что и это не тянет на что-либо заметное. Видали и не такие необъятные формы.
И изумляться вы будете каждый раз, наблюдая эту пару. А, может, даже и смеяться приглушённо, чтобы вас не услышали.
Скажем, завидев Ангелию Ивановну на их участке, где плодовые деревья плодоносят даже в самый неурожайный год.
«Петенька! Душа моя!», – зовёт своим богатым голосом Ангелия Ивановна: «Ты посмотри, как у яблони ветка перегнулась! Неси рогатину, голубчик!».
И в каком бы месте большого дома или огромного участка не находился бы Пётр Алексеевич, он мгновенно окажется рядом с супругой, станет помогать и приговаривать: «Так хорошо, Гелюшка?».
Гелюшка величественно кивает, а спустя непродолжительное время уже снова зовёт «голубчика Петеньку» – поправить шланг, например.
А если вы вдруг решите, несмотря на законный выходной, подняться с утра пораньше и пойти на службу, то нет-нет, да и отвлечётесь от молитвы, чтобы бросить взгляд на пару. Ангелия Ивановна – в нарядном сарафане в пол. В ажурном, специальном, чтобы в храм ходить, платке. Возвышается слегка над всеми, выше – только батюшка. Смотрит, не отрываясь, на иконы. Медленно, вдумчиво совершает крестное знамение, низко, до самого дощатого пола совершает поклон.
А подле неё, не отступая ни на шаг, Пётр Алексеевич. То вздохнёт, то рукой непроизвольно к очкам потянется, но одёрнет себя, быстро, стремительно, размашисто перекрестится. И смотрит он одинаково счастливо и восторженно, будто открылось ему что-то истинное, и на иконы, и ровно так же – на свою жену, и снова вздыхает, улыбается.
И, возможно, однажды любопытство ваше станет настолько сильным, что, смущаясь и не зная толком, как расспросить, вы затеете разговор. Издалека.
– Ангелия Ивановна, какое имя у вас красивое. Это в честь кого-то так назвали? Необычно, – смутитесь, стушуетесь перед её внимательным взглядом.
Она помолчит, потом скажет:
– Мамоньке моей блажь такая пришла, – вздохнёт и продолжит, задирая в изумлении вверх брови, – я родилась, говорят, чистый ангел. Даже волосики были беленькие.
И так и застынет с недоумевающим лицом.
Волосы очень быстро потемнели, да и характером девочка с самого своего рождения отличалась совсем не ангельским.
И посмотрит снова на вас так, будто сомневается, стоит ли вам рассказывать, а потом расскажет.
Геля родилась первой. И вся пошла в отца. Огромного, темноволосого, не похожего ни на кого из местных мужчину. Чего только не выдумывали про него соседи. Да и не только соседи. Хоть и называлось их местечко «городом», а суть одна – большая деревня. И перед домами, что частными, что квартирными – сажали целые огороды. И никак соседи в толк взять не могли, кто родом Гелин отец. Вроде и не цыганва, но и на русского не похож. Отец понятия не имел, отчего такая у них порода.
А потом мать сразу двух девочек родила, меньше года разницы. И вся с головой ушла в младших, а отец был без ума от старшей, Гели. И баловал, конечно. Правду сказать, Геля хоть и отличалась непомерной гордостью и упрямством, но хлопот от неё родителям не было. Училась на одни пятёрки, особенно успевала в точных науках. И в техникум поступила не швейный или поварской, а в товарно-промышленный! На курсе была одна девица среди парней. Вообще-то, у Гели мечта совсем другая была. Не промышленная. В торговлю она мечтала попасть. Когда кому-то из их знакомых доводилось попасть в Москву, то полгорода собирали заказы, а потом все полгорода слушали рассказы. И особенно про магазины. Про платья и ткани, про игрушки, про продукты. Геля всегда слушала, замерев и открыв рот. Вот бы стоять такой красивой девушкой, как рассказывают, за прилавком магазина, который на дворец похож. И продавать невероятной красоты вещи!
– От парней отбою не было, – станет дальше рассказывать Ангелия Ивановна вам, если вы, конечно, удостоитесь такого расположения.
А руки её тем временем ловко будут чистить яблоки, например. Или сливу. А вы будете улыбаться, потому что подумаете: сколько женщин, которым перевалило уже за пятьдесят, не рассказывают, что за ними «такие парни увивались!». Особенно, если настоящий их избранник не отличается ничем выдающимся. Ни внешностью, ни характером, ни достижениями.
– А я гордая была, – будет улыбаться Ангелия Ивановна, – куда им до меня, – и хмыкнет, и головой завертит, мол, надо же.
И тут, если удача снова будет на вашей стороне, можно успеть спросить быстро:
– А Пётр Алексеевич? Вы с ним тоже в техникуме познакомились?
И она будет смотреть насмешливо. А потом спросит:
– Любопытно? – усмехнётся, добавит: – Да не тебе одной на нас смотреть любопытно. А иным и завидно.
И вот тут совсем уж вам повезёт. Она будет ставить тяжёлый, отливающий медью таз. Засыпать туда чищенные яблоки. Или сливы. И хмурить свою бровь, и шевелить губами, насыпая из бумажного пакета сахар-песок поверх яблок.
Потому что потом Ангелия Ивановна нальёт в огромную, под стать ей, великанскую даже чашку компот и поставит перед вами. И с блюда, на котором остывали румяные булки, щедро сдобренные слоями мака, снимет аккуратно белоснежную тканую салфетку. И кивнёт:
– Расскажу. Только вот ты мне скажи.
Ангелия Ивановна нахмурит брови сурово, будет смотреть в глаза, и скульптурно очерченные ноздри её будут трепетать, как у породистой кобылы.
– Скажи мне сперва, тебе самой любовь ведома?
И вы застынете с надкусанной булкой. Может, мол, и ведома, – пожмёте плечом. Хотя кто её разберёт, – разведёте руками. Где любовь, где страсть, а где привычка уже такая.
– Столько всего про любовь надумали, что теперь и не разобрать людям, что любовь, а что – так, болтовня пу стая. Я однажды так любила, что света белого не видела. Вот будто и впрямь в глазах всегда темно, а только на него смотришь – он один свет и есть.
И, возможно, вы, так и застынете, потому что представить Петра Алексеевича источающим свет и вызывающим такую страсть – никак невозможно.
И замрёте, и даже про булки забудете, стараясь ничего не пропустить.
Так заворожит вас эта выдающаяся женщина.
– Я после техникума вернулась в родной городок. У нас там после войны ещё небольшой цех остался. На нём мы и держались. И я туда попала работать. Активная была, аж жуть. И с работой управлялась, и выбивала средства на всякие праздники, активистка, одно слово.
Парни не только в техникуме, но на предприятии не могли не выделять Гелю. Конечно, вились вокруг черноволосой темноокой статной красавицы. Считали гордячкой. Геля ни на одного кавалера и взгляда не бросила. Ждала и мечтала о том, кто будет и умён, и образован, и красив, и воспитан. Словом – ей под стать.
– А его нам из Москвы прислали. Город аж гудел. Москвичи-то к нам нечасто приезжали. Всё какие-то местные шишки. А тут – целый московский чин. Больше придумали, конечно.
Чин приехал не то с проверкой, не то с нововведениями. Стали поговаривать: то ли закрывать будут цех, то ли, наоборот, расширять.
А Геля влюбилась без памяти. Красавец, будто только сошёл с киноэкрана. Куда там местным парням до такого! И комплименты такие говорил. И вёл себя совсем как взрослый, хотя был довольно молод.
– Он мне и про Москву пел, что, мол, заберу с собой. И что я камень драгоценный в этом окружении. Ну я дура дурой, всё к его ногам.
Геля уже планировала свою жизнь в Москве. Волновалась, прикидывала, как бы пошить чего-нибудь себе, чтобы хоть с поезда было нестыдно сойти в столице.
– А потом его арестовали! – будет рассказывать, не глядя на вас, Ангелия Ивановна.
И к ним домой тоже пришли и сказали – никуда из города не уезжать. Геле не уезжать. Потому что речь шла о хищении.
А спустя несколько дней в кабинете следователя рассказывал ей равнодушный незнакомый человек, что на неё «показали» и он, который был светом и любовью, и директор цеха, Максим Палыч. И что-то про деньги, документы. И что кавалер, в том числе, указал на непристойное Гелино поведение и соблазнение его, человека семейного. И такое рассказывал, что у Гели никак это в голове не могло уложиться.
А потом привели его, и Геля потеряла сознание.
Спустя несколько дней Геля перестала метаться в жару, сознание возвращалось, а хотелось, чтобы оно не вернулось никогда. Она слушала разговоры, пересказываемые жадно соседками по палате, медсёстрами и санитарками. Про неё, непристойную Гелю. Про то, что теперь Гелю посадят.
А потом пришла мать. Она не кричала, не плакала. Наклонившись к самому уху дочери, зло, с шипением и свистом сказала, что Геля им больше не дочь. И что отец по милости Гели слёг с ударом и, Бог знает, оправится ли. И что Геля навлекла позор на всю семью и невинных сестёр.
Ангелия Ивановна будет говорить об этом всём спокойно, но у вас, возможно, будет сухо во рту. И тогда она встанет и нальёт ещё компоту, и, сцепив перед собой руки, будет смотреть куда-то за ваше ухо и мысленно возвращаться в прошлое.
– Я из больницы вышла – куда идти? Ноябрь. Холод страшный. Ветер. Смотрю, – всплеснёт руками Ангелия Ивановна, – Петя стоит. Пальтишко такое… куцее, очки эти круглые. Стоит, прыгает с ноги на ногу. Худющий, как жердь. Вот вылитый студент революционный из кино.
И вы будете силиться представить себе Петра Алексеевича тем студентом революционным, и распахивать глаза, и качать головой в изумлении.
– А я мимо него пошла, куда глаза глядят. Иду и думаю: застыла речка или не застыла? Куда мне? Только в омут с головой. А Петя идёт вот так, – покажет Ангелия Ивановна, – чуть в сторонке, ёжится весь. Так и дошли до реки.
И так будет рассказывать это Ангелия Ивановна, что как будто вы всё увидите своими глазами.
Похудевшую черноокую девушку с выбившимися из-под платка волосами, страшную, черную реку, сверху будто покрытую тягучей серебристой ртутью. И Петю, в очках, с ужасом смотрящего на девушку.
«Гель», – зовёт тихонько Петя, а она не слышит: «Гель, ты что задумала, а?».
«Уйди», – тусклым безжизненным голосом, как будто говорит в себя, а не вслух, отвечает девушка. И громче: «Уйди!».
А потом кричит: «Уйди! Уйди! Уйди!», – и наклоняется, и набирает полные пригоршни снега вместе ещё не до конца замерзшей землёй, и кидает в Петю.
А тот, прикрываясь от комьев, закусив губу, подбирается ближе и хватает её руки.
«Мне только в реку, в реку!», – кричит девушка.
«Ну ты что, ты что. Так же нельзя, нельзя так», – удерживая обезумевшую девушку уговаривает парень.
«Мне некуда идти», – сникает девушка.
Парень поправляет на ней платок, отряхивает пальто и своё, и на ней и вытирает её перемазанные руки, уговаривая, будто рассказывает о том, как сегодня позавтракал, и что будет на обед:
«Есть куда. Я комнату снял. В старой школе. Дрова купил, печка греет. Что смог – всё добыл, ничего. Проживём как-нибудь».
Девушка вяло сопротивляется, спорит, что ему с ней никак нельзя, потому что она и так – позор.
Но парень уже увлекает её за собой.
– Когда в тех бараках школа была, даже старики не помнили. Переделали как будто в общежитие. Там такого сброда хватало.
Когда Петя наконец довёл Гелю до комнаты, она от холода уже ничего совсем не чувствовала. Он суетился, топил буржуйку, рассказывал, что они сейчас чаю выпьют. А если Геля совсем замёрзла, то у него есть спирт. Он у санитарок выкупил.
– Я подумала дурное, – глядя на сцепленные перед собой пальцы, будет рассказывать тихо Геля. – Петя-то давно неровно ко мне дышал, но и подойти боялся. А тут – такой случай. И я уже всё равно – порченная. Да ещё и под судом. Мол, никуда не денусь. И я вот так кофту стаскивать начала, а он глаза выпучил, подскочил, злится, шепчет: «Ну ты что, ты что?! Так нельзя же!».
Суд был перед самым Новым годом. Гелю оправдали. Но Пете пришлось туго. Он продал всё, что только мог продать. Бегал по судам и кабинетам, собирал бумажки, ездил в областной центр. Печать на Геле – воровки и шлюхи, соблазнившей семейного человека, – осталась.
В общежитии Геля рыдала до икоты. Она говорила и говорила, как заведенная, что ей конец. Никто не возьмёт на работу. И что мать даже близко не подошла к суду. Что она – абсолютно, совершенно конченный человек
– И я уже рыдать устала, а он мне вдруг – давай поженимся? Я сижу, икаю, представляешь? – Ангелия Ивановна завертит головой и будет улыбаться.
Петя уверял, что он и пальцем Гелю не тронет. Что, мол, зачем же так, без любви. А Геля думала, что по любви у неё уже было, а вот ничего хорошего из этого не вышло.
Они жили трудно. Петя хватался за любую работу, Гелю никуда не брали, как и следовало ожидать. Иногда перепадал случайный заработок. А потом Геля забеременела и немного оттаяла. Она никак не могла полюбить Петю, как женщина может любить мужчину. А Петя был готов быть рядом, не взирая ни на что. Но ребёночек, который уже толкался в животе, новая жизнь вдруг внезапно будто оживили помертвевшую Гелю. И примирили с тем, что жизнь её пошла совсем не так, как ей мечталось. Пусть муж нелюбимый, но такого – поищи. Не пьёт, любит, заботится, чего ещё надо?! А будет ребёночек, перетерпится. Про слюбится Геля и не думала.
– Осень уже была. Мне уже недолго оставалось ребёнка носить. А осень такая выдалась – то снег, то дождь, то дождь со снегом. Холод собачий. Печка всё время грозилась развалиться. Дрова экономили – прямо, как хлеб в войну.
С крыши капало давно. Да всё недосуг было забраться на чердак, проверить. Петя работал день и ночь.
Когда проломилась подгнившая доска, потекло. И потекло на дрова, и на пол, и печке перепало. Геля заметалась и подумать толком не успела, полезла на чердак.
– А там сугроб, представляешь?
Геля, не раздумывая, метнулась к сугробу, провалилась ногой в гнилую доску, а следом и полтела ушло.
Петя нашёл Гелю без сознания. Исцарапанную гвоздём и обломком доски, застрявшей в прохудившейся крыше.
– Он меня на руках! Сам на руках с чердака спускал. И на себе тащил Бог знает сколько километров до дороги. И потом – по дороге. Я так-то не маленькая, а тут – тяжёлая же. И он тащил и тащил. А худой был – жуть! – всплеснёт руками Ангелия Ивановна и приложит их смешно к щекам. – В чём душа только держалась.
И вам живо представится та дорога, петляющая, обрывающаяся, западающая то на одну, то на другую сторону. Дорога, которая, будто пьяный, не соображающий толком направления, сомневается в том, что она вообще проложена правильно. И чудо из чудес, заплутавший какой-то водила на грузовике, который не бросил, довёз. И Петя, абсолютно посеревший Петя, с жуткой болезненной испариной и с дрожащими руками.
Ребёночка спасти не удалось. Как и оставить им надежды на будущих детей. Сломаны были нога и позвоночник в двух местах. «Как только жива осталась?» – рассуждали санитарки, соседки по палате, медсёстры. От царапин началось заражение, и Геля болела очень долго.
И думала, что ей надо уходить от Пети, потому что он этого не заслужил, конечно. Её, порченую, позорную, а теперь и вовсе никуда не годную женщину.
А он приходил. И весь персонал его уже знал, и все ему шли навстречу, когда он робко что-нибудь просил для Гели.
Он садился около неё. Смешной, обросший без Гелиных стрижек. В своих наивных очках. Сжимал её пальцы, прижимался щекой к ним и бормотал:
«Гелюшка, ангел, любимая, я так боялся тебя потерять. Ты не бойся. Ты ничего не бойся только».
А Геля смотрела на него, временами такого смешного, нелепого, совсем не сказочного принца, и не могла себе представить: как он смог её столько тащить на себе?
И нежность, и тепло, и что-то ещё, необыкновенное, странное, поселялось в её душе.
– А вы говорите, что вам любовь ведома, – будет улыбаться Ангелия Ивановна. – Куда там Ромео с Джульеттой. Мне жизни не хватит, чтобы израсходовать всю свою любовь к Пете.
И, возможно, вы, погружённый в это повествование, вдруг некстати ляпнете:
– Подождите. А дети? У вас же есть дети!
И Ангелия Ивановна не станет сердиться или закатывать глаза. Она расскажет, как жить им с Петей в родных краях стало хуже, чем прежде.
– Люди, такая уж природа человеческая, – будет рассуждать Ангелия Ивановна, – а слухи о нас такие ходили, что можно было бы кино снимать. И проклята, мол, я. А теперь вот и на Петю проклятье распространилась, – будет смеяться Ангелия Ивановна.
– И мы с Петей уехали. В Ленинград. У него тут тётка после смерти мужа совсем одна осталась. И ей радость, и для нас – новая жизнь.
У Пети от нахлынувшей на него Гелиной любви будто крылья отросли. Он окончил институт заочно, работал – всё для любимой Гелюшки.
А там стал замечать, как тоскует Геля. Вот, например, идёт мамочка с малышом за руку, а у Гели брови сходятся, губы ползут вниз, даже нос становится унылым. Или мимо сада, где детишек выводят парами на прогулку, тут уж вообще глаза на мокром месте. И стал Петя потихоньку рассуждать о том, что и теперь много сирот или брошенных детей. И они думали-думали и надумали.
– Вот первых взяли, – уперев одну руку в крутой бок, а второй держась за подбородок, будет вспоминать Ангелия Ивановна. – Это мы Машеньку с Мишенькой взяли. А потом уж, через год, у нас совсем махонький появился, Серёженька, – и сядет, вздохнёт Ангелия Ивановна. – Но в те времена не то, что нынче. Сейчас как будто правильно деток брать, даже и больных. А тогда соседи шептались, вроде в лицо и не осуждают, но носы воротят. Вот мы сюда и перебрались. Тут уж к нам Вася прибился, сирота при живой матери. Так и осчастливил и сподобил Господь стать родителями.
Если посчастливиться побывать вам на той кухне, отведать восхитительных булок с маком и услышать эту историю, то совсем иначе станете вы смотреть на эту пару. И перестанете замечать лысину и округлость Петра Алексеевича. Будто перед вами стоит не пожилой мужчина, а Петя, худой, в круглых очках, похожий на революционного студента юноша.
Светлана Шевченко
Редактор Юлия Науанова
