Горькими словами обличал робкого офицерика, служившего в войсках безруких архитекторов: замок из кубиков был пасмурен и дик. Славного русского инвалида клеймил мямлей, «нирыбойнимясой», космополитом и иностранным агентом, и, почему-то, ябедой. Руки, когда-то выкрученные из офицерика, теперь на глазах вояки вкручивал какому-то незнакомому прохиндею, однако, и здесь офицерик показывал себя верным последователем испанского квиетизма и неуклюже, про себя, цитировал «Духовный путеводитель». Тогда набегала опричнина, подпоясанная хлябенькими мыслишками, подряжались искусные держиморды, первосортные изверги, и уже скоро издалека звучал неуклюжий альт признаний в своеобычности, но вот замок, мрачен и дик, стоял нетронутым как взволнованное напоминание о том, что игрища когда-то были другими. И поздними вечерами весь яд выливался в подкроватную пропасть, все клинки затуплялись мгновенно, все волки наряжались овцами. Держиморды разленивались, доедали последнего поросёнка, начинали кичиться недееспособностью, просили милостыню в тени огромного замка, готической мясорубки. Затолканный и затурканный гамлет, до этого прозябавший в должности ленивого статиста, выбирался теперь на свет ночника, предписанный ему целибат сменялся искусным жужжанием изумрудных жуков, там что-то, мол, открывалось. В этом метельном мельтешении отыскивались изрядные окаменелости, торчащие мослы изъеденных молью мамонтов. Там был, например, щербатый юноша, в шумных празднествах выбирающий оголтелость своей тишины, ни сват, ни брат, внештатный родственник вашего околотка, чуравшийся временами людей, временами своей нелюдимости, все, как водится, замеченный завтра, ушедший вчера. Обрубленные ветви, гуртом сваленные, лежали рядом с ним, проходившие мимо оглядывались неодобрительно, ерничали, эка невидаль, и не лень ведь таскать за собой такое, ну не стал ты дипломатом, что с того, я быть может тоже балериной не стала, не порчу же людям праздник, так и познакомились: подошел, спросил, дело ведь не в балерине, и даже не в дипломате, ответил. Его просили рассказать, а в чем собственно дело, он что-то бесплотно мямлил, распускал розоватые отблески, неумело осиял собой никогда не высказанное. Он собою смятение слова являл, вырождение литературных героев кормил хорошо прожеванными кусками предвечернего солнца. Обычно муженьки отбегали от него по девять раз, пока матроны чинно отходили, он смотрел: маленький мальчик восторженно бился в чреве только что высказанного: нравилось преодолевать пресловутость полости (в других местах: клетки навырост). Маломощными руками уводил мальчика в темные комнаты на репрезентацию своей кисты. Я - портретист сердцевины, признавался он, разложи свое хрупкое тельце пустошью росстаней, давай поиграем. Мальчик не понимал сказанного, ему больше нравилась музыка слов: нотный стан замаран полностью. Не знаю, как у него получалось, но над изумрудной гладью наворачивались дымные корабли: 'Рать беотийских мужей предводили на бой воеводы...',- и рассказывались истории. Давка музейных откровений. Уволенные из презервации утверждались в своей обрюзглости опустевшие города. Однако, мальчику грезилось большее. Там в постоянном повествовании случился и замок, мастера фортификационных сооружений, безрукого офицерика, ставшего затем мямлей, «нирыбойнимясой», ябедой. Мальчику сильно досталось, что ушел в темные комнаты с незнакомцем, ни сватом, ни братом. Матроны же уверяли, что в глаза не видели щербатого юношу, не ставшего дипломатом, носившего с собой обрубленные ветви своего дерева. Муженьки помалкивали.