Правду говорят, что сердце матери способно простить любую обиду, а уж сердце любящей бабушки… Ох, правду говорят люди!
Женщина поднялась, поставила лапти у входной двери, и, примостившись на жесткой лавке, незаметно задремала.
Неспокойный сон Марьи нарушило осторожное постукиванье в дверь.
– Ты, Федор? – хрипловатым спросонья голосом спросила она.
– А кто же, – послышался знакомый голос, и Федор вошел в избу. – Буди Ваньку, да пойдем мы.
– Встаю, – раздался голос внука. – Сейчас я, – через минуту, сладостно позевывая, он вышел из комнатушки.
Марья налила им вчерашнего, чуть теплого чаю и, подождав, когда они закончат более чем скромную трапезу, вышла следом на крыльцо, щурясь от ослепительно–яркого, но по осеннему холодного солнца.
– Ну, пошли мы, – Федор направился первым, а Ванька, задержавшись на минутку, подошел к Марье и, неловко обняв, уткнулся ей в худенькое плечо. – Мы вернемся, баб, – и, засмущавшись своей слабости, бросился по хрустящей измороси за факторщиком.
– С Богом, – беззвучно прошептала женщина и долго стояла на крыльце, глядя вслед удаляющимся фигуркам.
Притаившаяся, голубоватая пелена приподнялась над покрытой инеем, пожухлой травой и, немного повисев в морозном воздухе, опустилась обратно.
Ванька, не спеша вышагивая впереди грузноватого Федора, не представлял, как он увидит мертвого деда. Ну, не укладывалось это в его сознании. Пусть даже не деда, а то, что от него осталось и, чем ближе они подходили к валуну, тем сильнее колотилось сердечко мальчугана.
– Вот он, каменюка этот, за которым мы скрывались, – почему–то прошептал он, обернувшись и указывая на огромный валун, чудом цеплявшийся за каменистый берег, а подойдя ближе, заговорил в полный голос:
– А вот и ямка, в которой меня дед собой накрыл. А где же дед? – он недоуменно огляделся вокруг. – Он же вот, туточки остался лежать, – Ванька растерянно смотрел на Федора, который удивился не менее мальчонки. Небольшое пространство, покрытое черными подпалинами от берега до леса, было пусто, а далее, за рекой, до самого горизонта темнело мрачное пятно безжизненной тайги.
– Куды же он запропастился? – бормотал Федор. – Ладно, кости дикий зверь растащил, но хотя бы тряпки от одежи должны остаться, опять же сапоги. Конечно, росомахе все едино, что жрать, но гвоздики, коими подошву прибивают... А вы точно здеся были? – обратился он к Ваньке.
– Точно, – Ванюшка вскочил. – А может зверь его в тайгу, подальше уволок. Ты посиди, а я сбегаю, гляну.
– Стой, пострел! – Федор остановил его резким окликом. – Никуда ты не пойдешь. Еще ты пропадешь, так меня Марья, бабка твоя, без соли сожрет и не подавится! Все! Сейчас передохнем, да обратно возвращаться будем. Посиди, а я дровишек для костра гляну.
Марья, словно никуда и не уходила за время их отсутствия, встретила их на крыльце.
– Как? – шевельнулись ее губы. – Схоронили Кузю? – она с ужасом переводила взгляд с одного на другого. Ванюшка молча проскользнул в избу, а Федор, пряча глаза, отрицательно покачал головой.
– Прости, Марья. Не сыскали мы его.
– Бозецки, – простонала женщина и, покачнувшись, ухватилась за дверной косяк. – Ницего? Но, как зе так?
– Ничего, – отчеканил Федор и, круто развернувшись, добавил. – Завтра собаку Ваньке приведу, чтоб дурь его маленько сбить. Есть у меня хороший, шустрый кобелек лайки, молодой, но в самый раз на соболя сгодится. Пущай натаскивает, да к промысловому делу приспособляется! Один мужик у тебя остался. Один, – уточнил он и, немного постояв, направился к своему дому.
Шли годы. Ванька, окреп, вытянулся и был весьма привлекательным парнем, если бы не одно но! Боясь перепугать соседских ребятишек и вызвать ненужные кривотолки и сплетни у любопытных женщин своим обезображенным, да что там говорить, изуродованным до неузнаваемости лицом, он крайне редко появлялся на единственной улочке небольшого поселения. Ванька предпочитал уединение и тайгу. Федор, как и обещал, подарил Ванюшке умного кобелька, которого паренек окрестил Шустриком, а так же принес ему широкие лыжи, подбитые снизу оленьей шкурой. Парень, в сопровождении верного пса пропадал в тайге, а долгими, зимними вечерами просиживал у Федора, постигая науку промысловой охоты. А в теплые весенние деньки они с Марьей, стараясь не отходить далеко от небольшого села, бродили по тайге, собирая различные лечебные травы.
– Вот это от хвори горяцецной, а это от сыпи козной, а вот эта…, – она бережно срывая, показывала внуку каждую травинку, подробно объясняя назначение и применение лесного лекарства.
– Баб, откуда ты все знаешь? – изумлялся Ванька, когда они вечерами развешивали пучки ароматно–пахнувших трав по избе.
– Так, Кузя всему обуцил, дед твой, – словоохотливо поясняла Марья. – Он по этому делу больсой знаток был. А его науцил друзок, Семен, – и бабка прикусывала язык, боясь сболтнуть лишнего.
– Это Семен, который с дедом в избушке жил и которого медведь задрал? Мне дед про него много сказывал. Баб, а далеко эта избушка? Вот бы сходить туда!
– Ницево не знаю, – монотонно отвечала Марья, проклиная себя за излишне болтливый язык. – А про избуску забудь. Пока я зивая, дазе и думать не смей!
– Ба–аб, ну расскажи, – плаксиво тянул великовозрастный внук, стараясь разжалобить добрейшую бабку.
– Нет! – резко отвечала Марья. – Иди луцсе, дров наруби, вон, в избе все выстыло!
Тогда Ванька, сгорая от естественного любопытства, принялся донимать более словоохотливого Федора и, в конце концов добился своего.
– Там, за камнем, у которого мы были, помнишь? – краснея от стыда, что нарушает данное Марье слово, сдержанно объяснял Федор. – Вниз пройдешь еще верст двадцать и с излучины увидишь скалу с крестом наверху, а рядом и стоит избушка. Вот тама они и жили, дед твой со своими сотоварищами. Макарка еще был, так он со скалы сорвался, а где Кузьма его схоронил, про то мне неведомо. Смотри, Ванька, не дай Бог ты бабке своей проболтаешься, что я тебе сказывал, то меня она точно прибьет, а тебя веревкой намертво привяжет и ни на шаг от тебя не отпустит! Понял? Повремени, покуда. Смотри, она у тебя бабка сурьезная, не зря ее мужики уважают!
– Да понял я, дядька, понял, – Ванька, погруженный в свои мысли, нетерпеливо ерзал на месте, не обращая внимания на озабоченный и настороженный взгляд Федора.
– Не нарушай слова мужицкого. Еще Кузьма сказывал, что там, в тех местах золотая жила залегает. Но так он ее и не сыскал, – Федор сокрушенно развел руками
– Что за золотая жила? – Ванюшка уставился на факторщика единственным глазом. – Расскажи, дядька Федор, а то говорят про эту жилу, а что это такое?
– Э–э, паря, – протянул Федор. – Сдается мне, что ты и золота–то в глаза не видывал. Вот, погляди, – он вышел и, возвратившись через минуту, положил перед Ванькой два небольших самородка. – Вот, из последков, что Кузьма с ручьев притащил. С ним–то я рассчитался, а это себе оставил на черный день. А жила, это, братец, жила! Она залегает в таких местах, и чтобы сыскать ее, много трудов и стараний приложить требуется. Увидишь, сразу поймешь, что это она!
– Значит, говоришь, жила ента самая в тех местах пролегает, где дед мой в ручьях золото намывал? – Ванюшка задумался, пристально рассматривая небольшие кусочки драгоценного металла.
– Так не я, а Кузьма так говорил. А ты больше молчи, но, думай, – многозначительно ответил Федор и вышел, Чтобы вновь припрятать камни в тайник.
А весной Федор умер. Внезапно и неожиданно.
Со дня на день должен был приехать пристав, поэтому Марья с утра заполняла журнал, делая заключительные подсчеты, а Федор возился рядом, увязывая и упаковывая шкурки.
– Ну и ладушки, – прогудел он, закончив с последней связкой. – Пущай теперча приезжает, у нас все готово. Айда в избу, чайку попьем, – Федор шагнул к воротам, но неожиданно покачнулся и, повернул к Марье перекошенное гримасой лицо.
– Ты цево розу мне корчис, – спокойно произнесла женщина, сладостно потягиваясь и поднимаясь из–за стола.
– Все, кажись, Машка, – с трудом разжимая посиневшие губы, прохрипел Федор и грохнулся на земляной пол.
– Федор! Федька! – отчаянно закричала Марья и опрометью бросилась со склада.
Смеркалось. Ванька, легко скользя по накатанной лыжне и с трудом сдерживая переполнявшую его радость, спешил домой. Сегодня, при активной подмоге верного Пострела, горделиво трусившего впереди, он таки добыл первого соболя.
– Сейчас придем, перекусим, а потом бабка будет учить меня, как шкурку до ума доводить, – вполголоса выговаривал он остановившемуся псу, который тревожно подвывая с беспокойством закрутился на месте. – Чего встал? Вон, окошки нашей избы светятся. Давай, вперед!
У порога Ванька обил лыжи от налипшего снега, воткнул их задниками в снег и, ощупав в заплечном мешке тушку зверька, шагнул в избу.
– Баб, – он скинул мешок и, вытащив из него соболя, осторожно положил его на лавку. – Вот, – он замер в ожидании естественной в таком случае похвалы.
– Нынце Федька умер, – Марья повернула к нему заплаканное лицо.
– Как, умер? – ошеломленно прошептал Ванька, чувствуя, как подкосились его ноги.
– Так и умер, – просто и спокойно ответила женщина. – Упал и все! Завтра хоронить будем. Ох, – охнула Марья и горестно покачала головой. – Завтра есе пристав долзен приехать. Все в одну куцу! – она тяжело вздохнула и принялась накрывать на стол. – Поес, да спи лозись, а со скуркой я разберусь сама. Все равно ноць не спать.
Похоронив Федора, после более, чем скромных поминок, несколько артельщиков собрались на площадке перед домом уже бывшего факторщика, а когда вышла Марья, их взоры с надеждой и любопытством устремились на нее.
– Цто вы на меня смотрите? – устало произнесла женщина, и облокотясь на потемневшие перильца обвела взглядом мужиков. – Давайте вместе ресать, как дальсе зить будем! А, вон, – она указала на реку, где вдалеке показалась вереница приближающихся нарт. – Сецас и ресим!
Постаревший, сильно сдавший и обрюзгший Василь Митрофаныч приехал не один. Кроме пятерых, сопровождавших его низших чинов, в сторонке, недоверчиво поглядывая на окружившие их, бородатые и мрачные лица, робко переминались на довольно крепком морозце, еще четверо. Трое мужчин и одна женщина.
Рассеянно выслушав новость о кончине Федора, пристав, не глядя на Марью, прошамкал, лениво раздвигая толстые губы:
– Знать, времечко Федькино вышло, помяни Господь его грешную душу. Погрешил упокойничек не мало, да ладно, о мертвых или хорошо, или ничего. Давай переходить к делам нашим насущным, – и он, удостоив Марью царственным взглядом, небрежно кивнул в сторону приехавших:
– Размести моих людей в тепло, да покорми посытнее, а то мы завтра далее тронемся, – обратился он к женщине. – И этих куда–нибудь определи, пожрать дай, да одежонку им какую–нибудь присмотреть надобно, а то они сдохнут раньше времени. А тебе за них ответ держать! Тебе, тебе, – он величественно покивал крупной головой. – Моих в избу давай, а эти покуда в сарае посидят, для них дело привычное, а потом определишься, куда их расселить. Айда в тепло, – и он первым шагнул во флигель.
Выпив привезенную с собой внушительную чарку водки и утолив первый голод, Василь Митрофаныч осоловел окончательно и, с трудом раздирая слипающиеся глаза, заговорил, перескакивая с одного на другое:
– Ну, Марья, не знаю, как тебя по отчеству, принимай факторию, – и усмехнулся, заметив несколько испуганный взгляд женщины. – А кого я еще окромя тебя поставлю? Ты грамоте обучена, да и натаскал тебя Федька за эти годы нашему делу, объяснил, что да как. Я правильно говорю, – он пристально посмотрел на молчавшую Марью и она, прекрасно понимая, что тот имел ввиду, покорно кивнула головой. – Вот, хорошо, что понимаешь, объяснять не придется. В государстве расейском ныне творится невесть что, – продолжал Василич Митрофаныч. – Народишко, голодранцы всякие, вона, как эти, – он кивнул головой в сторону сарая, – бунтуют супротив царя–батюшки, свободы захотели, да землицу им подавай! Это я к тому, чтобы держала ты их в жестких рукавицах, а ежели крамолу какую учинять вздумают, да народ к бунту подбивать, то сразу мне докладай, а я их быстро на каторгу определю. Пущай Николай Александрычу, царю нашему денно и нощно молются, что на поселение их определил, а не в каторгу отправил. Хотя, оно и здеся похуже каторги будет, – пристав на минутку замолчал.– А у тебя нет таковских, ненадежных? – он подозрительно покосился на Марью. – А то давай, мы их сразу с собой захватим!
– Да, откуда здесь ненадезные, – отмахнулась Марья. – Мы не знаем, цто там творитца, там, далеко, – она неопределенно кивнула головой, не имея малейшего представления, где это там, «далеко». – Только от вас цто–то узнаем, да от тунгусов коцевых, которые по разным факториям ездят.
– Ладно, – пристав зевнул, широко открыв рот, и поднялся. – Пойду, вздремну, а ты распорядись, чтобы привезенный товар разгрузили, а пушнину мы завтра заберем и дальше подадимся. А тебе бы лучше сюда, в Федькин дом переселиться, а в свою хибарку пришлых запустить. Пущай они там кучкой сидят и тебе спокойней и фактория под присмотром.
– Надо подумать, – задумчиво ответила Марья.
– Смотри, а то ведь поди, разберись, что у этих смутьянов в головах деется, – Василь Митрофаныч перекрестился и прошел в комнатушку.
Наутро, когда они загрузили нарты связками с пушниной, пристав подошел к Марье и, отозвав ее в сторонку, приглушенно заговорил:
– Ты, Машка, поглядывай здесь, потому, как смутные времена наступают, непонятные. Народ работать не хочет, бегают по улицам с красными флагами, да несут какую–то околесицу, а что несут и сами толком не знают. У вас–то здесь поспокойнее, но чую, что и сюда эта зараза доберется. Скажу тебе по секрету, что вряд ли мы с тобой больше увидимся, стар я стал для таких поездок, и чую, что недолго мне осталось в приставах ходить. Так что прощевай и не поминай лихом, – он, кряхтя, уселся в легкие санки с впряженной в них парой оленей..
– А с этими, с прислыми мне цто делать? – отчаянно выкрикнула Марья вслед удалявшимся нартам.
– Сама реша–ай! – донеслось до женщины. – Теперь ты тут хозяйка!
Проводив обоз с гостями, Марья направилась к себе домой, надеясь застать там Ваньку и посоветоваться с ним насчет переезда во флигель.
«Конецно, пристав прав, – размышляла она. – Изба у нас обзитая, опять зе припасами можем поделица на первое время, а там весна, полегце им будет. Вот с зенсиной как быть. Одна, да с тремя музиками. Ванька! – крикнула она, входя в помещение. – Ванюска, ты дома? Вот постреленок, ни минутки в избе не сидит! Ладно, – осенило ее внезапное решение. – Здесь будет зить зенсина, а музиков мы поселим в цуме. Он зе пустой, а там и скурка есть, и посуда. Пусть зивут, а замерзнут, придут в избу греца, – от такого простого решения она немного повеселела. – Сецас пойду, расселю их, а там пусть сами разбираюца.
Когда она вошла в сарайку, приезжие оживленно переговаривались между собой, но при ее появлении, настороженно притихли.
– Ну, сто, – Марья кинула головой и пристально посмотрела на невысокую женщину, укутанную в старенькую, пуховую шаль. – Посли, буду вас на постой определять. Здеся нельзя зить. Холодно, – кратко пояснила она. Женщина поднялась первой, а за ней шагнули остальные. Возле крыльца своей избы, Марья, жестом остановила мужиков:
– Я сецас, – и кивком головы пригласила молодую женщину, а может и старую, в дом. Та робко вошла в натопленную с вечера комнатушку и, неуверенно присела на лавку.
– Раздевайся, а я музиков провозу и приду.
Она прошла в небольшой, холодный чуланчик, сняла с крюка увесистый кусок оленины, затем, немного подумав, прихватила мешочек сухарей и, насыпав в берестяную плошку буроватой соли, вышла на улицу.
– Посли, – коротко приказала она, направляясь к чуму, который ее отец поставил на задах, в десяти метрах от дома. – Вот, – Марья откинула заиндевевший полог и, войдя в чум, положила провизию возле остывшего очага. – Кусать есть, скура олеска, цтобы ноцью укрытца есть, цаска, ложка, топор. Дрова там, – женщина кивнула в сторону леса. – Скора тепло придет, а там хоросо будет. Рузье дам и лызи. Зивите! – и, отдав кой–какие необходимые распоряжения, она вышла.
Когда Марья вернулась домой, женщина, оказавшаяся худенькой девушкой, скинув с себя куцее пальтишко и жмурясь от удовольствия, грела озябшие ладони о теплые бока печки. Хозяйка внимательно посмотрела на незваную гостью, скептически хмыкнула, оценив ее вытянутую кофтенку, застиранное платьице, а затем перевела взгляд на полуразвалившиеся боты и снова скрылась в чулане. Разыскав там старенькие оленьи пимы, которыми она давно не носила и, сняв со стены оленью безрукавку, Марья протянула девушке.
– Это, мне? – покраснев, она удивленно распахнула огромные, синие глаза.
– Тебе, – кивнула женщина. – Там, – она кивнула головой за занавеску, переоденься, да кормить тебя буду.
Девушка смущенно покраснела и скрылась за занавеской.
Марья налила глухариной похлебки, накрошила туда сухарей и, подперев щеку ладонью, с жалостью смотрела, как гостья, давясь и почти не жуя, заглатывает горячую пищу. Когда она насытилась, Марья коротко потребовала:
– Рассказывай! Меня зовут Марья, а тебя?
– Катерина, – робко произнесла девушка и, внезапно разрыдалась.
– Ну, не плац, – успокаивающе пробормотала Марья и, пересев поближе, обняла девушку за плечи. – Успокойся, тебя здесь никто не обидит. Говори. Долзна я знать, кого в дом пустила.
– Я в соседней деревне два года жила, в прислугах у старого барина, – всхлипывая, заговорила Катерина. – Поначалу ласковый был, грамоте обучал, а когда на втором году молодая хозяйка уехала в город, он меня ссильнича–ал! – девушка снова зашлась в безудержном плаче. – Барин меня в чулан запер, чтобы барыня брюхо мово не видела, а когда я опросталася, так он ребятенка, сыночка мово отобрал, да в город, к кормилице отправил, а меня на кухню определил, чтобы я ему на глаза не попадалася. Я помыкалась, помыкалась, да сбежала в ентот самый город, сынка свово разыскать, иду по улице, а там эти, – она неопределенно кивнула головой, но Марья прекрасно поняла, о ком идет речь. – Бегут по улице с красными флагами, а за ними солдаты. Ну, похватали всех и меня с ними тоже определили в каталажку. Полгода, почитай, промурыжили, а потом сюда привезли, – тяжело вздохнув, закончила Катерина свое горестное повествование и замолчала.
– А сколь тебе солнц? – прервала Марья гнетущую паузу и, поймав недоуменный взгляд Катерины, пояснила, как могла, по–своему. Она положила руку себе на грудь и проговорила: – Я – Марья и мне много солнц. Старая я узе! А тебе?
– А–а, – Катерина понимающе закивала головой. – Так восемнадцать годков мне сполнилось. А когда мамка с тятькой померли, мне было шестнадцать годков, так я в прислуги и подалась.
– Ваньке, внуцку моему скоро семнадцать солнц будет. Сатаеца где–то по тайге, задумчиво проговорила Марья. – Говорис, грамоте ты обуцена?
– Да–да, – утвердительно заговорила Катерина. – Считать могу и писать маненько. Читаю получше, а писать, – сожалеюще вздохнула Катерина.
– В помосницы ко мне пойдес, на факторию, – коротко и веско промолвила Марья. – Нецего тебе с этими варнаками друзбу водить. Там на фактрии, особой грамоты не требуеца, а пуснинка я смотреть буду, покуда ты не привыкнес. Лозись, отдыхай, а я побегу, – она встала, накинула меховую кухлянку, но в дверях остановила и, обернувшись, внимательно посмотрела на девушку:
– А музицка тебе надо присмотреть. Молодая ты есе, тязело тебе без музицка будет в тайге, да и на факторию народец разный приезяет.
– Ни за что! – твердо ответила Катерина, вспомнив дряблое тело барина, его слюнявые, безвольные губы и трясущиеся руки. – Не надо мне мужика! Обойдусь! А сунутся, так вон! – она кинула на ружье, стоявшее в углу.
– Ладно, об этом позе поговорим. Запрись покрепце и никому не открывай. Придет Ванька, внуцок, так ты ему церез дверь скази, цто бабка у Федора и цтобы он туда безал. Смотри, дверь не открывай.
– А почему не открывать? – Катерина с трудом распахнула слипавшиеся глаза.
– Узнаес, – коротко ответила Марья и вышла, а Катерина рухнула на жесткую постель и блаженно закрыла глаза.
Девушка проснулась от отчетливого звука шагов снаружи и затаилась, натянув одеяло до самого подбородка, со страхом вглядываясь в густую синеву за окошком. Затем послышался стук в дверь.
– Баб! Бабка! Спишь что ли? – раздался хрипловатый голос и в дверь снова застучали.
– Нет Марьи! – дрожащим голосом выкрикнула Катерина. – У Федора она!
– А ты кто такая? – удивленно спросил незнакомый голос. – И что здесь делаешь?
Любопытство пересилило страх и девушка, запалив лампу, стоявшую на столе, осторожно поднесла ее к окну.
– Карау–ул! – истошно завопила она, разглядев в колеблющемся пламени лампы страшное, изуродованное подобие лица. – Караул! – отпрянула в сторону и, поставив лампу на стол, схватила стоявшее ружье. – Застрелю! – уже тише выкрикнула она, слыша удаляющиеся шаги и постепенно успокаиваясь. – Батюшки, – хрипло выдохнула она и, не выпуская ружья из рук, присела на лавку. – Это же внук тетки Марьи, – осенило Катерину. – Так вот почему она просила, чтобы я дверь не отворяла. Да–а, увидишь ненароком такую личину в другом месте, враз сердце остановится, – она напилась воды, задула лампу, вновь улеглась, вздрагивая от каждого шороха и глядя в непроглядную темень широко раскрытыми глазами.
Она задремала лишь под утро и, едва начала проваливаться в тревожный сон, как раздался громкий стук в дверь и послышался голос Марьи:
– Отворяй, Катерина! Это я, Маска присол!
Девушка вскочила и, подбежав на цыпочках к двери, откинула входной засов.
– Напузал тебя ноцью Ванька. Задала я ему, цорту лесному! – кивнув Катерине, она прошла в комнатушку и уселась на лавку. – А тебя зе я просила не подходить к окоску, так нет, сунулась, – Марья поднялась и, пока Катерина одевалась, насовала в печку приготовленных с вечера поленьев и поднесла к ним спичку. Сухие дрова сразу занялись веселым гулом и дружным потрескиванием, а пожилая женщина, поставив на плиту чайник, снова уселась за стол, задумчиво глядя в начинающее сереть окно.
– Тетушка Марья, – Катерина вышла из комнатушки и робко посмотрела на мрачную хозяйку. – А что случилось с Ваней, с вашим внуком? Почему у него такое, – она немного помедлила, подбирая нужное слово, – лицо?
– Страсное лицо? – горько усмехнулась Марья. – Они с дедом, с моим музем Кузей, в больсой позар в тайге попали. Кузя накрыл Ванюску телом, сам погиб, а внуцок…, – она немного помолчала и скорбно добавила, – сама видела цто с ним стало. Целыми днями в тайге пропадает, а ноцью, цтобы людей не пугать, тайком приходит, переноцует, а утром снова в лес безит, Хоросый парень, добрый, а вис, как полуцилось. Люди его боятца, а он от людей безит, – Марья замолчала и, лишь ее прерывистое дыхание указывало на то, как тяжело ей даются страшные воспоминания. – Ладно, посли в факторию, Ваньку узе убезал, а цаю мы и у меня попьем. Внуцок вцера три скурки соболя принес, да куницу добыл, – с тихой гордостью произнесла она, – посли, буду тебя пусному промыслу обуцать.